Саня 1973
Надо же, я собираюсь на свидание и волнуюсь, как юнец. С Иркой все было как-то проще. Комсомольские собрания, комсомольские мероприятия, субботники, комсомольская свадьба. Квартиры своей не было, да почти ничего своего не было. Даже свадьбу мы играли в общаге. А были счастливы, и впереди была целая жизнь.
Я Ирку не винил. Не за что. Муж отправился в хронозадание и не вернулся. Исчез, пропал без вести. Как моряк в старые времена. Ушел в дальний поход за пряностями и пропал вместе с кораблем. Вернется ли? Когда? Ну у жены моряка хоть надежда была, что найдут любимого на острове необитаемом. Или у пиратов выкупят. Из хронопрыжков, если не вернулся в срок, возврата нет. Не бывает. Я? Да, я вернулся. Мне просто повезло.
В квартире до сих пор очень многое напоминало о ней. Об Иринке. Вот эту цветастую занавеску в ванную она повесила, забавный набор для специй на кухне – три поросенка, тоже от нее остался. Сейчас с новым мужем где-то в Сибири, на комсомольской стройке. Живут дружно. Ну и славно.
Я выехал с расчетом прибыть к кинотеатру минут за десять до девяти. По пути заехал за цветами. Цветы попросил купить девчат из овощного. Они-то в этом толк знают.
Я приехал на Новокузнецкую к овощному павильону. Красного «Запорожца» на месте не было – под фонарем стояла старая инвалидка. Сам сторож Егорыч был уже на посту и привычно слушал «голоса». Со времени нашего первого знакомства он, кажется, даже помолодел. Любовь – дело такое, она и старика превращает в юнца. Я подумал, примерил это изречение на себя, хмыкнул.
Егорыч выдал мне букет разноцветных тюльпанов в целлофане, сверху завернутый в газету.
– Оксанка сказала, что для первой свиданки тюльпаны – самое то, – авторитетно изрек ветеран.
– А что с Букашкой? Где машинка? – спросил я, посмотрев на часы.
– В политехе на диагностике, – емко ответил Егорыч.
– Бегает?
– Бегает.
– Гусыня как?
– Жива.
В это время приемник Егорыча вдруг выбрался из помех и разразился анонсом ночной программы. «Сегодня ночью в программе о поп-музыке мы будем слушать восьмой студийный альбом британской рок-группы Пинк Флойд, выпущенный 1 марта 1973 года»…
– Есть забава на Руси – ночью слушать Би-Би-Си, – подмигнул я Егорычу.
Проезжая по Новокузнецкой, я невольно посмотрел в сторону дома – гармошки, где жил человек, познакомивший меня с Егорычем. Вот интересно получается, никакого Шурика в природе не существует. Он – лишь придуманный киногерой. И в квартире этой на седьмом этаже живут совсем другие люди. Но Егорыча я знаю, и продавщиц – веселушек – тоже. Как же сказал генерал Кондратьев – побочные явления континуума?
Я прибыл к кинотеатру «Восход» без десяти девять. Избавил букет от газеты, вышел из машины, подошел к лестнице, закурил. Принюхался. Кажется, с одеколоном я немного переборщил. Посмотрел на афишу. Афиша обещала «Всадник без головы». Производство СССР-Куба. Хороший фильм, и Олег Видов на афише – просто красавец. Но вроде как не комедия. Там человеку голову отрезали. И еще удивило, что народу совсем немного. Обычно к вечернему сеансу у кинотеатра не протолкнуться, а тут…
– Ловчев! Николай! – услышал я за спиной.
Обернулся. Витька Козырев в джинсовом клешеном костюме, в майке с изображением Роденовского мыслителя на груди. Под мышкой у сослуживца – сильно накрашенная девица тоже вся в джинсе.
– Вот, Люсек, познакомься, мой друг Коля, – представил меня Козырев. – Начинали вместе, а он уже подполковник. А че это ты при полном параде, словно в загс собрался?
– Да так… – явление сослуживца меня совершенно не порадовало. – А ты что, тоже в кино?
– Ну да, а ты че, не знал? Все наши сегодня будут, вон уже собираются. А, ну ты же в командировке. У нас же сегодня общий киновыход. Кино про хроноагрегат…
Я еще ничего не понимал, но уже видел своего непосредственного начальника, подходившего к кинотеатру с супругой.
– Ловчев? Хорошо выглядишь, – сказал генерал Кондратьев. – Вот, Козырев, смотри и учись. Вот как должен выглядеть приличный советский человек даже во время культурного отдыха. Костюм, галстук, цветы. А у тебя, одежка какая-то линялая, словно ей полы помыли, бакенбарды торчат, как у обезьяны. У тебя вот мыслитель нарисован на майке. Это тебе намек, что думать больше надо. А ты, Ловчев – молодец. С цветами, девушку ждешь? Это правильно, одобряю. Хватит тебе уже в затворниках…
А к дверям кинотеатра уже поднимались коллеги и сослуживцы. . Причем, не только из нашего хроно, но и изыскатели – сотрудники Ермилина из ИСа. Вон две компашки держатся отдельно. Вечные конкуренты – «Пугачевцы» и «Разинцы», смотрят друг на друга ревниво. «Разинцы» в фаворе, а у «Пугачевцев» сплошные косяки. И еще здесь были мои бывшие коллеги с Лубянки. Чего это нас всех, и на комедию? Благо – билетов покупать не надо. Интересное у меня получается свидание. И будет ли? Что-то Сашеньки не видно.
Минутная стрелка на часах уверенно перевалила на цифру 12, сотрудники прошли в двери кинотеатра, остался только я. И еще какая-то дама тоже стояла под часами и растерянно оглядывалась. Не без труда я узнал в даме нашу библиотекаршу Эмму Михайловну. Блин, оказывается – тоже женщина. Прихорошилась… Ну, постаралась прихорошиться. Платье несколько вызывающих расцветок и юбку можно было и покороче – по моде. Но выглядела лет на семь моложе. А я-то думал, старуха… Тоже кого-то ждет?
Сашенька явилась на десять минут позже после начала сеанса. В короткой юбке по моде, в легкой жакетке. Приняла букет, вдохнула тюльпановой свежести, прижала к груди. Извинилась за опоздание. Обернулась на всхлипы. Это плакала Эмма Михайловна под часами. Саша подошла к ней, что-то сказала, погладила по плечику, дала свой платок. Та утерла слезы и пошла в сторону остановки.
– Не пришел, зараза, – сказала Саша, вернувшись.
– Слушай, может я метнусь, домой ее подвезу. Или давай вот этот букет ей подарим?
– Перебьется, – сказала Сашенька и потянула меня к дверям кинотеатра.
В фойе я предложил потихоньку пройти на свои места во время киножурнала, но Сашенька решительно воспротивилась!
– Как потихоньку? А цветы? А туфли на каблуке! А для кого я красилась полчаса?! Нет, Ловчев, мы войдем в зал под руку, когда включат свет, и всех поразим. Самая прекрасная дама и самый галантный кавалер. А пока угощайте даму мороженым. Я люблю шоколадный пломбир!
Едва погас свет, на экране появился Шурик. Он лежал на полу и смотрел на свою руку. И рука его почему-то сильно испугала…
Фильм меня потряс! Комедия – супер! Но я не смеялся. Сашенька рядом заливалась звонким смехом, весь зал сотрясался от хохота, а я лишь изображал улыбку. Мне было не до смеха. Фильм назывался «Иван Васильевич меняет профессию». На экране был он, Шурик. Александр Сергеевич Тимофеев, но уже не блондин – брюнет. И явно повзрослевший. Зина тоже была. Шикарная и стервозная. И жили они в той же квартире на Новокузнецкой, там все большей частью и происходило. Но… Но дома, прямо в квартире у него стояла на столе она, машина времени. Хроноагрегат. Не в гараже на окраине Москвы, а вот прям дома, почти в центре. Я пригляделся. Ну, не совсем она, конечно. Видно, что не настоящая. Антенны какие-то дурацкие, колбы, панель управления совсем другая. И Иван Грозный в исполнении Яковлева на реального Грозного, которого я видел там, на конюшне, когда отправился за Райкиным, совсем не был похож. Но…
После фильма я повез Сашеньку домой в Сокольники. Она без конца щебетала, обсуждая подробности просмотренной киноленты. По всему, была от нее в восторге. А я ей поддакивал, сам же лихорадочно думал. Что это было? Про машину времени сняли кино. Зачем? С какой целью?
– Ну вот и мой дом, – сказала Сашенька, указывая на многоэтажку, возвышавшуюся над малоэтажной застройкой.
Я спохватился и с запозданием предложил съездить куда-нибудь в ресторан поужинать.
– Поздно уже, – улыбнулась она.
И не понятно, то ли поздно по времени, то ли сразу надо было даму на ужин приглашать.
– Для первого свидания вполне достаточно, – утонила Сашенька. – А мне сегодня надо хорошенько выспаться.
Она забрала цветы, наклонилась ко мне и легонько коснулась губами щеки.
– Пока, Коленька, спасибо за тюльпаны. А вы знаете, что когда-то клубни тюльпанов ценились на вес золота?
Она пошла к подъезду. Вся такая стройная и красивая. У двери становилась, обернулась и помахала мне букетом. А я еще долго стоял у машины и смотрел на светившиеся окна и лоджии московской многоэтажки. И ругал себя, что не назначил следующего свидания. Хотя бы на том же месте, в тот же час.
Но нет, у меня всего три дня на подготовку к хронопрыжку. И это – мало. Очень мало. Не до свиданок…
Глава 7. Саня дома
Саня срезу поставила цветы в вазу, подошла к окну, посмотрела вниз. Ловчев все еще стоял у своей «Волги» и смотрел вверх. Пытался угадать ее окна?
Смешной он. Робкий какой-то, хоть и подполковник. И слишком серьезный. Ну разве можно с таким серьезным видом смотреть комедию? Пусть и про машину времени. И в гости на чай не напрашивался. Ведь хотел в гости, Саня по глазам видела – хотел, а не попросился. Нет, она бы и не позвала. Сегодня – не позвала. Во-первых, это их первое свидание, не все же сразу. Во-вторых, … Ей, действительно, сегодня нужно хорошенько выспаться. Завтра – прыжок. И задание не из легких. Так что этот спецкинопоказ очень кстати пришелся. Хоть посмеялась.
Сегодняшняя комедия «Иван Васильевич меняет профессию» Сане понравилась. В отличие от «Кавказской пленницы» того же режиссера Гайдая. Нет, та тоже была смешная. И все вроде там хорошо было, кроме Нины. Точнее – актрисы Варлей. Варлейка Саньке не понравилась. Потому что это не Варлейка – спортсменка, комсомолка и просто красавица. А она – Сашенька! Это она – КМС по стрельбе, и по самбо у нее разряд! И на камне она бы еще лучше твист сплясала!
Саня проводила глазами отъехавшую «Волгу» повернулась к зеркалу. Полюбовалась на себя. Действительно – красавица! Почему там, в прошлом, за нее готовы жизнь отдать, едва увидят, на пистолетах стреляются, на саблях рубятся. А здесь…
Саня посмотрела на пустой диван. Вот и «диванный Вася» от нее сбежал. Вот ему-то чего не хватало? С утра, не умываясь – на любимый диван. С трехлитровой банкой пива перед теликом. И так на весь день. Смотрел даже «Сельский час». Вечером – в кино или в театр. Потом – в ресторан. Все за ее счет, платила всегда она. Вася не возражал, Вася вечно «был на мели». Нет, официально Вася не сбежал, а ушел в рейс. Он ведь шкипер. Не капитан, а шкипер, хотя носил капитанскую бородку, фуражку с крабом и курил трубку. И не плавал, а ходил. Вот и ушел на самоходной барже до Каспия с какими-то металлоконструкциями. Там разгрузка, погрузка и обратно против течения. Обещал, что весь рейс не больше, чем на два месяца. Что будет звонить с каждой пристани. Потом вернется с арбузами. Врет. Не позвонил ни разу. Не вернется он, и не видать ей астраханского арбуза. Они почему-то никогда не возвращаются. Почему?
Саня подошла к письменному столу. Вытащила с полки тонкую тетрадку со стихами. Вот и поэт тоже сбежал. Еврейчик из Питера. Кудрявый такой, гнусавый. Даже отсидел за тунеядство. Но милый, умный, ласковый. А какие стихи писал!
Я вас любил. Любовь еще (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски:
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчИвость. Черт! Все не по-людски!
Не совсем понятно, но за душу трогает. Поэт сказал, что ей, Сашеньке посвятил. Соврал наверняка. Пожил у нее немного и сбежал уж очень далеко. За границу. Придурок…
Саша снова посмотрела в зеркало. Спросила сама себя.
– Чего ж тебе, Саня, так с мужиками не везет?
И мама вот говорила, что с мужиками все сложно… А отец… А что отец? Наградил мужским именем Саня и был таков. Он его почти не помнила. Ну да, вроде был, табачищем от него несло. Разок ходили в парк белочек смотреть. И квитки в почтовом ящике с алиментами.
Саня скинула жакетку и блузку, подошла к платяному шкафу, открыла створки. Из шкафа брызнуло великолепием. Парча и бархат. Шелк. Все шито золотом, украшено жемчугом. Ручная работа.
Генерал Ермилов лично разрешил держать ей эти наряды дома. Про такие платья говорили – ценой в деревню. Одна беда, раньше бабы грудастее были. Умельцам с «Мосфильма» удалось как-то лиф на платьях для Сашеньки сделать объемнее, какой-то там китовый ус вставить. Но, если кавалер ручищами потянется, сразу обман обнаружит. А они ведь тянутся. Тот, что в подвале был, тоже тянулся. И кричал, что застрелится тут же, если она его покинет. Если не останется. Она не осталась. Неужели, правда застрелился? Из дуэльного пистолета. Как Пушкин…
Саня подумала, сдвинула платья к стенке, обратилась к мужским костюмам. Выбрала: испанский синий камзол, французскую шелковую блузу, белые лосины в обтяжку, белый шарф, треуголку, парик с белыми буклями, мягкие сапожки, лайковые перчатки.Красный кожаный пояс с широкой пряжкой и такую же перевязь. Шпагу – лучше французскую. Она легче.
Камзол нежно погладила рукой. «Спасибо, камзольчик». Благодаря камзолу Сашенька узнала про Ловчева много интересного. Подслушала во время примерки на «Мосфильме». Костюмерши его активно обсуждали. Имели на него виды. Потому что «одинокий и перспективный». Жена сбежала, когда он был на задании. Ну как сбежала, ей объявили, что больше не вернется. Вышла замуж через год и уехала на Севера за длинным рублем. А он вернулся через два года такой же молодой, но с седыми прядями в висках. Вернулся в пустую двухкомнатную квартиру. Звать жену обратно не стал. Детей нет, есть «Волга». Серая. С оленем на капоте. Не пьет почти, курит «Космос».
Костюмерши могут курить в сторонке. Ловчев – ее, Сашеньки. Она так сразу решила!
Саня быстро оделась, снова встала к зеркалу. Неотразима! Камзол хорош. Выгодно подчеркивает ее ладную фигурку. Ладно, в этом завтра и прыгнем. Надела на красивую шею кулон, на пальчики перстеньки. Посмотрела на часы. Даже раздеваться не хотелось. Но нужно раздеться и баиньки. И, засыпая, вспомнить нежное прикосновение ладони Ловчева к ее руке в темноте кинозала. И думать, что такого мужика упускать нельзя! Такое счастье раз в жизни случается. Такой не сбежит. Не должен…
В это время в дверь позвонили.
Саня посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Кто там еще?
На пороге стояла соседка Людка Бидонова в затрапезном халате и с явными следами насилия на лице. Ее квартира – напротив по лестничной площадке. Из-за дверей ее квартиры раздавались пьяные выкрики. Все ясно. Сосед Петька Бидонов опять с водочкой перебрал на ночь глядя. Теперь это надолго…
– Сашка! Какая ты в этом красивая! – всплеснула руками Людка. – Ну прям королева Шантеклера! Анжелика – маркиза ангелов! А кулон! А колечки, вот особо этот, с рубином…
– Че хотела? – спросила Саня, совершенно не настроенная на комплименты.
– Да вот, опять, – спохватилась соседка и указала на дверь, за которой к тому же что-то стеклянное разбилось. – Вот урод! Банку трехлитровую грохнул. Под засолку. Самый дефицит! Я только-только крышки достала. И мне в глаз зарядил. Позвони в милицию, а?
Нет. Это надолго. Саня уже это проходила. Сначала наряд милиции ждать. Соседка будет у нее прятаться, а Бидонов стучать кулачищами в дверь и на весь подъезд орать, угрожать. Потом, когда менты этого придурка повяжут, придется показания давать. Хоть ничего и не видела, а сиди и рассказывай менту с протоколом – как все было. Как именно нарушались нормы советского общежития после одиннадцати ноль-ноль. А потом, когда Бидонову пятнадцать суток будут давать, Людка потащит ее в ментовку супруга отмазывать. Мол, так-то он хороший, добрый, это все она, водка проклятая. Вот соседка подтвердит.
– Ну-ка, – Саня отодвинула Людку в сторону и решительно двинулась в квартиру, где звенело и орало.
Бидонов сидел на кухне опухший, в семейной майке и в трениках с вытянутыми коленками. На столе перед ним стояли стакан с водкой и тарелка с огурчиками-помидорчиками, плотно приправленными окурками из перевернутой пепельницы. Сама пепельница виде осколков валялась в углу у холодильника «Смоленск» вместе с осколками трехлитровых банок.
– Сашка! – взревел Бидонов и потянулся за бутылкой. – Соседка! Вот радость! Какая ты… вся такая! А давай выпьем! Я Людку, суку эту, видеть не могу! Всю жизнь мне испортила! А с тобой мы выпьем. Мы с тобой вообще можем вместе…
Сашка только представила себе, как это: «Мы с тобой вообще можем вместе», с трудом подавила рвотный позыв и взялась за домоводство. Толстую книгу «Домоводство и кулинария», лежавшую на холодильнике. Бидонов даже и не понял, что обрушилось на его голову, так и рухнул на пол вместе с бутылкой в руке.
– Саш, ты чо? – раздалось за спиной. Санька обернулась. Бидонова смотрела на лежащего мужа широко открытыми глазами. – Ты его… убила? Да ты…
Бидонова, кажется, готова была закричать.
– Цыц! – прикрикнула Сашка, бросая книгу обратно на холодильник. – А то сейчас и тебе прилетит. Тащи его в комнату и укладывай. Он еще минут десять в полном отрубе будет, потом заснет. Утром скажешь, что сам упал и башкой ударился, поняла? Анальгину таблетку ему дашь. Так, и если еще раз ночью ко мне вломишься…
Саша не договорила. Но по ее лицу Бидонова поняла, что точно лучше ночью к соседке не ломиться, и кивнула. Саня развернулась, и громко звеня шпорами на сапогах, вернулась в свою квартиру.
Раздеваясь, Сашенька вспомнила, как князь Гагарин стоял перед ней на коленях и просил ее руки. Обещал весь мир положить к ее ногам. Может, стоило остаться и принять предложение?
Глава 8. Перед прыжком
Бумажный Головин приехал вовремя, помог Саше спустить сумку с вещами и платьем. Припоздал, поэтому поторапливал, то и дело поглядывал на часы. Повез на объект.
Бумажным Головина прозвали за ту промашку с купцом Морозовым. Он долго обхаживал купца-миллионщика, трижды прыгал в прошлое и, явившись к нему в виде агента охранки после кровавого воскресенья 1905 года, убедил-таки купчину скрыть клад. Тот послушно спрятал огромный сундук в подвал своей богадельни в Шелапутинском переулке перед самым отъездом за границу в Канны, где и застрелился. Однако, сундук пришлось еще поискать. При поиске скрытого клада зданию бывшей богадельни, где теперь располагался роддом имени Клары Цеткин, был принесен серьезный материальный ущерб. Во время работ прорвало старые трубы, просел фундамент, рухнула несущая стена, провалился пол, фасад пошел трещинами. И когда сундук-таки втащили на свет божий, там были… только долговые расписки, бумажные деньги и выцветшие полотна. Деньги были красивые, царские, но совершенно теперь бесполезные.Картины истлели, и даже установить их авторство не удалось. Были еще какие-то бумаги, но от сырости они превратились в труху.
Вид у Головина на ковре у генерала был – в гроб краше кладут. Но генерал его даже не ругал. Только и сказал:
– На тебя одного, придурь, целая электростанция, считай, неделю работала. И роддом почти развалил. А это, считай, памятник архитектуры. А ты стране что? Бумажки?! Иди с глаз моих, Голова бумажная.
С тех пор прилипло.
– Ну как, готова? – спросил Головин.
– Как пионерка, всегда! – буркнула она. Настроения болтать перед прыжком совершенно не было.
– Как тебе кино вчера? Класс – да?
– Ну да.
– А нам утром Ермилов опять всем втык устроил. Заставил по итогам просмотренного фильма писать отчет по ошибкам хрононавтов и попаданцев.
– Кого?
– Новое название для тех, кто попал в прошлое, в тело носителя – попаданцы. Запоминай.
– То есть этот управдом Бунша и домушник Милославский – попаданцы?
– Не, они просто случайные граждане, попавшие в прошлое. Хотя по сути – тоже попаданцы. Потому как попали. Когда нарочно, посредством хроноагрегата – хрононавты. Типа нас. Звучит, да? А вот если сознание твое в чужое тело попадет, вот это уже конкретный попаданец.
– Это как?
– Шлемы в подвале видела? Вот через них.
– И что, в любого исторического персонажа можно вселиться? – удивилась перспективам Санька.
– В теории – да. Но на практике… Шубин чего-то говорил, но я не до конца понял. Вектор там очень сложный. Крышей поехать можно. Видела у этого новенького… ну у подполковника с хроноотдела… У Ловчева…
– Чего у Ловчева? – навострила ушки Санька.
– Ну, у него помощников двое. Райский… Нет, Райкин и второй, как его там… не помню. Невысокий такой, с голубыми глазами. Так вот они телами поменялись. Вернее – разумами. Татарин – из прошлого. В него вселился разум лейтенанта Райкина. А в теле Райкина теперь татарин. Злющий! И поменять обратно никак не получается. Типичная ошибка начала хроноэпохи.
– Интересно. И какие же ошибки творят попаданцы? – заинтересовалась Сашенька.
– Вот генерал и пытал – какие. Я про орден написал.
– Какой орден?
– Который Жорж Милославский у посла спер. Хоть он и не попаданец, а так, случайный пассажир. Нельзя такие вещи переть. Слишком заметные. Континуум не пропустит.
– Это точно, – согласилась Сашенька. – Но алмаз Орлов-то крали. Факт! И «Джоконда» тоже из Лувра пропадала. А в каирском музее маска Тутанхамона до сих пор фальшивая висит.
– В том-то и дело, – вздохнул Головин. – Значит – пропускает все-таки. Весь Кодекс к чертям. Такое впечатление, что кто-то прет прямо из прошлого. Я тут сделал для Души по его запросу подборку по драгоценным камням. Самым крупным, самым ценным и известным. Кровищи за каждым – с цистерну. И просто крали, и грабили, и убивали за них. И вдруг пропадали на десятилетия, даже на века, потом опять всплывали.
– Слишком большая ценность в очень малом объеме, – констатировала Саша.
– Точно. Но если хронокража, то откуда у воров столько энергии? – кивнул Головин и свернул с трассы к однотипным кирпичным строениям. – Подъезжаем. Вроде успели.
Бывший гаражный кооператив «Фауна» давно избавился от своих первых насельников. Кажется, для них построили новый кооператив, более просторный и ближе к центру. Чтобы не мешались.
Теперь боксы были переделаны в научные лаборатории хроноуправления. «Объект 17-18», где находилась собственно машина времени, был обнесен дополнительной бетонной стеной, к нему была проведена отдельная электролиния с подстанцией. И охрана на каждом шагу.
Саня быстро прошла в свой блок, то и дело предъявляя удостоверение, в «костюмерке» плотно закрыла за собой дверь, переоделась. Придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Конечно, лучше бы парик еще припудрить, но и так сойдет для сельской местности. Посмотрела на часы. Двадцать минут. Спохватилась, сняла часы с руки. Хороша бы она была в восемнадцатом веке с золотыми часиками фирма «Заря». Хотя…
Саня положила часики в специальную коробочку, выбрала оттуда пару симпатичных перстеньков, надела на пальчики. Заперла шкафчик, ключ повесила на гвоздик в стеклянном ящике под «семерку». Счастливое число… Перешла в Зал отправки. Профессор Шубин ее уже ждал, теребя в руке картонный прямоугольник с дырками. Вектор.
– Ну что, Александра, давай еще раз пробежимся по теме, – предложил он сразу.– Английский у тебя в норме, легенда тоже. На трудные вопросы можешь делать длинные паузы, словно в голове переводишь. У него на момент опалы должно было остаться где-то миллионов пятнадцать червонцев. Не считая посуды, камней и прочего. Воровал Светлейший много – это факт. В казну забрали не более пяти. Вопрос – где остальное? Понятно, что-то осталось в Питере, но основное…. В Раненбург он двинулся с обозом из тридцати трех карет и повозок. Так что…
– Понятно, – кивнула Сашенька. – Не в первый раз. Бумаги надежные?
Шубин достал из-под стола и придвинул к Сане кожаную походную суму.
– Тут подорожная, паспорт на имя девицы Александры Кент и пакет начальнику охраны капитану Пырскому от вице-канцлера барона Остермана. Лично в руки. В пакете – ничего особенного, предписание усилить охрану. В кошельках деньги – десять гиней и двадцать пять рублей серебром. Этого должно хватить. Тут еще пистолет. Пистолет английский, не заряжен, так что имей в виду. Да ты и сама знаешь. Порох и свинец можешь купить на постоялом дворе вместе с лошадью. Теперь главное. От крепости сейчас ничего не осталось, один двухэтажный жилой флигель. Когда сносили сены и бастионы, рыли, искали, ничего не нашли. Думали, укрыл в монастыре, там тоже пусто. Ты прибудешь второго, четвертого последует опала, восьмого его уже сошлют в Березов. А пока его даже на прогулки за ворота выпускают с малой охраной. Так что у него пока будет возможность спрятать. Главное, проследить, в какую сторону поедет. А там найдем.
Саня слушала внимательно, хотя все это знала до мелочей. Она знала, как выглядел этот капитан Пырский, и какой у него мундир. Знала, что у него двадцать солдат охраны из гвардии. Знала, сколько пушек хранилось в казематах крепости. Она даже ездила в город Чаплыгин – в прошлом Раненбург и посетила краеведческий музей, расположенный в бывшем доме Светлейшего князя Меншикова.