Пламя и Волк. Вкус талого снега

Пролог.Смерть и клятва

Цитадель Волка стояла на Севере триста лет. Её стены из серого гранита помнили удары таранов и крики умирающих — их брали штурмом трижды. Но ни один враг не переступал порога живым. Род Волка умирал так, что победители жалели о своей победе.

Отец, ярл Эрик, повторял её за вечерней трапезой, сжимая в покрытых шрамами руках рог с мёдом.

Эрик, почти двух саженей ростом, казался высеченным из гранита. Светло-серые глаза с золотыми искрами могли быть ледяными, но когда он смотрел на жену, в них загорался особый свет.

— Волк не самый сильный зверь в лесу, сын, — рокотал он. — Медведь сильнее. Лось быстрее. Но Волк умирает так, что лес помнит его вой ещё сто зим. Запомни: когда придёт твой час умереть — умри так, чтобы враги боялись даже твоей тени.

Рагнару шёл четырнадцатый год.

Мать, леди Сигрид, сидела рядом, перебирая пальцами платок с вышитыми волками. В её тёмно-зелёных глазах теплилась тихая грусть — она знала всё, что должно случиться.

За месяц до пира Эрик взял сына на первую настоящую охоту — в глухой лес, где каждый шаг может стать последним.

Рагнар проснулся затемно от звона кольчуги. Сердце колотилось в горле. Когда они вышли из Цитадели, холодный воздух ударил в лицо, дыхание вырвалось белым паром.

Лес встретил их тишиной. Эрик шёл впереди, широкий, как скала.

— Смотри, — указал он на следы. — Олень. Прошёл недавно, края ещё не осыпались. Он не чует опасности.

— Как ты понял? — выдохнул Рагнар.

— Тридцать лет охоты. Ты научишься. Если выживешь.

Они нашли зверя у ручья.

Олень был огромен, шерсть блестела, как полированная медь. Рагнар поднял лук. Тетива была тугой, руки дрожали. Олень поднял голову и посмотрел прямо на него. Время застыло: чёрные глаза, пар из ноздрей, снежинка, тающая на роге.

— Сейчас, — прошептал отец.

Стрела сорвалась и вошла в шею. Олень рухнул, даже не вскрикнув. Кровь хлынула на снег, и от неё поднимался пар. Лук выпал из рук Рагнара.

— Ты сделал это. — Отец обнял его, горячий и сильный. — Ты — охотник. Запомни этот день. Однажды ты будешь убивать не зверей, а тех, кто поднял руку на наш род.

— Я запомню.

Вечером у ворот их ждала мать. Она коснулась его щеки холодными пальцами, пахнущими зимними яблоками.

— Ты стал мужчиной. Помни это. Всегда.

Он не знал тогда, что это были последние мирные дни в его жизни.

***

За три дня до пира Эрик и Сигрид стояли у входа в Курган.

— Ты уверен? — спросила Сигрид. — Может, есть другой путь?

— Ты сама слышала их, — Эрик обнял её. — Они сказали: «Кровь Волка должна пролиться, чтобы кровь дракона возродилась». Я не могу изменить пророчество.

— Но Рагнар... он ещё ребёнок.

— Он станет тем, кем мы не смогли быть. Бальтазар думает, что победит. Пусть верит. Его гордыня станет его могилой.

Он рассёк ладонь кинжалом. Кровь зашипела на льду. Из расщелины донёсся низкий, протяжный звук — голос, старше самой памяти.

«Клятва принята», — прошептал ветер.

Эрик провёл окровавленной рукой по щеке жены, оставляя багровую полосу.

— Твоя кровь теперь с моей. Мы умрём вместе в огне.

— И возродимся в нём, — ответила она.

Они вернулись в Цитадель, уже простившись с жизнью. А в Кургане три яйца дрогнули, и во тьме загорелись три огня — чёрный, красный, золотой.

***

Пир в честь весны был главным событием года. Среди гостей выделялся Бальтазар Айронфэнг — его рука лежала на мече, а глаза следили за каждым движением Эрика.

Эрик поднялся, и зал затих.

— Мой сын прошёл первую охоту. Он доказал, что волчья кровь течёт в его жилах. Рагнар из клана Волка — наследник Севера!

Зал взревел. Рагнару поднесли первый кубок с чистым мёдом. Сигрид наклонилась к нему, поправила ворот рубахи.

— Помни: что бы ни случилось, ты — наследник. Твоя кровь — это кровь Севера.

— Мама, ты говоришь так, будто прощаешься, — нахмурился он.

Она улыбнулась, но глаза остались печальными.

— Просто материнские страхи. Весна — время перемен.

Позже Эрик отправил его спать. Оглянувшись на пороге, Рагнар увидел, как отец обнял мать, а её лицо было белым, как снег. Ему было четырнадцать, и он не знал, что видит их живыми в последний раз.

***

Он не мог заснуть. Лежал на шкурах, слушая, как гремит пир.

Вдруг тишину разорвал пронзительный крик, за ним — другой, третий, сливаясь в нечеловеческий вой. Лязг металла. Грохот тел. И сквозь всё это — голос отца, громкий, как гром, в последнем приказе.

Рагнар вскочил. И тут же в памяти всплыли слова матери, сказанные час назад, когда она пришла проститься: «Когда всё начнётся, беги к конюшням. Там тебя ждут лошади и всё необходимое на первое время. Не останавливайся, что бы ни случилось».

Он колебался лишь мгновение, но вместо того чтобы сразу бежать, выглянул во двор — и застыл.

Цитадель горела.

На площади перед пылающим чертогом стоял отец. Кольчуга разорвана на груди, в руке — лишь кинжал. Рядом, прижавшись к нему, стояла мать. Её платье было залито чужой кровью, в руке — кухонный нож.

— Где твой сын, Эрик? — проревел Бальтазар, потрясая родовым мечом Волка.

— Там, где вы никогда его не найдёте, — с гордостью ответил ярл. — Там, где Волки возрождаются. А вы, шакалы, будете дрожать, когда он вернётся.

— Стреляйте!

Залп арбалетов слился в один звук. Рагнар зажал рот рукой, чтобы не закричать.

Он видел, как отец и мать упали вместе — он заслонил её собой. Они умерли на выжженной земле, обнявшись. Снег вокруг таял от жара, смешиваясь с кровью. Внутри Рагнара что-то оборвалось и вырос лёд.

— Обыщите всё! Найдите щенка! — бесновался Бальтазар.

Рагнар бросился к конюшням. Верный дружник Ульф уже держал двух оседланных лошадей.

— Ты видел? — лицо Ульфа было белее снега.

— Видел. Я всё видел, — голос Рагнара был ледяным.

Он вскочил в седло, и они понеслись в лес. На прощание он обернулся: тела родителей скрылись за дымом, но ему казалось, что свет глаз матери всё ещё гас, превращаясь в угли.

***

Три дня и три ночи они скакали. На второй день их настигли пятеро всадников с гербом Вепря. Ульф притормозил, заслоняя тропу.

— Живи, мальчик! Отомсти! — его крик потонул в лязге металла.

Рагнар не обернулся. К исходу третьих суток лошадь пала. Он взял меч и пошёл пешком. Ноги не слушались, глаза слипались, но он шёл.

Лес сгущался. Тени между деревьями задвигались, и на тропу бесшумно вышли трое серых волков. Вожак — старый, с седой мордой и шрамами — замер впереди и посмотрел на Рагнара янтарными глазами.

Рагнар сжал рукоять меча. Пальцы онемели, он едва стоял на ногах. Он мог упасть, закрыть глаза. Но не упал.

Он поднял меч. Лезвие блеснуло.

— Я не знаю, пришли ли вы за мной, — голос его был хриплым, но твёрдым. — Но если пришли, знайте: первый, кто прыгнет, умрёт. Я всажу меч ему в глотку, и он захлебнётся кровью, пока его братья будут ждать.

Вожак не двигался. Только уши дрогнули.

— А пока второй будет рвать мне руки, я успею перерезать горло третьему. — Рагнар вонзил меч в снег и опёрся на рукоять, глядя в глаза зверю. — Вы убьёте меня. Но я заберу с собой двоих. А третьему придётся тащить искалеченное тело сквозь зиму без братьев, зная, что добыча стоила слишком дорого.

Лес молчал. Вожак смотрел долго. В его глазах не было злобы — только древнее, тяжёлое понимание. Он сделал шаг вперёд и остановился в трёх шагах от Рагнара. А потом медленно опустил голову — так, как делают старые, мудрые вожаки, признавая чужую силу.

Волк развернулся и, не оглядываясь, ушёл в чащу. Остальные скользнули за ним, растворяясь в тенях. Рагнар выдохнул, выпрямился и пошёл дальше.

Край расщелины обрушился внезапно. Он полетел вниз, раздирая пальцы об острые выступы льда. Боль была такой, что мир погас ещё до удара о дно.

***

Он очнулся от холода. Лёд под спиной, ледяная вода, сочащаяся сквозь одежду. Тишина давила на уши. Он попытался открыть глаза — веки не слушались. Он понял, что умирает.

Потом пришло тепло. Сначала — слабое дыхание на щёку. Потом — пульсация под левой ладонью, там, где рука касалась льда. Медленная, глубокая, вторящая его сердцу. Рагнар открыл глаза. Над ним была пещерная тьма. Он пополз на звук этого зова, раздирая кожу в кровь. И тьма кончилась.

В углублении, выточенном в синем льду, лежали три яйца. Чёрное, матовое, впитывающее свет. Красное, пульсирующее в такт его сердцу. Золотое, струящееся изнутри свечением. Они ждали его триста лет.

— Я здесь, — прошептал он, прижимаясь лбом к красной скорлупе. — Я пришёл.

И скорлупа запела. Голос пророкотал в голове, как камнепад. Он был холодным, равнодушным, лишённым утешения.

«Ты пришёл. Твои родители мертвы. Твой род пал. Ты — последний. Что ты можешь дать нам?»

Рагнар поднял лицо, залитое кровью и слезами.

— Я дам вам кровь. Я дам вам ненависть. Я дам вам месть.

Долгое молчание.

«Твоя ненависть — наше пламя. Твоя боль — наша сила. Спи, маленький король. Когда проснёшься, мир будет гореть».

Он провалился во тьму, чувствуя, как тепло трёх сердец согревает его замерзающее тело. Над горами взошло солнце, и лёд в расщелине засиял, будто внутри зажглись три звезды. В сердце горы оживало пламя, которому предстояло стереть предателей с лица земли.

Глава1: Три с половиной зимы

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в вечной мерзлоте. Сначала была только боль — тупая, всеобъемлющая, она пульсировала в такт сердцебиению. Потом — холод. Не тот, что пробирает до костей, когда ветер гуляет по открытой равнине, а тот, что въедается в нутро, не отпускает даже когда костёр пылает в двух шагах. Холод, который он чувствовал только однажды — когда отец учил его плавать в ледяном озере, и тело переставало слушаться, и мир сужался до одной мысли: «Только не закрывать глаза». Теперь эта мысль была другой: «Только не умереть. Не сейчас».

Он лежал на спине, лёд под ним был гладким, как стекло. Он не знал, сколько прошло времени. Час? День? Вечность? Память возвращалась обрывками, как осколки разбитого зеркала. Вот он бежит из горящей Цитадели, пламя лижет небо, крики умирающих смешиваются с рёвом пожара. Вот Ульф притормаживает лошадь, его лицо, бледное, с седой щетиной, светится в свете факелов приближающихся преследователей, и он шепчет: «Живи, мальчик. Отомсти». Вот волки в конце третьего дня — серые тени между деревьями, жёлтые глаза, горящие в темноте, и его собственный голос, хриплый, почти нечеловеческий: «Подходите. Я убью первого». И наконец — край расщелины, обрушившийся под ногами, полёт в темноту, боль, когда тело ударилось о ледяное дно, и хруст, который он слышал даже сквозь шум в ушах. Где-то в этой круговерти потерялись лица, имена, сама надежда.

Первый день он просто лежал, прижимаясь щекой к красной скорлупе. Слушал, как внутри что-то пульсирует — ровно, медленно, как сердце спящего зверя. Пил воду, сочившуюся по стенам пещеры — ледяную, с привкусом металла и древней пыли. Спал. Просыпался. Смотрел, как медленно пульсирует свет внутри яиц. Иногда ему казалось, что он слышит голоса — далёкие, едва различимые, как шёпот за толщей льда, — но когда напрягал слух, они исчезали, оставляя только тишину, тяжёлую, как камень, свалившийся на грудь.

На второй день голод заставил его встать. Тело ныло, раны кровоточили от любого движения, но голод был сильнее.

Он побродил немного, нашёл вход в пещеру — узкую расщелину, занесённую снегом, — и выполз наружу. Мир оказался белым, слепящим, чужим. Снег лежал всюду, искрясь на солнце, и от этого блеска слезились глаза. Внизу, в долине, угадывались дымки деревень, но он не пошёл туда. Он знал: там его ждут не хлеб, а цепи. Там те, кто убил его родителей, будут ждать, чтобы убить и его.

Он вернулся в пещеру и начал осматриваться. Курган оказался больше, чем он думал. Главный зал, где лежали яйца, был просторным — своды уходили вверх, теряясь в темноте, стены покрывал иней, светившийся слабым голубоватым светом. Пол был неровным, покрытым тонким слоем льда, и в этом льду, как в янтаре, вмёрзли странные предметы — обломки дерева, куски металла, кости, которых он не мог опознать. В глубине зала, за нишами с яйцами, угадывался тёмный проход, откуда тянуло холодом сильнее, чем снаружи.

Он не пошёл туда. Не сейчас. Сначала нужно было выжить.

Рагнар был сыном конунга. Всю жизнь он ел то, что приносили слуги, или то, что добывали на охоте взрослые мужчины. Единственная охота, в которой он участвовал, была первой и последней. Он никогда не снимал шкуру, не потрошил тушу, не знал, какие внутренности можно есть. Он не знал, как поймать рыбу в ледяном ручье, как отличить съедобный корень от ядовитого, как выследить зайца по следу. По сути, он не знал о выживании ровным счётом ничего.

Мать учила его травам, но это были знания лекаря, а не охотника. Она показывала, какие листья останавливают кровь, какие коренья унимают боль. Но она не учила его убивать. Отец учил держать меч, но не учил ставить силки. В мире Рагнара еда появлялась на столе сама собой, как результат труда десятков людей, которых он никогда не видел. Теперь этих людей не было. Был только он и снег.

Он выходил из пещеры на рассвете и бродил по лесу до темноты, возвращаясь с пустыми руками. Зайцы уносились прочь раньше, чем он успевал подн ять камень. Рыба в ручье скользила между пальцев, холодная и быстрая. Однажды он попытался подкрасться к куропатке, но снег хрустнул под ногой, птица взлетела с таким шумом, что он отшатнулся и упал в сугроб. Он лежал, глядя в небо, и чувствовал, как слёзы замерзают на щеках.

«Я никто без них, — стучало в голове. — Я не выживу. Я подвел отца. Я подвел мать». Но через минуту Рагнар заставил себя встать. «Нет. Я обещал. Я Волк. Волки не сдаются».

Он ел сырое мясо замёрзших зайцев, которых находил под снегом, — жёсткое, безвкусное, с привкусом инея. Иногда находил подо льдом ягоды — бруснику, замороженную до состояния камня, — и разжёвывал её, обдирая нёбо. Пил кровь, если зверь умер не слишком давно. Если не везло — ел снег, чтобы утолить жажду. И возвращался в пещеру с пустыми руками, чувствуя, как силы уходят, как тело становится лёгким, будто он сам превращается в тень, которая скоро исчезнет.

Силки были для него чем-то из рассказов старых охотников. Он знал, что нужно натянуть верёвку между деревьями, но не знал, какую выбрать, как высоко вешать. У него не было верёвки. Однажды, возвращаясь с «охоты», он зацепился за что-то и упал. Поднялся и увидел торчащий из-под снега кусок верёвки. Радости не было предела. Первые попытки были жалкими: он вешал верёвку на уровне глаз — зайцы пробегали под ней. Натягивал слишком туго — она лопалась от мороза. Выбирал тропу, по которой никто не ходил — силки оставались пустыми.

Он учился на ошибках. Каждая неудача стоила дорого. Однажды он потратил целый день, чтобы сплести верёвку из лыка, нарезанного с молодых берёз. Пальцы стёрлись в кровь, но верёвка была готова. Он установил её на свежем заячьем следу, а наутро нашёл её перегрызенной, а силки — пустыми. Он не знал, что верёвка должна быть из сыромятной кожи. Не знал, что силки нужно проверять каждые несколько часов, иначе добычу съедят другие хищники.

Но он учился. И яйца ждали.

В конце первого месяца он наконец поймал первого зайца. Силок из сыромятной кожи (обрывки он нашёл у старой лисьей норы) выдержал. Зверь висел в петле, мёртвый, ещё тёплый. Рагнар опустился на колени, вытащил зайца, и кровь капнула на снег. Он чувствовал её тепло даже через рукавицы. «Я выживу, — прошептал он. — Я выживу им назло». Он заплакал. Не от жалости — от облегчения. Он выживет.

Он принёс зайца в пещеру и понял, что не знает, что с ним делать. Он видел, как разделывают тушу охотники, но никогда не делал этого сам. Резал шкуру, как умел, рвал сухожилия, вытаскивал внутренности. Кровь текла по пальцам, тёплая, липкая. Он ел мясо сырым, потому что не знал, как развести огонь. Оно было жёстким, с привкусом крови и шерсти, но он жевал и чувствовал, как сила вливается в него, как жизнь возвращается капля за каплей.

В этом же месяце он нашёл в дальнем углу пещеры старый очаг — углубление в камне, выложенное обгоревшими камнями, с почерневшими углями, рассыпавшимися в прах от одного прикосновения. Кто-то жил здесь до него. Может быть, его предки. Может быть, те, кто принёс яйца и оставил очаг для того, кто придёт после. Он нашёл кремень и огниво — заржавевшие, но годные. Сходил за сухими ветками, закинул их в очаг, сел на корточки и начал высекать искру. Раз за разом. Пока пальцы не стёрлись в кровь, пока в груди не закипела ярость. И когда наконец трут задымился, а из него вырвалось маленькое, слабое пламя, он заплакал снова.

Он плакал, сидя у костра, который разгорался всё ярче, отбрасывая на ледяные стены тени. Они плясали, как призраки, и ему казалось, что среди них — лица отца и матери. Они смотрели на него с гордостью и говорили: «Мы знали, что ты справишься». Он плакал от усталости, от голода, от одиночества, оттого, что он, сын конунга, радуется огню, как последний нищий. Но когда слёзы кончились, он вытер лицо и пошёл готовить мясо. На этот раз оно было горячим.

Он начал обустраивать пещеру. Натаскал сухих веток, сложил у входа. Нашёл плоский камень для очага. Смастерил из веток и заячьих шкурок простую лежанку. А шкуру убитого оленя он убил оленя сам. Впервые в жизни. Это случилось на исходе первого месяца, когда голод загнал его в чащу. Он наткнулся на старого, больного оленя. Животное не могло бежать быстро, и Рагнар преследовал его полдня, пока не загнал в овраг с крутыми стенами и скользким дном. Олень скользил, падал, поднимался, и его чёрные, полные ужаса глаза смотрели на Рагнара. У него не было лука — только меч, который он боялся испачкать. Он убил оленя камнем. Большим, острым, ударил с размаху по голове. Животное упало, дёрнулось несколько раз и затихло.

Рагнар стоял над тушей, тяжело дыша. Кровь текла по камням, смешиваясь с талым снегом. В животе урчало. Рука, сжимавшая камень, дрожала. «Я убил оленя, — прошептал он. — Я, мальчик, который месяц назад не мог поймать зайца». Он разделал тушу так, как учил отец, — вспоминая каждое его слово, каждое движение. Снял шкуру, выпотрошил, разрубил мясо на куски. Часть закоптил над костром, часть завялил на ветру. Шкуру натянул на деревянную раму. Она стала его первой настоящей добычей, его первым трофеем, доказательством того, что он выживет, что он не просто беглец, а охотник, воин, Волк.

Второй месяц принёс голод другого рода. Рагнар понял, что яйцам нужна не просто его близость — им нужна его кровь. Случилось это случайно: он поранился о ледяной выступ, и капли упали на чёрную скорлупу. Она впитала их мгновенно, и в тот же миг он почувствовал, как внутри что-то шевельнулось, требуя ещё.

Он стал кормить их каждый день. Надрезал ладонь, проводил по скорлупе, смотрел, как кровь впитывается, оставляя тёмные разводы, которые тут же исчезали. Яйца становились теплее, их пульс — ровнее. А Рагнар слабел.

К концу второго месяца он весил вдвое меньше, чем в день падения. Ребра выпирали, лицо заострилось, глаза ввалились. Но он продолжал кормить яйца, потому что чувствовал: без его крови они не проснутся. Он часто ловил себя на мысли, что смотрит на них как на своих детей — или как на господ. Он не знал, что будет, когда они проснутся, но знал: они изменят всё.

— Сколько ещё? — спросил он однажды в темноту. Ответа не было. Только тепло, ставшее привычным, и пульс, слившийся с его сердцем.

После этого открытия он начал исследовать пещеру внимательнее, заходил всё дальше. За главным залом зияла темнота, которая тянула его, как тянет пропасть стоящего на краю. Он брал факел — обмотанный берестой сук — и шёл вглубь. Коридор был узким, стены покрыты инеем. В свете факела он увидел, что они не пусты: на льду были знаки — выцарапанные, вырезанные, выжженные. Некоторые напоминали руны из книг отца, но большинство были чужими. Он провёл по ним пальцем — лёд под рукой оказался тёплым, и на мгновение знаки засветились.

Коридор расширился, и он вышел в новый зал. Здесь не было яиц. Здесь были стены, покрытые тысячами, десятками тысяч знаков. Они были древнее, чем его род, древнее, чем Цитадель, древнее, чем память о драконах. Они тянулись спиралями, переплетались, создавая узоры, которые, казалось, двигались в свете факела.

Он стоял посреди зала, и ему чудились голоса — тысячи голосов, говоривших на языке, которого он не понимал, но который звучал в его крови, как древняя забытая песня.

В этом зале он нашёл старый сундук, окованный проржавевшим, но ещё крепким железом. Он стоял в углу, почти скрытый льдом. Рагнар отколол лёд и открыл крышку. Внутри лежали свёрнутые шкуры — медвежьи, волчьи, — а под ними что-то твёрдое. Меч. Не такой, как у отца: древний, с рукоятью, обмотанной серебряной проволокой, и клинком, блестевшим так, будто его выковали вчера. Рядом — кинжал, пара стрел с перьевыми наконечниками и лук с лопнувшей тетивой, но само дерево было целым, и в его изгибе чувствовалась сила, не ушедшая даже после сотен лет.

Он взял меч. Он был тяжелее отцовского, но лёг в руку так, будто ждал его. Он взмахнул им, и ветер рассек воздух со свистом. В этом свисте ему почудился голос: «Наконец-то».

— Хороший выбор, — прошептал голос из темноты. Он обернулся — никого. Только яйца мерцали вдалеке.

В дальнем углу он наш ёл источник — ледяную жилу, сочившуюся из стены, и маленькое озерцо с прозрачной, как слеза, водой. Когда он зачерпнул её ладонью, она показалась ему сладкой, и в её вкусе было что-то, что он не мог назвать: вкус глубины, вкус времени, вкус того, что было здесь до него и будет после. Он находил странные светящиеся камни и складывал их у очага. Находил старые кости — чьи-то, не звериные, — и думал о тех, кто был здесь до него.

Он не боялся темноты. Она стала его домом.

На третий месяц он научился готовить. Не просто жарить мясо на костре, а варить — в котелке, который нашёл в дальнем зале, старом, покрытом паутиной, но ещё крепком. Он бросал в воду мясо, коренья, которые находил в лесу, и смотрел, как булькает варево, как пар поднимается к сводам пещеры, как запах, горячий и пряный, прогоняет сырость и лёд. Вкус был странным, но он пил бульон и чувствовал, как тепло разливается по телу, как руки перестают дрожать.

Он научился солить мясо — нашёл в сундуке каменную соль, твёрдую, серую, но солёную. Когда он коснулся её языком, ему показалось, что он пробует море, которого никогда не видел, и в этом вкусе была бесконечность, глубина, что-то, напоминавшее о том, что мир больше, чем эти горы, этот снег, эта пещера. Он аккуратно натирал солью куски, развешивал их над костром, и они коптились, приобретая тёмный, маслянистый цвет. Запах копчёного мяса стал для него запахом дома, запахом выживания, запахом победы над голодом.

Он научился сушить рыбу — разрезать вдоль хребта, вынимать кости, развешивать на ветру у входа. Она становилась твёрдой, как дерево, но когда он разжёвывал её, она отдавала солёный, рыбный вкус, и силы возвращались. Он научился печь лепёшки — из корней, которые перетирал между камнями в муку, воды и жира, вытопленного из оленьих костей. Они были твёрдыми, пресными, но он жевал их, запивая водой, и они казались ему пищей богов.

В этом месяце он впервые попробовал мясо медведя. Зверь пришёл к пещере, привлечённый запахом дыма и еды. Он был огромным, старым, с седой мордой, и его глаза горели в темноте, как два угля. Рагнар не успел взять меч — медведь бросился на него. Только чудом он откатился в сторону, чувствуя, как когти раздирают шкуру на спине. Он ударил медведя ножом раз, другой, третий, стараясь целиться в горло. Зверь взревел, замахнулся лапой, и Рагнар почувствовал, как его бросает на стену, голова ударяется о камень, мир гаснет, и последнее, что он видит, — пасть медведя, раскрытая в беззвучном крике.