Пламя и Волк. Вкус талого снега

Пролог

Цитадель Волка стояла на Севере триста лет, и за все этитриста лет ни один враг не переступал её порога. Не потому, что её высокие,каменные стены были неприступны — их брали штурмом трижды, и каждый раз камнипомнили удары таранов, свист стрел и крики умирающих, — а потому, что люди изрода Волка умели умирать так, что победители в итоге, жалели о своей победе.

Старый гранит, который был добыт в горах в трёх днях пути,хранил в своих небольших трещинах запах дыма и крови, смешанный с ароматомосенних листьев и мха, который цеплялся за шершавую поверхность, не желаяотпускать. Камни эти видели рождение и смерть, любовь и ненависть, дружбу ипредательства, видели, как зимние суровые северные ветры выли в бойницах,проникая сквозь щели, заделанные мхом и смолой, а жаркое летнее солнце едвакасалось верхушек высоких башен, не в силах растопить вековую мерзлоту,въевшуюся в основание. Каждый новый конунг, поднимаясь на свой будущий трон,клал руку на выщербленный гранит главных ворот и чувствовал, как под пальцамибьётся пульс веков — медленный, глубокий, как сердцебиение спящего великана.

Эту истину Рагнар впитывал с молоком своей матери, с первымкриком, вырвавшимся из его груди в холодную ночь, когда над Цитаделью вылаочень страшная вьюга и повитухи шептали молитвы, чтобы дитя не замёрзло впервые минуты своей жизни. Ярл Эрик повторял её за вечерней трапезой, когда егоогромные руки, покрытые шрамами, сжимали рог с мёдом, и свет факелов плясал наего лице, высвечивая морщины, которые прорыли годы, потери и битвы.

Запах жареной оленины, можжевельника и старого деревасмешивался с дымом, поднимавшимся от трёх очагов, и этот аромат, единственный,ни с чем не сравнимый, был запахом дома — того, что остаётся в памяти и всердце навсегда, даже когда сам дом уже выгорел дотла. Рагнар втягивал егоноздрями, сидя на лавке, поджав под себя ноги, и слушал, как скрипит снег зазакрытыми окнами, как ветер рвётся в щели, проникая сквозь законопаченный мхомзазор, как где-то в кузнице, внизу, звенит наковальня — Цитадель, с еёобитателями никогда не затихала, даже в самую долгую ночь, даже когда все пирызаканчивались и многочисленные свечи догорали до самого основания.

Отец был великаном даже среди северян — почти двух саженейростом, с плечами, что не входили в обычную дверь, и Рагнар, глядя на своегоотца снизу-вверх, думал, что нет во всём мире силы, которая могла бы сокрушитьэтого железного, стойкого человека. Длинные волосы цвета старого золота, слегкатронутые ранней сединой, он предпочитал заплетать в одну тугую косу,перевязанную ремешком из волчьей кожи. И конец её, отяжелевший от времени, билпо его спине, когда он шагал по каменным плитам главного зала, и этот звук былкак удары метронома, отмеряющего время, которое уходило сквозь пальцы,неостановимое, как течение реки.

Лицо его, ничего не выражающее, изрезанное глубокимиморщинами и тремя шрамами, всегда казалось вырубленным из гранита, который неберёт ни мороз, ни время, ни сама смерть. Самый старый шрам — от правого уха доподбородка — он получил в своей далёкой первой битве, когда ему едваисполнилось шестнадцать лет, и с тех пор никогда не брил правую сторону лица,чтобы скрыть уродство, но Рагнару всегда казалось, что этот шрам делал его отцатолько страшнее для врагов и прекраснее для всех тех, кто знал его истиннуюсущность и доброту. Нос у него был сломан и в последствии криво сросся, бровинависали над глазами, как скалы над ущельем, и в этой суровости было что-топервобытное, древнее, что напоминало о временах, когда люди ещё не строилистен, не ковали мечей, а жили в пещерах и молились камням.

Но глаза отца — светло-серые, с золотистыми искрами, какзимнее небо перед закатом, когда солнце уже скрылось за горами, но егопоследние лучи ещё окрашивают облака в розовый и золотой, — умели быть иледяными, и тёплыми. Когда он смотрел на свою жену, в них загорался такойособенный свет, которого Рагнар не видел больше ни у кого, — свет, которыйговорил о том, что этот огромный, суровый человек способен на нежность, налюбовь, на жертву, на которую способны далеко немногие.

— Волк не самый сильный зверь в лесу, сын, — говорил бывалоотец, и его голос был низким, рокочущим, властным, он заполнял комнату, какветер заполняет ущелье перед бурей, заставляя воздух дрожать и пламя свечейклониться к земле. — Медведь сильнее. Лось быстрее. Но Волк умирает так, чтолес помнит его вой ещё сто зим. Запомни, сын: когда придёт твой час умереть —умри так, чтобы враги боялись даже твоей тени.

Рагнару шёл четырнадцатый год, и он вообще ещё не понимал, зачемумирать, если можно побеждать. Он сидел на лавке, слушал звуки окружающего егомира и в этих звуках было что-то успокаивающее, обещающее, что завтра наступит,и послезавтра, и через год, и через десять лет, и ничего никогда не изменится.Отец лишь усмехался в бороду, трепал его по волосам — рука была тяжёлой, пахлажелезом и конским потом — и говорил: «Поймёшь. Когда придёт твоё время».

Мать Рагнара, леди Сигрид, сидела рядом, по правую сторонуот мужа, положив руки на вышитый ею платок, который держала на коленях, и еёпальцы, длинные и бледные, перебирали край ткани, на которой были вышиты волки,бегущие по заснеженному лесу, — её работа, её память о доме, который онапокинула для того, чтобы стать женой северного конунга. Она была родом изюжного дома, где зимы не знают снега, и ветров пробирающих до самых костей, асолнце светит триста дней в году, но север закалил её, как добрую сталь,которую сначала нагревают в огне, а потом опускают в ледяную воду, и онастановилась только крепче.

В её глазах всегда теплилась тихая грусть, которую Рагнарзамечал, но не мог понять её причину, — грусть человека, который знает то, чегоне знают другие, и несёт это знание в одиночестве. Теперь он понял: она знала.Она знала всё, что должно было случиться, ещё до того, как это случилось, и еёмолчание было не слабостью, а самой страшной силой, потому что она несла в себезнание о смерти, и никто кроме её мужа не мог разделить с ней эту ношу, никтоне мог шепнуть ей: «Я тоже знаю, и я с тобой».

Сигрид была невысокой, стройной женщиной, с плавными, почтикошачьими движениями — в своего отца она не пошла ни ростом, ни статью. Еёволосы, цвета воронова крыла с синеватым отливом, она всегда носилараспущенными, лишь на висках убирая за уши двумя тонкими длинными косами, и когдаона шла по главному светлому залу, казалось, что за ней тянется шлейф изполумрака, и люди замолкали, глядя на неё заворожёнными глазами, как смотрят насеверное сияние — с благоговением и страхом.

Лицо её называли «северной розой»: бледная, почти прозрачнаякожа, высокие острые скулы, прямой нос и слегка пухлые губы, которые редкоулыбались, но, когда улыбались — меняли всё её лицо, делая его почти юным,почти беззащитным, почти таким, каким оно было, когда она впервые переступилапорог Цитадели, испуганная и восхищённая одновременно. Но главное были глаза:тёмно-зелёные, глубокие, с длинными чёрными ресницами, они смотрели на мир стакой пронзительной тишиной, что казалось, она видит не только настоящее, но ито, что должно случиться через много лет, — видит и молчит.

Рагнар унаследовал от отца рост и широту кости, а от матери— тонкие черты лица и этот странный, немигающий взгляд. В четырнадцать лет онуже был выше матери на голову, с плечами, начинавшими раздаваться, и длинными,жилистыми руками, которые, казалось, были созданы для меча. Волосы его,пепельно-русые, вились крупными кольцами и падали на лоб, который отец называл«упрямым» — широкий, с глубокими надбровными дугами, за которыми, как закрепостными стенами, прятались мысли, не предназначенные для чужих ушей.

Глаза у Рагнара были отцовские: серые, с золотым отливом,но, когда он злился или сосредотачивался на чём-то, зрачки словно сужались,придавая взгляду хищную остроту, и тогда он становился похожим на волчонка,который вот-вот бросится на добычу. Мать говорила, что в такие минуты онстановится похожим на своего отца, и в её голосе слышалась не тревога, агордость — гордость женщины, которая видит, как её единственный сын становитсянастоящим мужчиной.

За месяц до злополучного пира, когда снег ещё лежал глубоко,а солнце едва поднималось над горами, окрашивая их вершины в розовый и золотойцвет, Эрик взял Рагнара на его первую настоящую охоту. Не ту, где загонщикивыгоняют старого оленя, и лучники ранят его, и остаётся только нанести последнийудар, — а настоящую, в глухой лес, где зверь может убить так же легко, какчеловек, где каждый шаг может стать последним, а каждая ветка — предвестникомсмерти.

Рагнар в то утро проснулся затемно. Он лежал на шкурах всвоей комнате, чувствуя, как сердце колотится всё быстре, и слушал, как отецвозится внизу, собираясь в дорогу. Звон кольчуги, скрип ремней, тяжёлые шаги покаменному полу — все эти звуки были знакомы с детства, но сегодня для него онизвучали иначе. Сегодня они звучали как начало чего-то нового, как шаг внастоящий мир, где он перестаёт быть ребёнком и становится мужчиной, где егобудут судить не по возрасту, а по делам.

— Вставай, — велел ему отец, входя в комнату, и его голосбыл спокоен, но в глазах горел огонь, который Рагнар видел только перед битвой,когда отец надевал шлем, брал в руки родовой меч «Волчий Клык», которыйпередавался по наследству и воздух вокруг него начинал дрожать, как небо передударом грома. — Сегодня ты станешь настоящим охотником. Я тебя научу всему.

Они вышли из Цитадели, когда первые лучи солнца тольконачали пробиваться сквозь чёрные, мрачные тучи, окрашивая снега в розовыйискрящийся цвет, и холодный воздух ударил в ему лицо, заставляя щуриться.Дыхание белыми облачками пара вырывалось изо рта, и мороз щипал щёки, но Рагнарвовсе не чувствовал холода. Он шёл за отцом, и его шаги были твёрдыми,уверенными, как у воина, который идёт в бой, хотя внутри него всё трепетало отрадости, смешанной со страхом, и сердце билось где-то в горле, и мыслипутались, как следы на снегу.

Лес встретил их гробовой тишиной. Снег лежал всюду, искрясьна солнце, и ветки многовековых деревьев, согнутые под его тяжестью, напоминалиспины старых воинов, склонившихся перед смертью. Воздух был прозрачным,холодным, и каждый вдох обжигал лёгкие, но в этом холоде было что-то очищающее,как будто лес смывал с них всё лишнее, оставляя только суть: охотника и добычу,жизнь и смерть.

Эрик шёл впереди, и его следы были глубокими, широкими, каку медведя. Рагнар ступал за отцом след в след, стараясь не отставать, и егодыхание было ровным, спокойным, хотя сердце билось быстрее, чем обычно. Онсмотрел на спину отца, на его широкие плечи, на косу, которая била по спине, идумал, что нет в мире силы, которая могла бы остановить этого сильного человека.Он надеялся когда-нибудь стать таким же, как его отец.

— Смотри, — сказал Эрик, останавливаясь и указывая на следыв снегу. — Олень. Прошёл недавно, с час назад. Следы свежие, края ещё неосыпались. Смотри, как он шёл: спокойно, не торопясь. Он не чувствуетопасности. Это наше преимущество.

— Как ты это понял? — спросил Рагнар, и в его голосе былоудивление, смешанное с восхищением.

— Многолетняя практика, — ответил отец, и в его голосе былаусмешка. — Тридцать лет охоты. И ты научишься. Если выживешь.

Они шли ещё долго. Лес становился всё гуще, и солнце,которое ещё утром освещало тропу, теперь едва пробивалось сквозь кроныдеревьев, отбрасывая на снег причудливые тени, которые двигались, как живые, иРагнару казалось, что за каждым деревом кто-то стоит, кто-то смотрит, кто-тождёт. В воздухе пахло хвоей и прелым снегом, и этот запах был ему знаком сдетства, но сегодня он казался другим — более острым, более настоящим, какбудто лес впервые показал ему свою настоящую суть.

— Вот он, — прошептал отец, и Рагнар замер.

Олень стоял на поляне, у ручья, и пил воду. Он был огромным— больше, чем любой олень, которого Рагнар видел раньше. Его рога, широкие,ветвистые, напоминали корону, и шерсть его, тёмно-бурая, блестела на солнце,как полированная медь. Он совсем не чувствовал опасности. Он пил воду, и егобока вздымались ровно, спокойно, и капли ледяной воды стекали с его губ, падаяв ручей, который журчал, как колыбельная, — колыбельная, которая могла статьпоследней, если в неё упасть.

— Твой лук, — сказал отец, протягивая ему оружие. Лук былтяжёлым, тетива тугой, и Рагнар чувствовал, как его пальцы немеют отнапряжения, как мышцы спины натягиваются, как сердце колотится у него в груди.— Ты сделаешь это сам.

— Я... — Рагнар взял лук, и его руки дрожали. — Я не смогу.

— Сможешь. — Отец положил руку ему на плечо, и её тяжестьбыла успокаивающей, как якорь в бурном море. — Ты — Волк. Волки не боятсякрови. Они её пьют и наслаждаются вкусом.

Рагнар натянул тетиву. Стрела дрожала, и он чувствовал, какего пальцы скользят по оперению, как древко упирается в ложе. Олень поднялголову, и его глаза, чёрные, глубокие, посмотрели прямо на Рагнара. Намгновение время остановилось. Рагнар видел каждую деталь: капли воды на шерсти,пар из ноздрей, снежинку, которая упала на рог и растаяла, превратившись вмаленькую каплю, блестящую на солнце, — видел и не мог отвести взгляд.

— Сейчас, — прошептал отец.

Стрела сорвалась с тетивы. Она летела медленно, как взабытьи, и Рагнар видел её путь — через воздух, через снег, через время, — и вего голове пронеслась тысяча мыслей, которые нельзя было остановить. Она вошлав шею оленя, и зверь упал, даже не вскрикнув. Его ноги подкосились, и он рухнулна снег, окрашивая его в багровый цвет, и его чёрные, как ночь глаза, смотрелина небо, пока в них не погас свет, и Рагнару показалось, что он слышит, какжизнь уходит из этого огромного тела так же быстро, как вода уходит в песок.

Рагнар стоял, не в силах двинуться. Его руки дрожали, и луквыпал из них, упав в снег, и он слышал, как он уходит в сугроб, оставляя ямку,которая быстро заполнялась снегом. Он смотрел на оленя, который лежал на беломснегу, и кровь его, яркая, алая, растекалась вокруг, как цветок, которыйраспускается на морозе, и в этом цветке была красота, которой он не мог объяснить.

— Ты сделал это, — сказал отец, и в его голосе былагордость, которую Рагнар слышал редко, — гордость, которая согревала больше,чем любой костёр. — Ты — охотник.

Он обнял Рагнара, и его руки были тёплыми, сильными, иРагнар чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у зверя, которыйне знает страха, — и в этом ритме было что-то успокаивающее, обещающее, что всёбудет хорошо, что он не один, что отец всегда будет с ним рядом.

— Запомни этот день, — сказал он, улыбаясь. — Запомни, какты убил. Запомни, как зверь пал. Потому что однажды ты будешь убивать незверей. Ты будешь убивать тех, кто поднял руку на наш род.

— Я запомню, — сказал Рагнар, и его голос был твёрд, хотявнутри него всё дрожало, и он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но онне позволял им пролиться, потому что охотники не плачут.

Они вернулись в Цитадель к вечеру, и мать ждала их у ворот,и её лицо, бледное, спокойное, светилось в свете факелов, которые горели настенах, отбрасывая на снег длинные тени. Она посмотрела на оленя, которого нёсЭрик, и улыбнулась, и в улыбке её была гордость, которую Рагнар не могизмерить, — гордость матери, которая видит, как её сын становится мужчиной.

— Ты стал мужчиной, — сказала она, и её глаза,тёмно-зелёные, глубокие, смотрели на него с любовью, которая была больше, чемон мог представить, — любовью, которая не требует ничего взамен, которая простоесть, как воздух, как свет, как сама жизнь.

— Я стал охотником, — ответил он, и в его голосе былагордость, которую он не мог скрыть.

— Это одно и то же, — сказала она, и её пальцы коснулись егощеки, и он почувствовал, как её тепло разливается по его лицу, согревая егоизнутри. — Помни это. Всегда.

Он не знал тогда, что это были последние мирные дни в егожизни.

За три дня до пира, когда Бальтазар ещё не переступил порогаЦитадели, Эрик и Сигрид стояли у входа в Курган. Снег падал им на плечи, ипронизывающий ветер трепал волосы, но они не чувствовали холода — их согревалогонь, который горел внутри, глубоко в скале, тот самый огонь, который ждалсвоего часа триста лет, тот самый огонь, который должен был возродить их родили уничтожить его навсегда.

— Ты уверен? — спросила Сигрид, в её голосе не было страха,только тихая печаль, как у человека, который смотрит на закат и знает, чтосолнце взойдёт снова, но для него это уже не будет иметь значения. — Может,всё-таки есть какой-то другой путь?

Эрик обнял её, прижал к себе. Его огромные руки, привыкшие кмечу и топору, сейчас были нежны, как у матери, укачивающей дитя, и оначувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у зверя, который идётна смерть и не боится её.

— Ты сама слышала их, — сказал он. — Когда носила Рагнарапод сердце, мы приходили сюда, и они говорили с тобой. Они сказали: «КровьВолка должна пролиться, чтобы кровь дракона возродилась». Я не могу изменитьто, что предсказано.

— Но Рагнар... он ещё ребёнок, — прошептала Сигрид, опускаясвои длинные ресницы.

— Он станет мужчиной. Он станет тем, кем мы не смогли быть.— Эрик поцеловал её в макушку, и она почувствовала его губы, горячие, сухие, изапах его волос — дым, железо, что-то ещё, чему она всё еще не знала названия,но что было его, только его. — Помнишь, как мы пришли в это место? Как тывпервые услышала их голоса?

Сигрид закрыла глаза, и перед ней встало прошлое: она,молодая, только что вышедшая замуж, идёт по этим же тропам за мужем, которыйведёт её к святыне рода. Внутри, в синем многовековом льду, её поразила тишина— не пустая, а полная присутствия, полная ожидания, как будто кто-то затаилдыхание и ждал, когда она заговорит. А потом яйца заговорили с ней. Не словами— образами. Она увидела огонь, пожирающий небо, тень, закрывающую солнце, имальчика с золотыми глазами, который стоял среди пепла, но не плакал.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, что это будет наш стобой сын.

— И ты согласилась, — заметил муж.

— Я согласилась, потому что люблю тебя и его больше, чемсвою жизнь. — Она подняла голову, и в её глазах не было слёз. — Но больно будетне нам. Больно будет только ему.

Эрик молчал, глядя на расщелину, откуда тянуло древнимхолодом, и в его глазах была боль, которую он не мог выразить словами, — больотца, который знает, что его сын будет страдать, и не может ничего с этимсделать.

— Бальтазар думает, что он победит, — сказал он наконец. —Он думает, что я пригласил его на пир, чтобы заключить союз. Он не знает, что япригласил его, чтобы он стал нашим палачом.

— Ты дал ему слишком много власти, — Сигрид взяла его заруку, и её пальцы были холодными, но он чувствовал их тепло. — Он можетповерить, что победил по-настоящему.

— Пусть верит. Его гордыня станет его могилой. А наш сын...— Эрик повернулся к жене, и в его глазах зажёгся свет, который она так любила,— свет, который говорил ей, что он не боится смерти, что он готов умереть радитого, чтобы его сын жил. — Наш сын станет тем, кого будут бояться даже этидраконы.

Они стояли так, обнявшись, пока снег не покрыл их плечибелым саваном, и ветер не унёс их слова в ночь. Потом Эрик отступил, досталкинжал и рассёк ладонь. Кровь капнула на снег, и в тот же миг из расщелиныдонёсся низкий, протяжный звук — голос, который услышали только они, голос,который был старше, чем их род, старше, чем их мир, старше, чем сама память.

«Клятва принята», — прошептал ветер, и снег вокруг нихзакружился, как в метель, хотя небо было чистым.

Эрик провёл окровавленной рукой по щеке жены, оставляябагровую полосу, и в темноте эта полоса казалась огненной, как знамя, котороеразвевается над полем битвы, как шрам, который останется на ней навсегда, какпамять о том, что они были вместе до самого конца.

— Твоя кровь теперь с моей, — сказал он. — Мы умрём вместе вогне.

— И возродимся в нём, — ответила Сигрид.

Они вернулись в Цитадель, и никто не знал, что они ужепростились с жизнью. А в Кургане, в синем льду, три яйца дрогнули, словно трисердца, пропустившие удар, и в темноте загорелись три огня — чёрный, красный,золотой, — и они ждали своего часа.

Пир в честь весны был главным событием года. Традициятребовала, чтобы все семь ярлов с разных концов Севера собрались в ЦитаделиВолка, чтобы обсудить дела, обменяться дарами и закрепить союзы за общимстолом. В этом году Эрик пригласил их раньше обычного — весна обещала бытьранней, и он хотел воспользоваться затишьем, чтобы решить давние споры ограницах и налогах, пока снег ещё не сошёл и люди не вышли в поля, пока ещёможно было говорить, не думая о посевной и будущем урожае.

Главный зал Цитадели с высокими колоннами был украшенветвями ели и белыми розами, которые привезли из южных долин, и их запахсмешивался с ароматом жареного мяса и дыма, создавая тот особый, праздничныйдух, который Рагнар любил с детства. Длинные столы ломились от яств: жареныекабаны с яблоками во рту, запечённые лебеди, пироги с рыбой и грибами, сыры,фрукты, засахаренные орехи. Мёд, вино и эль лились рекой, и слуги, сновавшиетуда-сюда, едва успевали наполнять кубки, скользя между столами с ловкостью,которая приходила к ним с годами практики.

В очагах горели огромные поленья, и их жар смешивался степлом сотен свечей, зажигая в глазах пирующих жёлтые блики. Свечи быливосковыми, пахли мёдом и ладаном, и их свет был мягким, почти ласковым, но онне мог скрыть напряжённых лиц, бледных щёк, дрожащих пальцев — тех, кто знал,что этот пир станет последним для семьи Эрика и всех обитателей Цитадели.

Эрик сидел во главе стола, рядом с ним — Сигрид и Рагнар. Наконунге была тёмно-синяя рубаха, расшитая серебряными волками, и поверх неё —жилет из чёрной лосиной кожи с медными заклёпками. На поясе висел меч «ВолчийКлык», передававшийся от отца к сыну на протяжении семи поколений, и егорукоять, обмотанная сыромятной кожей, хранила тепло семи десятков рук. Еговолосы были заплетены в толстую косу, перетянутую серебряным кольцом, и в этойкосе, как талисман, была вплетена прядь волос его матери — тёмная, почти чёрная,она напоминала о том, что он носит в себе память двух родов.

Сигрид была в платье из тёмно-зелёного шёлка, подарке южныхкупцов, заплативших за право торговать в северных портах без пошлины. Платьебыло длинным, с узкими рукавами и высоким воротом, расшитым золотыми нитями поподолу и груди. Поверх — накидка из белого песца, заколотая на плече золотойброшью в виде летящего сокола. Её волосы были заплетены в две косы и уложеныкороной вокруг головы, украшенной мелкими жемчужинами, и в этом уборе она казаласькоролевой из древних саг, спустившейся с небес, чтобы разделить трапезу слюдьми.

Рагнар сидел между родителями, гордый тем, что ему впервыепозволили сидеть за взрослым столом. На нём была белая льняная рубаха, расшитаясиними волками по краю подола, и короткая кожаная куртка с меховой оторочкой.Волосы его падали на плечи свободно — он не любил косы, — и на левой щеке алелсвежий шрам от прилетевшей ему в лицо ветки, добытый на первой охоте. Он знал,что на него смотрят, и старался держаться прямо, как отец, хотя внутри всётрепетало, и он чувствовал, как его пальцы сжимают край скатерти, как ладонипотеют, как сердце бьётся сильнее от волнующего события.

За столом собрались все семь ярлов Севера.

Силас Найтвири из клана Ворона сидел по левую руку от Эрика,и его лицо, всегда спокойное, было сегодня особенно задумчивым. Он мало пил иещё меньше говорил, но его глаза, тёмные, глубокие, следили за каждым движениемв зале, за каждым взглядом, за каждым шёпотом. Рядом с ним сидел его старшийсын, молодой человек с такими же тёмными глазами, который смотрел на Рагнара слюбопытством, смешанным с завистью.

Ярл Торкель из клана Медведя занимал место напротив, и егоогромная фигура возвышалась над соседями по столу, как скала над равниной. Егорыжая борода, заплетённая в три косы, была украшена медвежьими клыками, икаждый раз, когда он смеялся, клыки звенели, как погремушки. Он пил много, елещё больше, и его голос гремел на весь зал, когда он требовал ещё вина илирассказывал очередную историю о своих подвигах.

Ярл Бьёрн из клана Лося сидел слева от Эрика, и его седаяголова, склонённая над кубком, казалась старой, но глаза его были молоды изорки. Он был другом Эрика, его наставником в воинском деле, и он один знал,что этот пир — не просто пир. Он знал, потому что Эрик сказал ему накануне, илицо старого ярла было мрачным, когда он кивнул в ответ, и его рука сжаларукоять меча так, что побелели костяшки.

Ярл Хальвдан из клана Орла, пограничник, страж южныхрубежей, сидел ближе к выходу, и его взгляд постоянно возвращался к дверям. Онбыл одет просто — в кольчугу и кожаные наручи, и его плащ из орлиных перьев былединственным украшением. Он не доверял никому из присутствующих, кроме Эрика, иего рука лежала на рукояти меча даже за столом.