Пламя и Волк. Вкус талого снега

Ярл Эйнар из клана Змея, самый молодой из ярлов, сидел вконце стола, и его красивое лицо с зелёными глазами было непроницаемо. Он былчестолюбив, и его взгляд часто останавливался на пустующем троне, которыйкогда-то принадлежал и его отцу. Рядом с ним сидела его сестра, молодая девушкас такими же зелёными глазами, которая смотрела на Рагнара с любопытством,которого он не понимал.

Ярл Стейнар из клана Камня, самый старый из ярлов, сиделмолча, опираясь на свой топор. Его лицо как будто было высечено из гранита, ион не пил, не ел, только смотрел. Он смотрел на Бальтазара, который сиделнапротив, и в его взгляде было что-то, что заставляло кровь стыть в жилах.

Бальтазар Айронфэнг, лорд Кровавого Клыка, сидел во главевторого стола, и его лицо, изрезанное шрамами, было мрачным. Он был огромен,почти как Торкель, но его сила была не в теле, а в хитрости. Он пыталсяулыбаться, пить, шутить, но его глаза, маленькие, глубоко посаженные, следилиза каждым движением Эрика. Рядом с ним сидел его старший сын, такой жеширокоплечий, с таким же холодным взглядом, и его руки, лежавшие на столе, былипокрыты шрамами, как у отца.

Рагнар смотрел на всех этих людей, и его сердце билосьбыстрее. Он знал их имена, знал их земли, знал их силу. Но он не знал, чтосреди них есть те, кто придёт с мечами и встанет на его защиту, когда начнётсярезня.

Пир шёл уже четвёртый час. Гости пили, ели, смеялись, и ихголоса сливались в один гул, который заполнял зал, отражался от стен,умножался, превращаясь в грохот, от которого у Рагнара звенело в ушах. Он сиделмежду родителями, чувствуя, как тепло от очагов согревает его спину, и смотрелна огонь, который плясал в камине, отбрасывая на стены причудливые тени.

Эрик поднялся. Зал замолк, и сотни глаз устремились наконунга. Он стоял, опираясь на меч, и его голос, громкий, как удар грома,заполнил зал, заставляя воздух дрожать и пламя свечей клониться к земле, словнопоклоняясь ему.

— Кланы Севера! Сегодня мы встречаем весну! Сегодня мыпровожаем зиму, которая хотела сломить нас, но не смогла. Наши запасы почти пусты,но мы живы. Наши воины устали от зимы, но они сильны. Наши дети выросли за этузиму, и они готовы стать воинами!

Он посмотрел на Рагнара, улыбнулся и положил руку ему наплечо. Рука была тяжёлой, горячей, и Рагнар чувствовал, как бьётся сердце отца черезпальцы, как пульс его, сильный и ровный, передаётся ему, как будто они былиодним целым.

— Мой сын сегодня впервые сидит за взрослым столом. Онпрошёл первую охоту, он доказал, что волчья кровь течёт в его жилах. Рагнар изклана Волка, наследник Севера!

Зал взорвался криками. Стучали кубками по столам. Кто-тозапел. Девушка с янтарными бусами в косах поднесла Рагнару кубок с мёдом —первый кубок, который он пил не разбавленным, а чистым, крепким, как увзрослых. Рагнар выпил. Мёд обжёг горло, и он закашлялся, но быстро справился,вытер губы рукавом и улыбнулся отцу. Эрик кивнул, довольный сыном.

Сигрид наклонилась к сыну, поправила ворот его рубахи. Еёпальцы были холодными, и он вздрогнул от неожиданности.

— Ты вырос, — тихо сказала она. — Я даже не заметила, как.

— Мама, я уже не маленький, — Рагнар попытался отстраниться,но мать крепко держала его за плечо.

— Для матери ты всегда будешь маленьким, — она поцеловалаего в макушку. — Помни: что бы ни случилось, ты — наследник. Твоя кровь — этокровь Севера. Твоя воля — это воля клана Волка.

— Мама, ты говоришь так, будто прощаешься, — Рагнарнахмурился.

Сигрид улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз, они сталиеще более печальными.

— Просто материнские страхи. Весна — время перемен. А ячто-то боюсь перемен.

Она отстранилась, и Рагнар увидел, как её руки, лежавшие наколенях, дрожат. Он хотел спросить, что случилось, но в этот момент к немуобратился отец.

— Сын, — сказал Эрик, и в его голосе была непривычнаямягкость, которой Рагнар не слышал раньше. — Ты устал. Иди отдохни. Завтрабудет новый день, и мы ещё поговорим.

— Но я хочу остаться, — запротестовал было Рагнар.

— Ты ещё молод, у тебя будут ещё сотни пиров, — Эрик положилруку ему на плечо. — Иди. Мы с матерью побудем здесь ещё немного.

Рагнар хотел возразить, но что-то в голосе отца заставилоего замолчать. Он послушно встал, пожелал спокойной ночи и вышел из зала.Оглянувшись на пороге, он увидел, как отец обнял мать, как её лицо, освещённоепламенем свечей, было белым, как снег. Что-то кольнуло его в груди, но онотогнал от себя это чувство. Ему было только около четырнадцати, и он ещё незнал, что это был последний раз, когда он видел их живыми.

Он не мог заснуть. Лежал на шкурах в своей комнате, слушая,как ветер рвётся в щели каменных стен, как далеко в зале всё ещё гремит пир.Запах жареного мяса и мёда проникал даже сюда, смешиваясь с запахом старогодерева и сушёных трав, которые мать развешивала под потолком. Он ворочался,считал удары сердца, но сон не шёл. В груди жило странное, щемящее чувство,будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. Потом — нарастающий звон в ушах,тот самый, который бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, азвери в лесу замирают, чуя беду.

Он сел на постели, прислушиваясь. В коридоре послышалисьшаги — тихие, почти неслышные, но он узнал их. Мать. Она никогда не умелаходить громко, даже когда хотела.

Тяжёлая дубовая дверь отворилась без стука. На пороге стоялаСигрид — в тёмно-синем платье, с уже распущенными волосами, словно готовиласько сну, серебряными в отсветах факела, который она держала в руке. Она вошлабесшумно, как тень, и села на край его постели, и факел, воткнутый в железноекольцо на стене, осветил её лицо, высветив тени под глазами и бледность,которую он раньше не замечал. Её пальцы пахли зимними яблоками и сушёнымитравами — запах детства, который он запомнит навсегда, даже когда все остальныезапахи сотрутся из памяти.

— Не спишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Не спится почему-то.

— Бывает. — Она слегка улыбнулась и провела ладонью по еговолосам, и этот жест был так знаком, что у Рагнара защемило сердце. Её пальцы,длинные и холодные, всегда казались ему почти прозрачными на свету, и он любилсмотреть, как они перебирают вышивку, как скользят по струнам лютни, которуюона привезла с юга и на которой играла по вечерам, когда думала, что никто неслышит. — Я пришла попрощаться.

Он сел, сбросив оцепенение, и шкура сползла с плеч, открываягрудь, ещё не знавшую шрамов, но уже широкую, для его возраста. Не зря же егоучили каждое утро боевому искусству.

— Прощаться? Вы с отцом уезжаете?

— Нет. — Она снова натянуто улыбнулась сыну, и в улыбке еёбыло столько любви и боли, что Рагнар невольно сжал её руку, чувствуя, как подпальцами бьётся её пульс — тихий, ровный, как капли воды, падающие в глубокийколодец. — Мы остаёмся. А ты уйдёшь. Уже совсем скоро.

— Куда? – недоумевая, спросил он.

— К Кургану. В горы. Туда, где наш род хранит самое дорогое.— Она наклонилась, и её губы коснулись его лба, оставив на коже след, которыйон чувствовал ещё долго после того, как она отстранилась. — Твой отец считает,что время пришло. И я с ним согласна.

— Я не понимаю, — голос мальчика дрогнул, и он услышал в нёмту ноту, которая появлялась, когда он был маленьким и плакал по ночам, боясьтемноты. — Что происходит? Бальтазар и остальные — друзья, они всегда...

— Бальтазар — предатель, — слова матери прозвучали мягко, новесомо, как приговор, который не подлежит обжалованию. — Он и те, кто пришёл сним. Они задумали уничтожить наш род сегодня ночью. Мы знали это задолго дотого, как они переступили порог нашего дома.

Рагнар смотрел на неё, не в силах осознать услышанное, и вего голове проносились обрывки воспоминаний: Бальтазар, поднимающий его наплечи, когда он был маленьким; Бальтазар, привозящий подарки с юга; Бальтазар,смеющийся с отцом за одним столом... Предатель? Нет. Не может быть. Но мать нелгала. Она никогда никому не лгала.

— Твой отец построил ловушку. Не для них — для нас. РодВолка должен умереть, чтобы возродиться. Так гласит древнее пророчество,которое мы хранили триста лет.

— Это безумие, — прошептал Рагнар, и его голос сорвался нашёпот. — Вы не можете...

— Можем. — Она говорила спокойно, будто объясняла урок, и веё голосе не было сомнений. — В горах, в синем льду, лежат три яйца. Драконьи.Они ждут крови последнего из Волков. Твоей крови, Рагнар. Ты должен прийти кним, когда мы падём. Только тогда они проснутся.

— А если я не пойду? — он чувствовал, как слёзы душат его,но держался, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавыеполумесяцы. — Если я останусь и буду биться с вами?

— Тогда мы все умрём зря, — просто ответила мать. — И родВолка пресечётся навсегда. Ты этого хочешь?

Он молчал. В комнате было тихо, только жировик потрескивал,отбрасывая на стены тени, которые плясали, как призраки.

— Ты сильный, — она погладила его по щеке, и её пальцы былимягкими. — Сильнее, чем предполагаешь. Ты выживешь. Ты найдёшь яйца. И тывернёшься с таким огнём, что от предателей останется только горстка пепла.Обещай мне. Пожалуйста.

— Обещаю, — выдавил он сквозь зубы, и слово вышло хриплым,чужим, как будто его произнёс не он.

Мать поцеловала его в лоб, встала, сняла со стены факел ипошла к выходу. У двери она обернулась, и в свете факела Рагнар увидел, как поеё щеке течёт слеза — одна-единственная, прозрачная, как талая вода, и онападала на каменный пол, разбиваясь на тысячу осколков. На прощание она сняла сшеи амулет — волчий клык на кожаном ремешке, который носила всю жизнь,вернулась, словно не могла его оставить – и надела его на сына. Клык был тёплымот её тела, и Рагнар сжал его в ладони, чувствуя, как тепло разливается попальцам.

— Я горжусь тобой. И твой отец гордится. Помни это, когдабудет трудно. Когда всё начнётся, беги к конюшням, там тебя ждут лошади и всёнеобходимое на первое время. Люблю тебя, сынок.

Она ушла, а он остался сидеть на шкурах, глотал слёзы,которые не посмел пролить при матери, глядя в темноту, и чувствовал, как внутринего что-то замерзает, превращаясь в лёд. Волчий клык сжимался в его пальцах, ион поклялся себе, что вернётся. Вернётся и сожжёт всех.

Он не знал, сколько прошло времени, оно потеряло для неговсякий смысл, как и его жизнь без родителей. Может быть, час. Может быть, два.Он сидел, сжавшись в комок, и в голове его крутились слова матери, как снежинкив метель. Предательство. Яйца. Пророчество. Курган. Он не понимал, не мог илине хотел понимать. Бальтазар, который всегда был другом, который привозил емуподарки с юга, который смеялся и ел с отцом за одним столом... предатель? Нет.Не может быть. Бред.

Но мать ведь не лгала. Она никогда не лгала.

Он подошёл к окну. Внизу, во внутреннем дворе, горелифакелы, и тени стражников метались по стенам. Всё было тихо. Слишком тихо. Пир,который ещё час назад гремел на весь замок, затих. Словно зал выдохнул и затаилдыхание.

И тогда крики начались.

Сначала один — высокий, пронзительный, как крик раненойптицы. Потом другой, третий, десятый. Крики смешались в один, нечеловеческий,животный вой. Лязг металла. Грохот падающих тел. И сквозь всё это — голос отца,громкий, как удар грома, но не в тосте — в последнем приказе.

Рагнар быстро схватил свой меч, плащ из медвежьей шерсти ивыскочил во внутренний двор, когда небо уже пылало багровым. Он сделал, каквелела мать, но, когда прибежал к конюшням, что-то заставило его остановиться иоглянуться.

Главный чертог горел. Арбалетчики на стенах закидывалифакелами деревянные крыши, и ветер раздувал пламя, превращая Цитадель впогребальный костёр. Отовсюду доносились крики слуг, некоторые – самые отважныепытались сбежать через главные ворота, но их настигали палачи и безжалостнорасправлялись с ними. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и чем-то ещё — темсладковатым запахом, который он потом научится узнавать за версту. Запахомгорящей плоти.

На площади перед чертогом стоял его отец.

В отсветах пожара Эрик казался выкованным из меди и тени.Его длинная коса расплелась, и золотисто-седые волосы разметались по плечам,придавая ему сходство с древним богом. Кольчуга его была разорвана на груди —там, куда вошли первые болты, — и сквозь разрывы виднелась широкая, покрытаяшрамами грудь. Но он стоял прямо, широко расставив ноги, и в его руке былтолько кинжал, выхваченный у убитого. Клинок играл в свете пожара, и кровьстекала с него, капая на недавно выпавший снег, обагряя его.

В нескольких шагах от него стояла мать.

Сигрид, всегда такая хрупкая, сейчас казалась выкованной изтой же стали, что и муж. Её тёмные волосы падали на лицо, скрывая правуюполовину, но левый глаз горел таким холодным огнём, что наёмники, державшие её,старались не смотреть ей в лицо. На тёмно-синем платье расплывалось тёмноепятно — не её кровь, кровь того, кого она зарезала кухонным ножом, когда теворвались в зал. Нож она всё ещё сжимала в руке, и лезвие блестело в светепожара.

— Эрик! — Бальтазар шагнул вперёд, размахивая родовым мечомВолка. Клинок, который он держал в руках, был выкован для руки конунга, и владони предателя он казался чужим, неуклюжим. — Ты побеждён. Твои люди мертвы.Твой дом горит. Отдай последний приказ — пусть твой сын выйдет из укрытия, и я,может быть, сохраню ему жизнь.

Эрик усмехнулся, сплёвывая кровь. Кровь текла по его русойбороде, смешиваясь с сажей, но улыбка была прежней — насмешливой, высокомерной,той, что заставляла врагов сжимать рукояти мечей от бессильной злобы.

— Сохранишь жизнь? Ты, Бальтазар? Ты, кто пришёл с цепями напир? Ты сохранишь жизнь Волку, когда у тебя нет смелости даже смотреть ему вглаза без десятка арбалетчиков за спиной?

— Я даю тебе слово, — Бальтазар побагровел, и жилы на его шеевздулись.

— Слово Вепря, — Эрик покачал головой. — Я скорее поверюснегу в жаркий день. Но ты прав в одном: время Волка вышло.

Он повернулся к жене, и в этом повороте было столькодостоинства, что наёмники, державшие Сигрид, невольно ослабили хватку.

— Сигрид, — сказал он тихо, но среди звуков горящего дереваего голос прозвучал, как удар камня. — Ты готова?

— Всегда была готова, — ответила она, и в её голосе не былостраха. — Мы знали, что придёт этот час.

— Значит, встречаем его вместе.

Она вырвалась из рук наёмников и шагнула к мужу. Никто неуспел её остановить, да особо и не пытались. Эрик обнял её свободной рукой, иони стояли так посреди горящего двора, окружённые врагами, но такие свободные,словно весь мир принадлежал только им. Его широкая ладонь легла на её затылок,прижимая к груди. Она уткнулась лицом в его плечо, и на мгновение показалось,что они просто танцуют — последний танец среди пламени, пепла и смерти.

— Где твой сын, Эрик? — голос Бальтазара сорвался нафальцет, руки его затряслись от злости.

— Он там, где вы никогда его не найдёте, — ответил ярл, и вего голосе прозвучала гордость. — Он там, где Волки возрождаются. А вы, шакалы,будете дрожать, когда он вернётся.

Бальтазар выхватил меч, но не решился на бой.

— Стреляйте!

И арбалетчики, окружавшие их, дали залп. Рагнар,спрятавшийся в тенях конюшен, зажал рукой рот, чтобы не закричать. Он видел,как отец и мать упали вместе — он заслонил её собой, и болты вошли в его грудь,и ей в спину, но она держала его, не отпуская, и упала вместе с ним. Они умерлина выжженной земле, обнявшись. Снег вокруг них таял от жара пожаров, смешиваясьс кровью.

Рагнар смотрел на их тела, и слёз, как ни странно, не было.Внутри него что-то оборвалось, а на месте обрыва вырос лёд. Он запомнил лица всех,кто стоял в круге: Бальтазара с мечом Волка в руках, лорда Юлиана Голдвайна,который прятал кошель с золотом за пазухой, лорда Каспиана Вайсгарда,отводящего глаза, и многих других. Он запомнил их навсегда.

— Обыщите всё! — ревел Бальтазар, и голос его звучалнеобычно пискляво. — Найдите щенка! Живым или мёртвым!

Но Рагнар уже скользнул в темноту конюшен, к задней калитке,где старый дружник Ульф держал двух оседланных лошадей, навьюченных едой ипитьём. Лошади фыркали, чуя запах дыма, и били копытами.

— Ты видел? — спросил Ульф, и лицо его было белее снега.

— Видел, — ответил Рагнар, в голосе его не было ничего,кроме льда. — Я всё видел. Абсолютно всё.

Он вскочил в седло, и они понеслись в лес. На прощание онобернулся: тела родителей уже скрылись за дымом, но ему показалось, что он всёещё видит их — огромного отца, прижимающего к себе хрупкую мать, и свет еётёмно-зелёных глаз, который гас, превращаясь в угли.

Он уносил в сердце не горе, а клятву — холодную, как зимнеенебо, и неумолимую, как сама смерть.

«Я должен был умереть с ними, — думал Рагнар, когда лошадьнесла его в ночь. — Я должен был стоять рядом, держать меч, упасть на снег. Ноони не дали мне умереть. Они сказали: беги. Я бежал. Я трус? Нет. Трус остаётсяи плачет. А я бегу, чтобы вернуться. Я вернусь. Я сожгу их всех. Я построюновый мир из их костей. Клянусь. Клянусь кровью отца. Клянусь памятью матери. Явернусь».

Три дня и три ночи они скакали практически без отдыха, лишьизредка останавливались перекусить под покровом темноты. Ульф знал тайные тропы— те, что вели через овраги и расщелины, минуя заставы. Лошади выбивались изсил, их бока вздымались, и из ноздрей валил пар. На второй день их настиглипреследователи — пятеро всадников с гербом Вепря. Ульф притормозил свою лошадь,прикрывая отход, и Рагнар слышал, как старый дружник кричал, рубясь с врагами,пока звуки боя не стихли вдали. Он не обернулся. Не мог. Он был Волком, а Волкне оплакивает павших — он мстит за них.

К исходу третьих суток взмыленная лошадь пала. Она простолегла в снег, во время очередного быстрого привала, тяжело дыша, и глаза еёзастекленели. Рагнар отвязал от седла мешок с припасами, взял меч, подаренныйотцом и пошёл дальше. Пешком. По хребту, где воздух становился разрежённым, аснег — колючим, как битое стекло. Ноги не слушались, глаза слипались, но оншёл. Потому что знал: впереди, в синих льдах разлома, покоится то, ради чегоего отец и мать отдали свои жизни.

Снег под ногами предательски хрустел, выдавая каждое егодвижение. Он шёл уже второй день, с тех пор как Ульф прикрыл его.

Лес вокруг сгущался, ветви сплетались над головой в плотныйполог, пропускавший лишь жалкие лучи угасающего дня. Воздух пах хвоей, и темособым, звериным запахом, который он научился различать ещё в детстве, когдаотец брал его на охоту. Запахом, который сейчас был повсюду.

Он остановился, когда тени между деревьями начали двигаться.

Их было трое. Серые, с густой зимней шерстью, они вышли натропу бесшумно, как призраки, и сомкнули кольцо вокруг него, не оставляя пути котступлению. Вожак — старый, с седой мордой и глубокими шрамами на боку — замервпереди, припав к земле. Его глаза, янтарные, холодные, смотрели на Рагнара сдревним, неторопливым любопытством хищника, который знает, что его добычаникуда не денется.

Рагнар сжал рукоять меча. Пальцы онемели от холода, и онпочти не чувствовал стали, и он знал, что не сможет поднять клинок окоченевшимируками. Силы оставили его, он едва стоял на ногах, и звери чувствовали это. Оничувствовали его слабость, его усталость, его кровь, которая стыла в жилах.

Он мог бы упасть. Мог бы закрыть глаза и позволить лесупринять его, как принимал он всех, кто заходил слишком далеко и не находил силвернуться. Отец мёртв. Мать мертва. Цитадель — груда обгоревших камней. Емунекуда было идти, не для кого было жить.

Но он не упал, всё-таки он нашёл в себе силы сражаться. Емустоит жить, хотя бы ради мести…

Он поднял меч. Лезвие, покрытое изморозью, блеснуло вскудном свете, и он направил его на вожака. Рука дрожала, но он держал клинокровно.

— Я не знаю, пришли ли вы за мной, — сказал он, и голос его,хриплый от долгого молчания, прозвучал в тишине леса, как удар камня о камень.— Но, если пришли, знайте.

Он перевёл взгляд с вожака на волка слева, потом на того,что замер справа. Он не торопился. Слова складывались в голове сами, без еговоли, и он знал, что это — правда. Та единственная правда, которая осталась унего.

— Первый, кто прыгнет, умрёт. — Его голос стал твёрже, и онпочувствовал, как дрожь в руке утихает. — Я всажу этот меч ему в глотку, и онзахлебнётся своей же кровью, пока его братья будут ждать своей очереди.

Вожак не двигался. Только его уши дрогнули, ловя каждыйзвук.

— А пока второй будет рвать мне руки, — продолжал Рагнар, ив уголках его губ появилось что-то, похожее на улыбку, — я успею перерезатьгорло третьему.

Он опустил меч остриём к земле, вонзил его в снег и опёрсяна рукоять, глядя в глаза вожаку в упор. Он не знал, понимают ли его звери. Онне знал, есть ли в их холодных глазах место для страха. Но он знал одно: еслион умрёт сегодня, он умрёт не на коленях.

— Вы убьёте меня, — сказал он, и голос его был спокоен. — Ноя заберу с собой двоих. А третьему, который останется, придётся тащить своёискалеченное тело сквозь эту зиму без братьев, и он будет знать, что его добычастоила ему слишком дорого.

Он замолчал. Лес молчал вместе с ним. Даже ветер, который доэтого выл в ветвях, стих, словно прислушиваясь.

Вожак смотрел на него долго. Очень долго. В его янтарныхглазах не было ни злобы, ни голода. Только то древнее, тяжёлое понимание,которое приходит к тем, кто слишком долго живёт на границе между мирами. Оншагнул вперёд — один шаг, медленный, осторожный — и остановился в трёх шагах отРагнара.

Рагнар не шелохнулся. Он смотрел в глаза зверю, и в егоголове было пусто. Ни страха. Ни надежды. Только та холодная, ясная пустота,которая приходит, когда человек делает выбор, от которого уже нельзяотказаться.

Волк опустил голову. Не пригибаясь, не пятясь — простоопустил, как делают старые, мудрые вожаки, когда признают в противнике силу,которую не стоит проверять на зуб.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушёл в чащу. Остальныескользнули за ним, растворяясь в сером месиве теней и снега. И только когдапоследний силуэт исчез между стволами, Рагнар позволил себе выдохнуть.

Руки его дрожали. Колени подгибались. Он упал в снег,прижимая к груди меч, и смотрел в небо, которое сквозь сплетение ветвейказалось далёким, холодным, чужим.

Он не знал, сколько времени пролежал так. Минуту. Час.Вечность.

А потом он встал.

Он взял меч, поправил плащ и пошёл дальше — туда, где задеревьями угадывался просвет, где небо было светлее, а снег глубже.

Он настолько был вымотан морально и физически, что уже невидел тропы — только белое марево, слепящее глаза, и где-то в глубине этогомарева — чёрный зев расщелины. Шаг, второй, третий. Край обрушился под ногами,и он полетел вниз, раздирая замёрзшие пальцы об острые выступы льда и старыекорни деревьев. Боль была такой, что мир погас ещё до того, как тело ударилосьо дно.

Он очнулся от холода.

Сначала были только ощущения: лёд под спиной, ледяная вода,сочащаяся сквозь одежду, и тишина — такая плотная, что она давила на уши.Рагнар попытался открыть глаза, но веки не слушались. Он попробовал пошевелитьпальцами — они не двигались. Страх захлестнул было, но тут же отступил, уступивместо странному оцепенению. Он понял, что умирает. Тело отказывалось бороться.

Он пролежал так долго. Может быть, час. Может быть, день.Время потеряло смысл.

Потом — не сразу, не вдруг — он почувствовал тепло.

Сначала оно пришло как слабое дыхание на щёку — едва тёплое,почти невесомое. Потом — как пульсация под левой рукой, там, где ладонькасалась льда. Пульсация была медленной, глубокой, и она вторила его сердцу, нос другой скоростью, словно два зверя прислушивались друг к другу.

Рагнар открыл глаза.

Над ним была тьма. Не ночная — глубокая, пещерная, та, чтоне знает солнца. Он не видел ни стен, ни свода, только черноту, в которойплавали искры — это были его собственные галлюцинации.

Он попытался приподняться, но тело не слушалось. Толькопальцы левой руки, примерзшие к льду, вдруг дёрнулись, и под ними — он былуверен — что-то шевельнулось в ответ. Живое. Тёплое.

— Кто здесь? — прошептал он, и голос его прозвучал чужим,хриплым.

Тишина. Но пульсация под ладонью участилась.

Рагнар собрал последние силы и перекатился на бок. Ледянаякрошка впилась в щёку, но он уже не чувствовал боли — только этот зов, этотмедленный, тягучий зов, который шёл из глубины.

Он пополз.

Сначала на локтях, раздирая рукава одежды и кожу в кровь.Потом на четвереньках, когда колени обрели чувствительность и взвыли от боли.Тьма вокруг стала плотнее, но он двигался на ощупь — туда, где пульсациястановилась сильнее, где воздух становился теплее, где, он знал, его ждали.

И вдруг тьма кончилась.

Перед ним, в углублении, выточенном в синем льду, лежалонечто. Сначала он не понял, что видит: три сгустка света — чёрного, красного изолотого, — мерцающих в темноте, как угли в прогоревшем костре. Он подползближе, протянул руку, и пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности.