Дети Вольного Бога. Срывающий оковы. Книга третья

— Короля, чей приказ ты с радостью вызвался выполнять? Я не высветляю Элибера. Он поступил жестоко и должен за это заплатить. Он уже платит. Но чем ты лучше меня? Говоришь о Рэйнаре, хотя сам рассказывал гвардейцам о сожжении «Хмельного котла» с улыбкой на лице. Мы с Фаррисом были тогда в Лесу. Мы видели тебя. — Беру паузу, оценивая замешательство, отразившееся в глазах Тари, а затем вновь возвращаюсь к вопросу. — Так я не совсем поняла про Кастро и Циммермана. Почему ты пропал на Лисьем холме и объявился в столице?

— Честно? Мы повздорили с моим лордом. Долгая история, но обиделся я крепко. Это он настаивал на том, чтобы я отправился с отрядами через границу. Я на это пошел лишь из моего уважения к нему. Циммерман сказал, что только таким способом сможет получить у Элибера укрытие от Кастро. Думаешь, мне от этого хорошо? Дело ведь не в деньгах. Я продался лишь из-за долга перед своим господином. Потом, разумеется, он послал меня к Кастро на разведку, и там я… Ну, ушел в запой. Не только благодаря спиртному, но еще и… — Тари старательно подбирает слова. Морщится. На лице его отражается смешанный ворох чувств: от стыда до ненависти и отвращения. Колдун не понимает, как их озвучить. — В общем, не столь важно.

— Важно, — перебиваю и настаиваю. — Я не смогу рассказать о целях моего прибытия, если ты не будешь со мной достаточно откровенным. Говори, почему задержался. Объясни, почему не отвечал на письма Циммермана.

— Я его обокрал, — признается он на выдохе и краснеет до кончиков ушей. — Взял некоторые вещи. Там, среди них были Кронэдские корни, которые выращиваются на Архипелаге ради просветления тамошних служителей. Вот и выкурил приличное количество. Знаешь, я на Лисьем холме умереть хотел. Убиться от отвращения к самому себе. Потому и пропал. Забивал трубку, курил и забывал о том, что я живой. Размывалось сознание. Я бы и сейчас, может, продолжил бы, но украденное закончилось. Я никого не предавал, Дэви. Только свои принципы, и за это поплатился. Мой лорд в плену, а я здесь — болтаюсь, как мешок с зерном. Заказы выполняю время от времени, и нечем мне больше себя занять. Восстание поднимать теперь нет смысла. Простолюдины на стороне Элибера, ибо наш цареныш пообещал всем свободу. Срывающий, мать его, оковы. Так теперь о нем говорит челядь. Людьми стало слишком просто управлять, и Волчонок хорошо этому научился. Теперь я бессилен, а после твоей речи в нашу последнюю встречу надо мной весь орден смеется.

Тари замолкает. Косится в сторону кружки с медовухой и жадно сглатывает. Мне отчего-то становится его жаль. Тяжело ведь быть марионеткой в руках сурового лорда. Как же это умно — вырастить ребенка, вживить привязанность к себе, а затем пользоваться его чувствами. Умно и жестоко. Хладнокровно. Это очень похоже на историю с Шезмой. Только Шезма теперь не наемник, а чародей.

— Ты хочешь вернуть Циммермана? — спрашиваю наконец я.

— Хочу, — не задумываясь отвечает Тари.

Вздыхаю и разглядываю лицо колдуна.

— Элибер предлагает тебе вступить в совет. Мы начинаем войну с Кронэдами, это ты уже слышал. Циммермана ты получишь только в том случае, если приложишь к его освобождению усилия.

Рэйнар, подслушивающий наш разговор неподалеку за стойкой, замирает. Затылком я чувствую, как на нас смотрят посетители. Тихое осуждение. Дребезжание воздуха. Тысячи острых игл в спину.

Тари тихо смеется. Надменность спала, и выглядит он безоружным и слабым. Колдун удручено опускает голову. Хмыкает.

— Почему за этими высокородными постоянно приходится бегать? Что за уровень несамостоятельности?

— Так что скажешь?

— Перейти на сторону короля и окончательно настроить орден против себя?

— Ты голос ордена. И раньше был очень красноречив. Неужели растерял былой навык? Так легко сдаешься? Совсем на тебя не похоже. Только что жаловался, что делать тебе нечего. Неужто не хочешь попробовать перековать «Колдовские тропы»? Элибер меняется и протягивает тебе руку помощи. Он может изменить и тебя. Дать место в истории. Но если ты слаб и не хочешь преобразить свою глупую бесполезную шайку во что-то важное — нам не о чем разговаривать.

Демонстративно поднимаюсь на ноги. Ну, давай, соглашайся, у тебя все равно нет выбора. Может, закончишь пьянствовать и спать с менестрелями. Может, хоть так сможешь возродить свою жизнь.

— Постой. — Тари цепко ловит мое запястье и поворачивает к себе. Руки у него холодные. — Хорошо. Каким бы Циммерман ни был, ты права. Он мне важен. Я у него в долгу. Знаешь, противно видеть, как твоего лорда унижают. Я был там. У ворот. Это омерзительно, наблюдать, как над ним издеваются, и оставаться бессильным. Даже палец в его сторону не поднять. Я согласен. Согласен, но не уверен, что у меня получится. Но мне хотя бы не страшно попробовать. Терять нечего. Теперь.

— Это хорошо, что в чем-то ты не уверен. Значит, желания добиваться будет больше. Завтра на рассвете Элибер будет ждать тебя в тронном зале. Не замысли гадостей. Я тебе не доверяю и слежу за тобой.

— Твое доверие мне не нужно. Мне вообще ничего не нужно, кроме живого Циммермана. В этом ты права. Думайте о нем, как хотите, но он умел спасать детей. Спасать и привязывать к себе. Плевать, ради своей выгоды или нет, но для меня он всегда будет другом. Другом или отцом — не имеет значения. Он меня вырастил. Я хочу, чтобы он знал, что я ему за это благодарен.

Киваю.

— В таком случае до завтра.

Аккуратно снимаю тонкие пальцы Тари со своего запястья. Направляюсь к выходу, но почти у дверей колдун вновь меня окликает.

— Подожди, Дэви. Скажи, почему началась война? Я хочу знать причину. Что забрали у Элибера Кронэды? Почему король сказал, что мирный договор был лишь предлогом? Зачем вся эта показуха с делегацией?

Оглядываюсь. Тари сидит на том же месте. Кружка с его медовухой — в руках Рэйнара.

— Ты хорошо знал супругу Циммермана?

Тари кивает, и я поясняю:

— Значит, ты должен знать о том, во что верят кронэдцы.

— Конец смерти. Разрушенный мост и власть Тени. Я знаю, но как это связано?

— А так, что все это не детские сказки и уж тем более не россказни фанатиков. У них действительно может получиться. И они выкрали то, что удерживает мир от разрушения и принадлежит Белому Волку. Я думаю, ты это узнаешь уже от самого Элибера.

— Король собирает войска, чтобы отправить их в Кронэды?

— Да.

Тихий смешок. Недоумевающе выгибаю бровь. В глазах у Тари плещется безнадежность.

— Мы не сможем. Ты знаешь о том, как живут кронэдцы? Знаешь, что с раннего детства детей обучают искусству убийства?

— Не знаю. Про Архипелаг очень мало известно обычным северянам. Нет никакой информации. А ты? Узнал все это от Циммермана?

— Да. От Циммермана и его жены. Однажды я своими глазами видел, как супруга моего господина перерезала глотку здоровому мужику. Это было своеобразным жертвоприношением. Там, на Архипелаге, границы между смертью и жизнью размыты. Все, к чему стремятся его жители, слом колеса. Я слышал, что там ужаснейшие обычаи с погребением тел. Их не сжигают так, как это делают на Севере. То ли выпускают кровь и сохраняют оболочку, то ли… В общем, страшно все это. Мне всегда казалось, что у бывшей леди Белой бухты нет души. Словно ее выкорчевали на Архипелаге. Циммерман никогда по-настоящему ее не любил. Мне кажется, что она всегда его пугала. А еще кронэдцы презирают драконью магию. Ту, что течет в наших с тобой венах. Знаешь, что они делают с теми, у кого изредка проявляется чародейский дар?

— Что?

— Был такой мальчик. Историю о нем мне рассказывал Циммерман, сразу после возвращения с Архипелага, когда он посещал Кронэды дабы просить руки сестры Верховного Жреца. Событие это произошло ровно в день их венчания. Ребенок на одном из остров сжег небольшое поселение. В нем пробудилась кровь колдунов, сделал он это не со зла. Так бывает с неосведомленными детьми, для которых магия — то, что нужно скрывать. Мальчик просто поссорился с родителями, всплеск эмоций, одна единственная капля крови и очень сильное желание победить. Пламя разгорелось. Семья превратилась в пепел, а с ней еще несколько домов. Мальчика нашли. Представить не могу, что он тогда чувствовал. Мой господин сказал, что ему было всего девять лет. Ребенок не переставал плакать и раскаиваться, но его все равно привели к Жрецу. Владыка Кронэд приказал отыскать оставшихся родственников, чтобы искоренить грязную колдовскую кровь. Мальчика убили, и Аэрон омылся его кровью, вытащил кости и то, что осталось, выбросил своим служителям. Служители надругались над мертвым телом, а затем сожрали его. Оставшиеся родственники сами явились к Жрецу и с радостью отдались смерти. Аэрон провернул с ними ровно то же, что сделал с мальчишкой.

Голова закружилась. К горлу подкатил ком. Волосы зашевелились на затылке. Ноги потеряли опору. Мир перед глазами заплясал цветными огнями, и я еле сдержалась от прощания с сегодняшним обедом.

— Поэтому я и говорю. Нам тяжело будет победить.

— Поэтому мы обязаны победить, — обрываю и разворачиваюсь на пятках. Быстрей бы выйти из душного помещения и вдохнуть свежий воздух. — Завтра. Завтра расскажешь Элиберу все, что тебе известно. На сегодня все.

И наконец, выхожу из таверны.

Глубоко в сердце нарастает тревога за Ривера. Хочется провалиться под землю, расстаться с чувствами хотя бы ненадолго, забыть, что он в плену, не думать о том, с чем предстоит ему столкнуться. Просто выкинуть из головы все эти проклятые знания, заставить мозг остановиться. Пусть не создает ужасные образы, пусть не превращает живого яркого наемника в бездыханное измученное тело.

Остановись. Замедлись.

Лишь бы сделать хотя бы один вдох полной грудью.

Над городом клубится туман. Серебрится под луной застывшими в воздухе каплями. Волосы тут же вьются от влаги, скручиваются темными волнами. Хотела бы я вернуть себе уверенность, хотела бы застыть непробиваемым камнем и наполнить кровь силой. Любовь делает тебя уязвимей, но кем мы станем без любви?

Не тороплюсь. Ноги сами тащат вглубь города. На сегодня все дела сделаны, все разговоры состоялись.

«Умница», — доносится слабый, еле слышный, но такой родной голос. Веснушки и мелисса. Спутанные кудрявые волосы.

Внутри поднимается шторм. Кровь — раскаленное железо, сердце тревожно подпрыгивает к горлу, в ушах шепот моря.

Ритм. Тук-тук. Разбиваются чайки о сапфировую гладь. Выпрыгивают и взлетают к солнцу.

«Как ты?» — больше слов нет. Да что там, их никогда и не было. Слова не нужны, когда есть чувства. Он их слышит. Ощущает, как свои. Все мои переживания, всю мою боль и тревогу. Становится даже стыдно за свою уязвимость.

«Дурно, кажется. Мне сломали нос. А еще я хочу есть. А еще целоваться и танцевать. Как видишь, ничего из этого списка мне пока сделать не удалось. Тяжелее всего справляться с голодом. Я столько лет приучал себя к терпению, но в открытом море все это бесполезно. Смотрю на чаек и думаю, с каким удовольствием общипал бы их и съел».

«Мы с Элибером очень сильно торопимся. Почти закончили дела в столице, поговорили с Кали. Хочешь, я все тебе покажу?»

«Нет, — качает головой. Вижу его сидящим на палубе. Моряки привязали его к мачте, руки — завязаны за спиной, ноги затекли и опухли. Острый подбородок прижат к груди, волосы мокрые, а за воротник рубахи стекает вода. Льет дождь. Барабанит по деревянному настилу. Поднимается шторм. Море не спокойное. Подпрыгивают темные волны и раскачивают корабль. Ривер там совсем один, за исключением пары человек, что бегают по палубе и подготавливают судно к возможной буре. — Не хочу думать о Божествах. Покажешь позже, когда меня отсюда перетащат. Если это, конечно, случится».

«Ты можешь простыть. Это осложнит нам работу».

«Я же тебе уже говорил, что редко болею. У меня здоровье лошадиное. Не переживай. Вы там обсуждали с Кали… Элибер сказал, что если меня убьет Аэрон или его подчиненные, то мое место займет кто-то другой», — в голосе Ривера хруст стекла, горло режут острые крупицы. В глазах — соль и влага. Нитью я чувствую, как возвращается к нему стыд. Мне и самой хочется разрыдаться от его мыслей. «Может, на мое место встанет кто-то получше. Может, это даже хорошо, если я вас покину. Может, вы лучше справитесь без меня», — думает Ривер, но я все равно слышу.

«Не смей об этом думать».

Я и не заметила, как ноги привели меня к придавленному к земле домику, рядом с Березовой рощей. Моему старому дому. Кажется, я собиралась вернуться в замок, так зачем пришла сюда, пока разговаривала с наемником?

Красная черепичная крыша. Расписные ставни на окнах. Опустевшие ульи у поваленного забора.

«Почему? Может, найдется кто-нибудь посмешнее», — говорит Ривер и заглядывает в меня. Ну-же, мол, покажи мне, что тебе это нужно. Покажи, что так будет лучше.

Совсем что ли отчаялся, пока спал?

«Ты сдурел, Ривер? Мы кого-нибудь посмешнее не вынесем. Иди вон, Элиберу все это скажи. Он, между прочим, войну начинает, чтобы тебя вытащить, а ты смеешь о таком размышлять. Нет, Ривер, ни Кронэдам, ни нам, от нового человека на твоем месте лучше не станет. Это потребует времени и сил, что для Архипелага, что для нас. Будь все так просто — ты бы уже лежал замертво на этой палубе».

«Извини. Не злись. Я просто подумал, что, может, именно это вам и нужно. Я ведь сильно обгадился. Может, такова цена, и мне ее нужно заплатить».

«Ривер, твоя расплата — это перестать быть пнем с глазами и полным бараном. Только так ты искупишь свою вину перед нами. Сколько еще раз нам это нужно повторить?» — ругаю его. Кровь приливает к щекам. Сама не замечаю, как поднимаюсь на порог своего старого дома и открываю дверь. Захожу внутрь, чувствую до боли знакомый запах воска. Раньше отец занимался пчеловодством, изготавливал свечи и собирал мед. Так он отвлекался от мыслей. Пока я была маленькой, мне нравилось наблюдать за тем, как Браун медитативно снимает соты с рамок. Казалось, в такие моменты он становился другим человеком, не способным на ярость и злость. Я даже мечтала, что когда-нибудь он застрянет в этом состоянии, и тогда все точно наладится.

«Извини».

«Ты же понимаешь, что ты нам нужен?».

«Да».

«Ты разговаривал с Элибером?» — спрашиваю и опускаюсь на скамью. Здесь, кажется, время остановилось. Слой пыли на столе, нетронутые свечи, пустующая печь и старые переплеты книг со сказками и легендами Фелабелля. Раскрытый сборник песен Эллизиума. Шкафы, заполненные банками с густым медом. На стене — лосиные рога, на полу — медвежья шкура. Артефакты, собранные человеком за всю его жизнь, брошенные здесь, словно и человека этого никогда не существовало.

«Парочкой слов обменялись. Вообще-то я хотел поговорить с тобой. Я соскучился», — на губах его играет слабая улыбка. Расходится ветер, швыряет капли дождя в подставленное небу лицо. Судно раскачивается на волнах, летит в морские пучины, разбиваясь о соленые воды.

«Прошли всего сутки с нашей последней встречи, а кажется, будто мы не виделись целую вечность», — говорю я и нитью поглаживаю ямочку на его веснушчатой щеке.

«Да. Мы целую вечность не встречались глазами».

Молчу. Заглядываю в него. Ловлю запах моря и крови. Ощущаю, как слиплись на затылке его волосы, и мне так хочется аккуратно распутать их, смыть с заляпанных прядей багровый цвет.

И в глаза посмотреть хочется. Взглянуть в сапфировые глубины и раствориться в кристальных водах.

«Можешь кое-что сделать для меня?» — спрашивает почти бесшумно. Голос — бархатный и нежный.

«Что?» — хватаюсь за нить, чтобы ненароком не отдать ее шторму. Небо рычит громом, сверкает белыми молниями, море пенится и шипит. «Мы идем, — думаю я. — Мы почти пришли».

«Прошу тебя, поднеси запястье к носу. Я хочу вспомнить твой запах. Почувствовать тебя рядом. Сможешь сделать это для меня?» — просит шепотом.

«Я ведь и так рядом. Всегда буду, к счастью или нет», — говорю, скорее затем, чтобы что-то сказать, ибо понимаю, как сильно смутилась.

«Я знаю. Пожалуйста».

Хорошо. Подношу запястье к лицу. Чувствую, как пробирается Ривер сквозь золотую пыль ко мне поближе, почти занимая место. Поглубже вдыхаю медовый аромат.

Ощущаю, как у него под кожей разливается тепло. Как купается в раскаленном золоте сердце в его груди.

«Клевер, крапива и пчелиные соты. Вечнозеленый мох. Я люблю тебя, Дэви», — наконец произносит он, и глаза мои вновь щиплет от слез.

«И я тебя».

«Спасибо. Я вижу, как тебе тяжело. И знаешь, что? Я разрешаю тебе быть слабой. И ты себе тоже разреши. Потому что я люблю тебя любой».

Волны поднимают корабль. Волны швыряют судно в соль.

«Это многого стоит, — покачиваю головой. — Моя слабость».

«Истинная сила — позволять себе быть уязвимой».

«Как я могу себе это позволить, когда ты так далеко, а земля трещит под ногами? Привычный ход вещей нарушен, в моей голове столько ужасных мыслей про то, что с тобой там происходит…».

«Я сильней любых пыток. У меня совсем нет башки, знаешь ли».

«Знаю. Но мне-то от этого не легче».

Он смеется. Сидит, подставляя лицо дождю и шторму. Соленая вода облизывает палубу, подбирается прямо к его ногам и мочит штанины. А Ривер хохочет. Ничего в этом мире не меняется.

Я вижу, как направляются к нему моряки. Как отвязывают от мачты и грубо тащат по лестницам вниз. Как хорошо, что его там не оставляют одного, на растерзание морю. Хорошо, и в то же время страшно.

«Беги в замок. Пока я здесь, и вы меня можете слышать — будь рядом с Элибером. Кто знает, что сегодня со мной будет обсуждать Владыка Тьмы».

«Он не Владыка Тьмы. Он всего-навсего маленькая жалкая тень», — отвечаю и усмехаюсь, поднимаясь со скамьи. Подхватываю со стола старую отцовскую свечу и выхожу из дома, плотно закрыв дверь.

Может, Ривер прав. Может, мне нужно хорошенько поплакать и не винить себя за это.

Глава вторая

Ривер

Время шло, а ко мне никто не спускался. Я сидел в трюме, раскачивался на волнах, а мир словно замер. Трещина здесь, трещина там. Дерево расходилось трещинами, волдырями и истекало смолой.

Я ощущал, как желудок медленно поедает себя. Если бы не нити, я бы, может, и не знал, сколько прошло времени. Если бы не нити, я бы уже заблудился в секундах, минутах, часах. Дэви и Элибер поддерживали со мной связь, включали в каждый свой разговор и не оставляли наедине с мерзкими мыслями. «Что со мной будет? Как мне себя вести? На что способны эти люди?». Бездействие, одиночество и голод — вот пытка, пред которой я слаб.

Два дня.

Элибер дожидался новостей из Забытых пещер. Без драконов не рисковал выдвигаться в Кронэды. Я его не винил: Аэрон, помнится, утверждал, что один его воин стоит сотни наших, поэтому без драконов мы бессильны пред Темным Богом. Нет, есть, конечно, древняя магия, связавшая нас, но как мы прорвемся к Аэрону и Тени без войска и драконов? Как мы справимся без пламени и огня?

Как мы одолеем Тень без Света?

С утра к Владыке Севера пришел чародей Тари, они долго разговаривали о Кронэдах и Циммермане, и, наконец, заключили соглашение. Насчет места в новом совете Фелабелля. Признаться честно, раньше я и представить не мог, каким искусным оратором на самом деле был Элибер. Ну или не был, а стал. С какой легкостью Волчонок общается с разными людьми, находит сторонников и заключает союзы. Это поражает. Обстоятельства заставили северного короля быстрее, чем мое вмешательство в его перевоспитание.

К концу вторых суток я осознал, как сильно измучилось тело. Осознал даже не по ощущениям, а со слов Дэви и Элибера. Мое сознание было с ними. Тело без разума опустело, а потому я не заметил, в каком состоянии остался сосуд моего рассудка.

«Как же сильно пить хочется. Рив, так долго продолжаться не может. Я вылакал всю воду в Черном замке, пытаясь справиться с чужой жаждой. Я устал бегать в туалет», — недовольство сквозило в голосе Присона золотой пылью. Я бы, может, и в бешенство пришел от его претензий, но отчего-то слова его меня рассмешили. Общение делало меня живым. Вот наше главное различие с Элибером: он не зависим от разговоров и людского присутствия, а меня это выбивает из колеи настолько, что сдохнуть хочется. Как только выдается момент отпустить очередную шутку, я словно заново рождаюсь.

«Ты хоть в горшок сходить можешь. Я вот — под себя», — признаюсь абсолютно честно. А ведь это действительно проблема. Запах убийственный. Да и сидеть в мокрых штанах такое себе удовольствие. Вот от чего так бесится Эличка — для него то, как со мной поступают, особый вид унижения. Для меня же — очередное тупое обстоятельство, вызванное моей глупостью. Расплата за содеянное. Хотел обратиться за помощью к Темному владыке, Ривер, и победить смерть? Вот теперь сиди и усцывайся в штаны. Нечего в темницах над Эличкой издеваться было. Пойми каково это!

«Тебе, может, привычно. Мы с Дэви скоро с ума сойдем. Сколько не ешь и не пей — никакого насыщения. Язык сухой, кожа ошметками сходит. Все чешется. Влаги не осталось. Как так можно, Ривер?».

«Не знаю. Видимо, поэтому я с ума и не схожу, ибо чувствую, как вы набиваете животы мясом и пьете все, что под руку попадется. Продолжайте, пожалуйста. Я хоть что-то ощущаю во рту, кроме соленого воздуха. А он мне порядком наскучил».

Но Элибер был прав. Долго это продолжаться не может.

Тяжелее всего — ночью, когда все ложатся спать.

Второй день бездействия подошел к концу. Эличка и Дэви разошлись по покоям, а я впервые почувствовал, как сильно меня ломает. В горле — сухой ком, словно нещадное солнце сожгло мне рот и превратило в пустыню. Песок изрезал язык острыми крупинками, губы пересохли и не хотели разжиматься без боли. Разрывались прилипшими друг к другу кусками кожи. Я безуспешно старался глотать слюну, представляя всевозможные блюда Фелабелля и Либертаса. Не помогало. Так это не работает. Влага закончилась в моем теле. Если заплачу — из глаз наверняка посыплются сухие кристаллы. Слюда и кварц. Кожа — сплошная очерствевшая корка. Ни одной живой поры. Вместо пота — чистая соль. Живот при этом сводило, и там, на дне желудка, плескалась кислота, что растворяла и пожирала внутренности. Клянусь, я вспомнил даже аромат рыцарской похлебки Сигурда и тридцать раз проклял себя за то, что не съел ее в тот день. Запах жареного мяса и бульона был настолько ощутимый, что мне хотелось плакать.

Я и плакал. Ловил слезы ртом и морщился.

Соль на губах. Соль на языке, осела в трещинах. И воздух на вкус — сухой и соленый. Будь она проклята.

«Спокойной ночи, — говорила Дэви и пряталась под одеялом перед тем, как отдать свою душу Младшему Брату Смерти. — Попробуй заснуть. Мы переживаем за тебя, Рив. Будет легче, если ты поспишь».

Я попробовал. Попробовал, но не получилось.

Наверное, потому что остался один. Дурак. В следующий раз, клянусь, засыпать буду вместе с ними, ибо только с Дэви и Элибером спать мне не страшно. Их сны — спокойные, похожие на темные речные воды. Делаешь шаг — и растворяешься во мгле. Ничего больше не тревожит. Когда я засыпаю один, мне приходится молиться всем известным Богам, чтобы Младший Брат Смерти принял меня на земле умиротворения и безмятежности, где нет боли, жажды и голода, где звучит тихая мелодия лютни, а в воздухе царит запах меда и таволги. Приходиться упрашивать Богов подарить мне ночной покой, иначе кошмары не отступают. Тень мучает. Тень питается страхами.

«Позвал бы ты кого-нибудь. Может, тебе бы принесли еды и воды. Может, в них еще остался здравый смысл», — советовал накануне вечером Эличка. Он восседал в изголовье кровати. На коленях — кипа пергамента. С плеч спадает шелковая, черная накидка. Длинные серые волосы раскиданы на взбитых подушках. В руках — перо и чернила. Пишет письма. Призывает лордов и леди. Обращается к Либертасу за помощью.

Ну как ты не понимаешь, что нельзя? Если я кого-нибудь позову, это будет означать лишь одно — я сломался. Я сдаюсь. Вот он я, изможденный и бесхарактерный. Посмотрите! В этом месте я не выдерживаю!

Может, если бы меня лупили, было бы легче. Нет, мне ни в коем случае нельзя быть слабым перед голодом и жаждой. Если покажу свою уязвимость, они за нее обязательно зацепятся, и мой главный страх воплотится. Отец окажется прав. Я снова начну кидаться на еду, как псина. Вот что я знал с точностью.