Двор Ядовитых Сердец
***
Морикай вёл меня по коридорам — мимо библиотеки, мимо келий, вглубь собора, туда, где я ещё не была.
Здесь воздух был холоднее, влажнее. Стены покрывал мох, местами камень осыпался, обнажая пустоты за кладкой.
Мы спускались по узкой винтовой лестнице — его шаги гулкие, мои — неуверенные, спотыкающиеся. Ноги ныли, но я не жаловалась, не давала ему повода подхватить меня на руки или, того хуже, снова тащить, как непослушного ребёнка.
Наконец он остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, покрытой резьбой, которая когда-то изображала что-то — ангелов? птиц? — но теперь стёрлась, превратилась в абстрактные узоры.
Морикай толкнул дверь, и она открылась со скрипом, эхом отразившимся в тишине.
Внутри было темно. Он вошёл первым, взмахнул рукой, и свечи вспыхнули сами — десятки, сотни, расставленные по краям комнаты, на полках, в нишах.
Я переступила порог и замерла, дыхание перехватило.
Боги и демоны.
Это был грот. Огромный, природный, с высокими сводами, уходящими в темноту. Стены покрывали сталактиты, свисающие, будто замёрзшие слёзы. Пол был неровным, каменным, влажным от конденсата.
И посреди всего — бассейн.
Природный, вырезанный водой и временем в чёрном камне. Огромный, размером с небольшое озеро, с водой тёмно-бирюзового цвета, которая светилась изнутри — тускло, призрачно, как будто в глубине плавали светлячки.
Пар поднимался густыми облаками, заполняя грот влажным теплом.
— Что это? — выдохнула я, подходя ближе к краю.
— Термальный источник, — ответил он, остановившись рядом. — Под собором. Серная вода, горячая от подземного огня. Монахи использовали для ритуальных омовений, считали её священной. Целебной.
Он посмотрел на меня.
— Она и правда лечит. Раны заживут быстрее, если окунёшься.
Я смотрела на воду — манящую, дымящуюся, обещающую тепло и покой после недели, которая казалась вечностью.
— Почему раньше не показал? — спросила я, не отрывая взгляда от бирюзовой глади. — Если она целебная...
— Ожоги нельзя было мочить, — перебил он, и в голосе была твёрдая уверенность. — Какой бы лечебной вода ни была, свежие ожоги — это открытая рана. Вода могла занести инфекцию, ухудшить состояние. Нужно было подождать, пока кожа затянется. Сейчас безопасно.
Пауза. Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ты думала, я скрывал это от тебя специально?
Я пожала плечами, не зная, что ответить.
Может, и думала. Немного.
Уголок его рта дёрнулся в слабой, почти грустной усмешке.
— Я много чего скрываю, Верена. Но не то, что может помочь тебе выжить.
— Как глубоко? — спросила я, не отрывая взгляда.
— У края неглубоко. Держись у берега. — Тон был серьёзным, предупреждающим. — Дно неровное. Уступы. Можешь поскользнуться.
Я кивнула.
Он развернулся к двери, но я остановила его:
— Морикай.
Он обернулся через плечо.
— Спасибо. За... это. — Я кивнула на воду, которая медленно парила.
— Ты не должен был тратить время.
Что-то в его лице смягчилось — едва заметно, но я поймала.
— Это не трата времени, — сказал он тихо. — Ты не будешь полезна, если свалишься от истощения. А я... — Он замолчал, будто подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты свалилась.
Мгновение тишины.
Потом он резко отвернулся, словно сказал слишком много.
— Мыло и холстина там. — Он указал на полку у стены. — Одежду найду, пока ты моешься. Оставлю за дверью.
— Хорошо.
Он уже почти вышел, когда я окликнула снова:
— Морикай?
— Что?
— Ты... не будешь подглядывать? — Вопрос вырвался прежде, чем я подумала, и щёки вспыхнули от собственной дерзости.
Он замер на пороге, и я увидела, как его плечи напряглись.
Потом обернулся неспешно, и в серебряных глазах плескалось что-то похожее на... удивление? Возмущение?
— Я не подглядываю, Верена. — Интонация была холодной, оскорблённой. — Какого бы низкого мнения ты обо мне ни была.
Пауза.
— Ты в безопасности здесь. От всего. Включая меня.
И ушёл, дверь закрылась за ним с глухим стуком.
Я осталась одна в огромной комнате, освещённой сотнями свечей, и в груди шевельнулось чувство вины.
Зря сказала. Он не заслужил этого.
Но было поздно извиняться.
Я подошла к краю, опустила пальцы в воду — тёплая, почти горячая.
Пар поднимался мягкими облаками, заполняя грот влажным теплом, и я ощутила, как напряжение начинает отступать, мышцы расслабляются от одного предвкушения.
Неделя без нормального сна. Без еды. Без... этого.
Я начала стягивать грязное платье, скидывая его на пол, и ступила в воду.
Горячая. Обжигающая, но приятная.
Я опустилась плавно, позволяя воде обхватить тело, подняться до плеч, до подбородка, и выдохнула — долго, устало.
Святые. Это... рай.
Закрыла глаза, откинула голову назад, позволяя теплу проникать в кости, растворять напряжение недели.
Я нашла мыло на выступе камня — грубое, самодельное, пахнущее травами и чем-то смолистым — и начала мыться.
Смывала грязь, пыль от книг, пот от страха. Вода темнела вокруг меня, становясь мутной, но источник был проточным, и чистая вода приходила снова, омывая и очищая.
Волосы были спутанными, обгоревшими на концах, но я расчесала пальцами, как могла, смыла остатки сажи.
Время терялось. Жар воды, пар, тишина — всё сливалось в одно.
Мышцы расслаблялись. Голова слегка кружилась. Глаза слипались.
Так хорошо. Так тепло. Так...
Я закрыла глаза, позволяя теплу проникать в кости, растворять усталость недели, и впервые за дни ощутила, что могу дышать полной грудью. А потом сделала ещё шаг и нога соскользнула.
Нет!
Я не успела схватиться. Камень ушёл из-под ног, и я провалилась вниз — резко, неожиданно — в воду.
Горячая толща сомкнулась над головой, и паника взорвалась мгновенно.
Глубоко! Слишком глубоко!
Я не умела плавать. Никогда не училась. В деревне не было озёр, только мелкий ручей.
Руки молотили воду, ноги пытались найти дно, но его не было — только пустота, тёмная, бездонная.
Вода заливалась в рот, в нос, обжигала горло. Я попыталась вскрикнуть, но вместо звука — булькающий хрип, и вода хлынула в лёгкие.
Помогите! Морикай!
Мир размывался. Свет свечей превращался в пятна. Паника сжимала грудь, не давала думать.
Я умру. Здесь. Сейчас. Утону в грёбаном гроте после того, как выжила на костре.
И вдруг — всплеск. Громкий, мощный.
Сильные, раскалённые руки схватили меня под мышками, рванули вверх.
Я вынырнула, вдохнула — резко, судорожно, кашляя и выплёвывая воду.
— Дыши! — Тон его был сиплым, почти паникующим. — Дыши, проклятие!
Морикай держал меня крепко — одна рука обхватывала под грудью, другая под коленями, прижимая к себе.
Я кашляла, вода жгла в горле, лёгкие горели, мир кружился.
Мы добрались до мелкого места, где вода была по грудь, и он поставил меня на ноги — не торопясь, бережно, но не отпустил.
Ладони остались на моей талии — крепкие, жгучие, не дающие упасть.
И только сейчас, когда кашель начал стихать, дыхание выравниваться, я осознала.
Я голая. Полностью. И он держит меня.
— Ты в порядке? — спросил он надрывно, и я ощутила, как его дыхание касается моего лба.
Открыла глаза.
Он был так близко.
Слишком близко.
Морикай нависал надо мной — огромный, мокрый, с чёрными волосами, прилипшими к лицу. Торс оголён, покрыт чёрными рунами, которые мерцали серебром. Капли воды скатывались по мускулам груди, по рёбрам.
Он смотрел на меня сверху вниз — обеспокоенно, яростно….
— Я... да... — выдавила я, и голос дрожал.
— Ты уверена? — Пальцы на моей талии стиснулись крепче. — Ты чуть не...
Он не закончил, просто притянул меня ближе — резко, инстинктивно, будто проверяя, что я здесь, живая, дышащая.
И я ощутила.
Святые и демоны.
Моя грудь прижалась к его груди — кожа к коже.
Шок ударил как молния.
Я соприкасаюсь с мужчиной. Обнажённая. Впервые.
Жар вспыхнул — не от воды, от чего-то другого, непонятного, пугающего. Кожа загорелась там, где мы касались — грудью, животом, бёдрами.
Глаза распахнулись широко. Сердце забилось безумно, отчаянно. Дыхание сбилось так, что я не могла вдохнуть.
Что это? Что со мной?
Я ощутила каждый дюйм его тела — жёсткого, мускулистого, раскалённого, как плавильная печь. Ощутила, как его грудь вздымается и опадает быстрее обычного. Ощутила жар, который исходил от него волнами.
И ощутила что-то ещё.
Твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот — низко, там, где его бёдра прижимались к моим. Через тонкую, мокрую ткань штанов.
Нет. Это не...
Небеса. Это...
Осознание ударило, оглушило.
Он возбуждён. Из-за меня.
Щёки вспыхнули так, что стало больно. Паника поднялась горячей волной, смешалась с чем-то ещё — любопытством? страхом? не понимала.
Я не была наивной деревенской девчонкой. Знала, что бывает между мужчиной и женщиной — соседка объясняла сухо, коротко, как неприятную необходимость. Кристиан пытался ухаживать, целовал руку, один раз попытался поцеловать в губы, но я отстранилась.
И я видела однажды — случайно, в лесу, когда собирала травы. Пара — молодые, из соседней деревни — предавалась любви на поляне, не заметив меня за деревьями. Я убежала тогда, красная, смущённая, но... любопытная.
Но я никогда — никогда — не думала, что первым, кто увидит меня обнажённой, кто прикоснётся так, будет...
Фейри. Проклятый фейри с крыльями и магией.
Не Кристиан. Не человек. Он.
— Верена... — Голос Морикая был сиплым, странным, и я подняла взгляд.
Он смотрел на меня, и в серебре плескалось что-то тёмное, дикое, едва сдерживаемое.
Его взгляд переместился вниз — непроизвольно, быстро — туда, где наши тела соприкасались.
Вода была прозрачной. Ничто не было скрыто.
Я видела, как он замер. Как перестал дышать. Как выражение его лица сломалось.
Глаза потемнели до черноты. Ноздри раздулись. Руны на коже вспыхнули ярче — серебристым огнём, который осветил воду вокруг.
Ладони на моей талии дрогнули, напряглись крепче, пальцы впились в кожу — не больно, но отчаянно, будто он держался за меня, чтобы не сорваться.
— Мне нужно... — начал он с хрипотцой, — отпустить тебя. Сейчас. Но я...
Голос сорвался.
— Я не могу.
Я видела борьбу в его глазах — видела, как он пытался заставить руки разжаться, отступить, дать мне пространство.
Но не мог.
Его дыхание стало рваным, быстрым. Грудь вздымалась и опадала, касаясь моей с каждым вдохом, и от этих касаний внутри свело спазмом, посылая волны ощущений, которых я не понимала.
Что происходит? Почему я не отталкиваю его? Почему часть меня хочет...
Не знаю. Не понимаю.
— Морикай... — прошептала я, и не узнала свой голос — сиплый, содрогающийся.
Его взгляд метнулся к моим губам. Задержался там. Ладонь на талии напряглась крепче, не больно, но отчаянно, будто я была его якорем, единственным, что не давало ему потерять себя.
Вторая поднялась плавно — так плавно, что я видела каждое движение, как в трансе, — и коснулась моего лица.
Ладонь на щеке — большая, палящая, шершавая от мозолей, которые царапали нежную кожу, но не неприятно, а... иначе. Будили что-то.
Большой палец провёл по нижней губе не торопясь, слегка надавливая, и я уловила, как дыхание застряло в горле, как сердце билось так громко, что он наверняка слышал.
Его взгляд упал на мои губы, задержался там, и в серебре плескалось нечто голодное, тёмное, почти животное.
— Ты не понимаешь, — произнёс он на выдохе, и голос был сырым, обнажённым, полным чего-то, что я не могла назвать, но чувствовала всей кожей, — что сейчас делаешь со мной...
Что я делаю? Ничего! Я просто стою здесь, голая, и он...
— Я не должен, — вырвалось, и слова давались с трудом, будто он вырывал их из глубины. — Ты не... это неправильно... но боги, Верена...
Он наклонился ближе — не торопясь, давая мне время отстраниться, оттолкнуть, остановить.
Я не остановила.
Его лоб коснулся моего. Дыхание смешалось. Серебряные глаза были так близко, что я видела в них каждую искру, каждый оттенок.
— Скажи мне остановиться, — вырвалось с надрывом, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Скажи, и я уйду. Но если не скажешь...
Он не закончил, но я поняла.
Если не остановлю — он поцелует меня.
Сердце билось так громко, что заглушало всё. Кожа горела. Дыхание сбилось.
Я должна остановить. Оттолкнуть. Сказать «нет».
Но слова не шли.
Я просто смотрела на него — на серебро глаз, на губы, которые были в дюйме, на лицо, которое было одновременно резким и... красивым.
Почему я не говорю «нет»?
— Верена, — произнёс он на выдохе, и имя прозвучало как молитва, как проклятие.
И поцеловал меня.
Мягко. Осторожно. Как будто боялся, что я сломаюсь.
Губы коснулись моих — тёплые, влажные, удивительно нежные для того, кто был Карателем, воином, убийцей.
Мир замер.
Поцелуй. Мой первый поцелуй.
Я застыла, не зная, что делать, как реагировать.
Но его губы двигались плавно, мягко, направляя, показывая, и нечто внутри... откликнулось.
Жар разлился по телу — тёплый, приятный, пугающий. Сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Кожа покрылась мурашками.
Его рука на моей щеке нежно стиснулась. Вторая на талии притянула ближе — осторожно, но настойчиво.
И поцелуй изменился.
Стал глубже. Резче. Голоднее.
Его язык коснулся моих губ, попросил впустить, и я открыла рот — инстинктивно, не думая.
Он проник внутрь — влажный, обжигающий, чужой, — и нечто внутри взорвалось.
Жар стал огнём. Колени подкосились. Низ живота свело, скрутило, послало волны ощущений, от которых захотелось кричать или плакать — не понимала.
Что это? Что он делает со мной?
Его ладонь на моей талии переместилась ниже — мучительно медленно, каждый сантиметр движения отзывался волной жара где-то глубоко внизу живота, — обхватила бедро, пальцы впились в мягкую плоть, и я задохнулась от ощущения.
Я снова уловила это: твёрдое, налитое, упирающееся мне в живот через тонкую мокрую ткань его штанов, и осознание того, что именно я чувствовала, ударило с силой, от которой закружилась голова.
Боги и демоны.
Его губы оторвались от моих на секунду — только чтобы вдохнуть, — а потом поползли ниже, по линии челюсти, к подбородку, оставляя горящий след на коже. Он целовал меня неспешно, жадно, будто пробовал на вкус, исследовал каждый дюйм.
Низкий звук вырвался из его горла — что-то среднее между стоном и рычанием, — вибрировал против моей кожи, посылая дрожь по всему телу.
Губы спустились ещё ниже — к шее, — и он прижался к пульсирующей точке под ухом, где сердце билось безумно, выдавая всё, что я пыталась скрыть. Язык провёл по коже — влажный, жгучий, — и зубы слегка прикусили, не больно, но достаточно, чтобы я ахнула.
— Верена, — вырвалось с хрипотцой в мою кожу, и имя прозвучало как молитва, как проклятие, как нечто надломленное и отчаянное.
А потом его пальцы поползли ещё ниже — дюйм за дюймом, посылая искры по коже, — двинулись по внешней стороне бедра и начали плавно, мучительно медленно двигаться к внутренней стороне, туда, где кожа была такой нежной, такой чувствительной, что каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, туда, где никто — никто — никогда не касался меня.
Его дыхание стало рваным, тяжёлым, палящим против моей шеи. Он издал ещё один звук — низкий, гортанный, полный сдерживаемого желания, — и губы снова нашли мою ключицу, спустились к изгибу плеча.
Нет. Нет, нет, нет. Слишком близко. Он слишком близко к тому месту, куда не должен...
Паника взорвалась внезапно, ослепляющей волной, которая заглушила всё остальное: жар, который пылал между нами, желание, которое я не постигала и боялась постичь, непонимание того, что моё тело хотело одного, а разум кричал совсем другое.
Слишком быстро. Слишком много. Я не готова к этому — ни к нему, ни к тому, что он заставляет меня чувствовать.
Руки метнулись вверх — инстинктивно, защитно, отчаянно.
Я оттолкнула его резко, вложив всю силу, которая осталась в ослабевших руках, и ударила его — так сильно, что рука взорвалась болью.
Пощёчина.
Звук разнёсся по гроту, эхом отразился от каменных стен и вернулся ко мне, обвиняющий и окончательный.
Морикай замер — полностью, абсолютно, — будто я не ударила его, а вонзила нож прямо в сердце.
Мгновение тишины, тяжёлой и звенящей.
Потом он отшатнулся резко, выпустил меня так быстро, что я пошатнулась, едва удержавшись на ногах в скользкой воде.
Рука медленно поднялась к щеке — коснулась места, где уже проступало красное пятно от моей ладони, — и застыла там, будто он не верил, что это произошло.
На лице был чистый, неприкрытый шок. Глаза распахнуты широко, серебро потускнело, стало почти серым. Губы приоткрыты, дыхание рваное.
А потом я увидела, как шок сменяется чем-то другим.
Виной.
Глубокой, тяжёлой, разъедающей.
— Верена... — Тон был надрывным, разбитым, еле слышным. — Боги... что я...
Он сделал шаг назад, потом ещё, поднял руки, показывая, что больше не тронет, не посмеет приблизиться.
— Прости. — Слово вырвалось с трудом, будто каждый слог причинял боль. — Прости. Я не... не хотел... потерял контроль...
Руки стиснулись в кулаки.
— Это не должно было случиться. Никогда. Не так.
Я стояла, содрогаясь от гнева, страха, смущения, чего-то ещё, что я не могла назвать и не хотела.
Рука всё ещё горела там, где встретила его щёку. Губы всё ещё жгли от его поцелуев. Кожа на шее, на ключице пульсировала, помня прикосновение его губ, языка, зубов.
Что только что произошло?
— Я... — начала я, но голос сорвался, и я не знала, что хотела сказать.
Его взгляд метнулся ко мне — быстро, отчаянно, — и в серебре плескалась такая боль, такая вина, что сердце дрогнуло.
— Ты имела право, — сказал он тихо и твёрдо. — Ударить меня. Я переступил. Я... — Он закрыл глаза, напряг челюсть. — Ты чуть не умерла, и я использовал это как оправдание, чтобы...
Не закончил, но не нужно было.
Чтобы коснуться меня. Поцеловать меня. Потерять контроль.
Он развернулся резко, широкими шагами направился к выходу из воды.
— Морикай, подожди...
Он остановился на краю бассейна, спиной ко мне, но не обернулся.
— Одежда у входа, — бросил он глухо, и голос был мёртвым, пустым. — Оденься и жди здесь. Я вернусь... позже. Когда ты будешь готова.
— Я не... — начала я, но не знала, как закончить.
Не сержусь? Ложь. Я в ярости!
Не... не чувствую того же? Ложь. Боги, самая большая ложь!
Он не дождался ответа. Вышел из воды быстро, почти бегом и исчез за аркой, не оглянувшись ни разу.
Дверь хлопнула и я осталась одна.
***
Тишина грота была оглушающей.
Я неспешно опустилась на край бассейна, ноги всё ещё в воде, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая не уходила.
Что я сделала?
Он поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. Так. И я...
Пальцы поднялись к губам — сами, без команды, — коснулись, и я почувствовала, как они всё ещё распухшие, чувствительные от его поцелуев.
Мой первый поцелуй.
С проклятым фейри.
С ним.
Рука переместилась к шее, где он целовал, кусал, и кожа там была пылающей, пульсировала.
Я должна злиться — должна ненавидеть его за то, что он сделал, за то, как легко сломал границы, которые я выстроила, за то, как мое тело предало меня, откликнулось на его прикосновения, когда разум кричал «нет».
Но когда закрыла глаза, всё, что я видела, — это серебро его глаз, полное вины и боли. Всё, что слышала, — его голос, надломленный: «Прости.»
Всё, что чувствовала, — его губы на моих, его руки на моей коже, жар, который всё ещё пылал внутри.
Почему я не остановила его раньше?
Почему часть меня хотела, чтобы он не останавливался?
Что со мной не так?
Слёзы жгли за веками — от гнева, от страха, от смущения, от чего-то ещё, чего не хотела признавать.
Я не дала им упасть.
Глубокий вдох. Выдох.
У входа лежал свёрток — тёмно-зелёное платье, которое он обещал найти.
Я встала на трясущихся ногах, вышла из воды неспешно, держась за камень, и взяла платье.
Ткань была мягкой и тёплой под пальцами. Я смотрела на неё, и в груди свело так сильно, что стало больно дышать.
Он принёс это. Для меня. Позаботился.
А я ударила его. Прогнала. Заставила уйти, когда он... когда он просто потерял контроль, потому что чувствовал то же, что и я.
Небеса.
Что я делаю?
Мысли метались, как птицы в клетке, разбиваясь о прутья страха и неуверенности.
Завтра его сердце может превратиться в камень.
Завтра я могу не проснуться, если инквизиция настигнет.
Завтра может не быть.
А я...
Я прогнала единственного, кто заставил меня почувствовать себя живой.
Единственного, кто смотрел на меня так, будто я была не проклятой ведьмой, а чем-то... драгоценным.
Платье выскользнуло из пальцев, упало на камень мягким шелестом.
Я обернулась к двери — массивной, закрытой, за которой он исчез, унося с собой жар, вину и боль.
Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное.
Что я теряю?
Жизнь? Она уже не моя — я продала её в обмен на шанс выжить.
Невинность? Глупое понятие, которым пугают, говоря, что без неё женщина ничего не стоит.
Но я уже ничего не стою. Меня сожгли. Прокляли. Бросили.
Что мне терять?
Ничего.
Ничего, кроме шанса почувствовать то, что он разбудил во мне — жар, желание, жизнь, которая пульсировала в венах так ярко, что я думала, сгорю.
Я хочу это.
Хочу его.
Не потому что должна. Не потому что он заставляет.
Потому что я выбираю.
Впервые в жизни — я выбираю.
Ноги двигались сами — быстро, решительно, пока разум не успел передумать, пока страх не вернулся и не заставил меня остановиться.
Я схватила холстину, что лежала на камне рядом с одеждой, и наспех обернула вокруг тела — небрежно, кое-как, заправив край между грудей, чтобы держалась.
Я рванула к двери, толкнула её — тяжёлую, скрипучую, — и она распахнулась с глухим стуком, эхом отразившимся в коридоре.
— Морикай!
Голос сорвался — хриплый, отчаянный, слишком громкий в тишине собора.
Он замер.
В нескольких шагах от двери, спиной ко мне, огромный силуэт на фоне факелов, которые горели тусклым оранжевым светом.
Крылья сложены, плечи напряжены, голова опущена, будто каждый шаг давался с болью.
Удар сердца. Второй.
Потом он плавно обернулся, и я увидела его лицо.
Святые и демоны.
Он выглядел... разбитым.
На щеке всё ещё краснело пятно от моей ладони.
Губы сжаты в тонкую линию. Руки стиснуты в кулаки. Он смотрел на меня, и во взгляде была мольба, отчаяние, что-то ещё — слишком сырое, слишком обнажённое, чтобы я могла выдержать.
— Верена. — Голос был сиплым, еле слышным. — Прости. Я...
— Не уходи.