Двор Ядовитых Сердец

Глава 5

Неделя.

Целую проклятую неделю я провела, зарывшись в книги, читая до тех пор, пока буквы не начинали плясать перед глазами, сливаясь в бессмысленные символы.

Морикай и я почти не пересекались за эти дни.

Я просыпалась на рассвете — он уже оставлял еду у двери кельи, тёплую, свежую, но сам не входил, не ждал, не говорил ни слова. Просто исчезал, будто призрак, что заботится издалека, не желая быть замеченным.

Я спускалась в библиотеку, погружалась в чтение, и часами не поднимала головы.

И только потом он появлялся.

Не всегда. Не каждый день. Но когда появлялся — садился напротив, за тот же стол, где я работала, открывал свою книгу и просто... сидел.

Молча, не глядя на меня. Устремившись в пространство между страниц, в мысли, которыми не делился.

Мы почти не разговаривали.

Иногда я поднимала взгляд — украдкой, быстро, надеясь, что он не заметит, — и смотрела.

На профиль, резкий, освещённый тусклым светом свечей. На руки, что держали книгу, покрытые шрамами, способные убивать, но сейчас такие... спокойные. На крылья, сложенные за спиной, живое крыло подрагивало иногда, перья шевелились, будто отзываясь на невидимый ветер.

И что-то странное шевелилось в груди — тёплое, непрошенное, непонятное.

Я не чувствовала себя одинокой, когда он был рядом.

Не чувствовала страха, что он набросится, использует, причинит вред.

Просто... защищённость.

Будто его присутствие (молчаливое, отстранённое) было щитом между мной и пустотой этого места, между отчаянием, что грызло, и надеждой, которую я пыталась не терять.

Странно, тревожно, неправильно.

Он фейри. Проклятый. Тот, кто использует тебя.

Не привыкай. Не привязывайся.

Но когда он вставал, собирал книги и уходил, не сказав ни слова, в душе... тосковало.

По его присутствию. По тишине, что была не пустой, а наполненной чем-то общим.

Я каждый раз отгоняла эту мысль, уходила обратно с головой в тома, но она возвращалась, упрямая и настойчивая.

***

А ещё я видела, как он летал.

Тайно. Украдкой. По ночам, когда думал, что я сплю.

Но я не спала.

Первый раз я проснулась от звука — тихого, ритмичного, похожего на взмахи огромных крыльев, что резали воздух. Поднялась, подошла к узкому окну кельи, выглянула.

И увидела его.

Морикай парил над утёсом — высоко, силуэт чёткий на фоне ночного неба, где луна светила холодным серебром. Крылья распахнуты широко, взмахивали неспешно, мощно, и на секунду он выглядел... свободным.

Величественным. Таким, каким был когда-то, до проклятия, до камня.

Но потом я присмотрелась внимательнее.

Полёт был неровным. Живое крыло взмахивало сильно, уверенно, ловило ветер, поднимало вверх. Мёртвое... едва двигалось. Оно провисало, волочилось, каждый взмах давался с напряжением, со скрежетом, что доносился даже сюда, заставлял меня вздрагивать.

Он набирал высоту, но с трудом, мучительно, будто каменное крыло весило непомерно тяжело, тянуло вниз, боролось с каждой попыткой подняться.

И магия.

Я различала её даже с расстояния — серебристые искры, что вспыхивали вокруг мёртвого крыла, обволакивали его, пытались поднять, компенсировать вес.

Но искры были тусклыми. Слабыми. Почти сразу гасли.

Магия истончалась. Или камень становился тяжелее. Или и то, и другое.

Морикай поднялся на высоту башни, завис там, и я наблюдала, как тело напряглось, как крылья дрожали от усилия пытаясь удержать его в воздухе.

Удар сердца. Второй. Пять.

Потом он начал спускаться.

Плавно, планируя, используя живое крыло, чтобы тормозить, замедлять спуск, но я различала — это была не посадка, это было падение, едва контролируемое и опасное.

Он приземлился тяжело. Колени согнулись, руки упёрлись в камень, крылья распластались, и несколько секунд просто дышал, тяжело, хрипло, будто полёт забрал последние силы.

Потом встал — с трудом, болезненно, — сложил крылья и исчез в тени собора.

Я стояла у окна, сжимая холодный камень подоконника, и что-то тяжёлое легло на грудь.

Он больше не может летать. Не по-настоящему.

И каждую ночь я видела его на утёсе. Как он пытался взлететь, набрать высоту, удержаться в небе хотя бы минуту.

Я не сказала ему, что наблюдала. Не спросила, зачем он это делает, зачем мучает себя попытками, когда знает, что крыло мертво, что магия истощается, что каждый полёт — это боль, что разрывает плечо, спину, душу.

Просто молча смотрела. И чувствовала, как внутри что-то ломается каждый раз, когда он падал.

***

А сегодня опять ничего.

Ни единой зацепки. Ни намёка на то, как снять проклятие короля фейри.

Я откинулась на спинку стула, потёрла глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжёлым грузом.

Вокруг меня — хаос. Книги громоздились башнями на столе, на полу, на соседних стульях. Открытые, закрытые, заложенные лоскутками ткани на страницах, которые казались важными, но оказывались бесполезными.

«Древние проклятия и способы их разрыва» — о проклятиях смертных, ни слова о фейри.

«Магия Дворов: теория и практика» — слишком общая, поверхностная.

«Ритуалы крови» — половина страниц сгнила, текст нечитаем.

«Исцеление проклятой плоти» — о болезнях, не о превращении в камень.

Том за томом. Стопка за стопкой. Обещания на обложках, пустота внутри.

Я швырнула очередную книгу на стол, и она упал с глухим стуком.

Бесполезно. Всё это бесполезно.

Морикай искал столетиями. Читал эти книги сотни раз. Что я могу найти, чего не нашёл он?

Голос Кориана эхом всплыл в памяти:

«Некоторые проклятия королей фейри необратимы. Сотни пытались — все потерпели неудачу.»

Может, он прав. Может, я зря обещала. Зря дала надежду, которая только сделает больнее, когда я провалюсь.

Нет.

Я резко встала, стул скрипнул.

Не сдамся. Не после того, что он рассказал. Не после того, как он спас меня.

Прошлась вдоль стеллажей, просматривая корешки, ища что-то — что угодно, — что могло бы помочь.

Остановилась у дальней секции, где книги были старше, покрыты толстым слоем пыли, будто никто не касался их десятилетиями.

Коснулась корешков, читая выцветшие названия:

«История Великой Войны»

«Кровь Подгорья: легенды Дворов»

«Туата: воины неба»

Последнее.

Что-то внутри отозвалось — тихо, инстинктивно.

Я осторожно вытащила книгу. Тяжёлая, обложка из тёмно-синей кожи, потрескавшейся от времени.

Отнесла к столу, положила, открыла.

Первая страница:

«Туата: крылатые фейри».

Заголовок был написан крупными чёткими буквами, чернила потемнели от времени, но всё ещё читаемы. Под ним — иллюстрация, детальная, прорисованная с тщательностью, которая говорила, что художник видел их вживую.

Крылатый воин в полёте, крылья распахнуты широко, размах огромный, перья длинные, чёрные. Лицо резкое, жёсткое, без мягкости. В руках длинный изогнутый клинок, который ловил свет и отбрасывал его обратно. Тело мускулистое, покрытое рунами, идентичными тем, что я видела на теле Морикая.

Он. Это мог быть он, столетия назад, до проклятия, до камня, до всего.

Провела рукой по иллюстрации, и что-то в груди сжалось. Странное, нежелательное чувство, которое я не хотела называть.

Начала читать, жадно, впитывая каждое слово.

***

«Туата — одни из древнейших племён Подгорья. Крылатые воины, рождённые для неба и битвы. Их племя не принадлежит ни одному Двору, никому не служит. Свободные, как ветер, который несёт их крылья.»

«Они живут обособленно, на дальних границах Подгорья, в горных цитаделях, построенных на вершинах, куда другие фейри не могут добраться. Их земли называют Крылатыми Пиками — острые скалы, уходящие в облака, окутанные вечными туманами и грозами. Место, где небо правит, а земля лишь далёкое воспоминание.»

Я замерла, представляя: горы, облака, цитадели, вырезанные из камня, где крылатые фейри летают свободно, не зная границ.

Морикай оттуда. Из этих гор. Из неба.

А теперь он заперт в соборе, на земле, с крылом, которое больше не может его нести.

Продолжила читать, и каждое слово отзывалось болью, которую я пыталась не чувствовать.

«Туата — воины по природе. Их обучают с детства: владению клинком, копьём, луком, любым оружием, которое может убить. Но истинная сила — в небе.»

«Их скорость не имеет равных. Они пикируют, маневрируют, атакуют с высоты, где враг не может дотянуться. Крылья делают их непобедимыми в воздухе. Наземные войска беспомощны против туата — стрелы не догоняют, магия рассеивается на ветру.»

«Многие Дворы пытались подчинить туата, заставить служить одному королю. Все потерпели неудачу. Крылатые не подчиняются никому, кроме собственных вождей, избранных среди сильнейших воинов племени.»

Я перевернула страницу, сердце билось быстрее.

«Магия туата связана с бурями. Они могут призывать ветер, направлять молнии, создавать грозы. В бою это делает их ещё опаснее — враг не только сражается с клинком, но и с силами природы, подчинёнными воле крылатого.»

Магия бурь. Вот откуда запах озона, который я чувствовала на нём. Вот почему воздух дрожал, когда он касался меня, когда его пальцы скользили по моему бедру, завязывая подвязку.

Это не просто жар тела. Это магия.

Я опёрлась на спинку стула, закрыла глаза, позволяя информации улечься.

Морикай — воин. Древний, могущественный, один из тех, кто сражался в войнах, о которых я знаю только из легенд. Он убивал, пытал, выживал столетиями, когда другие пали.

А теперь он здесь. Заперт. Проклят. Один, кроме умирающего друга в склепе.

Я закрыла книгу медленно, положила руки на обложку, чувствуя текстуру потрескавшейся кожи под ладонями.

Посмотрела вокруг на тысячи книг, громоздящихся стопками, заполняющих каждый угол, каждую нишу.

Где-то здесь ответ. Где-то в этих пыльных страницах, в забытых трактатах, в запретных ритуалах, которые церковь сжигала, есть способ обратить проклятие.

Должен быть.

***

— Верена.

Тихий, осторожный голос прорезал дрёму.

Я дёрнулась и резко подняла голову.

Где? Что?

Мир был размытым, нефокусированным. Свечи горели ярче — ночь пришла полностью.

— Ты всё ещё здесь.

Морикай стоял у колонны, руки сложены на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать.

Удивление? Раздражение? Что-то ещё?

— Сколько времени? — спросила я хрипло.

Тон сел от долгого молчания.

— Полночь. Может, позже.

Полночь?

Я читала... двадцать часов?

— Ты должна отдыхать, — сказал он, подходя ближе. — Не можешь искать, если упадёшь от истощения.

— Я не мешал тебе, — продолжил он, и тон стал резче, в нём прорезался упрёк, который он больше не скрывал. — Целую неделю. Ты сидишь здесь с рассвета до полуночи, не поднимая головы от книг. Я приносил еду — ты едва касалась. Говорил отдохнуть — игнорировала. Думал, ты знаешь свои пределы, умеешь заботиться о себе.

Пауза. Серебряные глаза потемнели.

— Но вижу, что ошибался. Ты слишком упряма, чтобы остановиться. Даже когда тело кричит «хватит».

— Я в порядке, — соврала я и потянулась за следующей книгой.

— Ты дрожишь, — парировал он суровее. — Огонь погас. Холодно. И ты не ела толком уже три дня.

Три дня. Боги, я забыла о еде.

Только сейчас почувствовала: голод, острый, скручивающий желудок; холод, пробирающий до костей; усталость, давящую на плечи.

— Ещё немного, я хочу начать ещё одну книгу.

Он уставился на меня, серебряные глаза сузились.

— Нет.

Одно слово. Холодное. Окончательное.

Я моргнула.

— Что «нет»? Ты же сам сказал, что я должна...

— Завтра. — Он сцепил руки перед собой, крылья распахнулись минимально — угрожающе. — Ты слишком слаба. Устала. Не можешь искать в таком состоянии.

Гнев вспыхнул — горячий, яркий, заглушающий усталость.

— Я знаю, что мне нужно и как делать! — Я поднялась, пошатнулась, но шагнула ближе, не отступая. — Ты не решаешь за меня. У нас сделка, помнишь? Партнёры!

— Партнёры, которые не умирают от истощения в первую же неделю. — Интонация стала холоднее. — Ты едва стоишь на ногах. Твоё тело на пределе.

— Моё тело — моя проблема!

— Не в том случае, когда моя жизнь зависит от того, насколько ты здорова.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза, напряжение между нами звенело, как натянутая струна.

Я не собиралась отступать. Не сейчас. У Кориана нет времени. У него остались дни. Может, часы. Я не могла терять ни минуты!

— Чем быстрее я найду лекарство, — процедила я сквозь зубы, — тем быстрее ты получишь то, что хочешь. Или ты не хочешь спасти своего друга?

Удар попал точно в яблочко. Я видела, как что-то дрогнуло в его лице — боль, вина, что-то тёмное.

Но он не сдался.

— Завтра, — повторил он твёрдо. — Сегодня ты отдохнёшь. Поешь. Приведёшь себя в порядок. А завтра...

— Нет!

Я попыталась обойти его, направляясь к северной секции, где он указывал книги о проклятиях.

Его рука метнулась вперёд — быстро, я не успела среагировать, — и схватила мой локоть.

Крепко. Не больно, но неумолимо.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

Хватка не ослабла.

— Нет.

Он потянул меня за собой — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, не слушая протесты.

— Куда ты... Отпусти меня немедленно!

— На кухню!

Он тащил меня по коридорам — я спотыкалась, пытаясь угнаться за его широкими шагами, ноги ещё ныли от ожогов, но он не замедлялся.

Высокомерный, властный, невыносимый фейри!

— Я могу идти сама! — Я дёрнулась сильнее, но его хватка была железной.

— Конечно можешь. — Он не оборачивался. — Но не пойдёшь. Потому что ты упрямая до безумия и вернёшься к книгам, как только я отвернусь.

Он прав. Проклятие, он абсолютно прав.

Но я не собиралась признавать это вслух.

Мы дошли до кухни. Он усадил меня на лавку — не грубо, но твёрдо, как непослушного ребёнка.

Я фыркнула, сцепила руки перед собой, отвернулась.

— Я не пятилетняя.

— Тогда перестань вести себя как она, — парировал он, направляясь к кладовой.

— Ты...

Слова застряли в горле от возмущения.

Он вернулся с подносом — хлеб, сыр, вяленое мясо, яблоко. Поставил перед мной.

— Ешь.

— Не хочу, — соврала я, хотя желудок скрутился при виде еды.

Крылатый наклонился, уперся руками в стол, лицо в дюйме от моего.

Серебряные глаза потемнели, голос стал тише и опаснее:

— Ешь. Или я буду кормить тебя сам. И поверь, тебе это не понравится.

Мы глядели друг другу в глаза — моё упрямство против его воли.

Я сдалась первой. Схватила хлеб, откусила резко и злобно.

Он выпрямился, уголок рта дёрнулся в довольной усмешке.

Ненавижу его.

Я ела молча, он стоял рядом, сложив руки на груди, наблюдая.

Жутко, контролирующе, раздражающе.

Но я игнорировала, сосредоточившись на еде. Хлеб был хорош. Сыр солёный. Мясо жёсткое, но вкусное.

Когда закончила, он забрал тарелку.

Потом его взгляд переместился вниз — оценивающе, почти обеспокоенно, — задержался на моём платье.

Я проследила за его взглядом, посмотрела на себя.

Серое монашеское платье, которое он дал мне неделю назад, было грязным — покрыто толстым слоем пыли от древних книг, пятнами от чернил, которые я случайно опрокинула на третий день. Подол измят, порван в нескольких местах, где я цеплялась за острые углы стеллажей, спеша между секциями. Рукава закатаны небрежно. Волосы выбились из косы, падали на лицо спутанными прядями.

Я выглядела как безумная отшельница, потерявшая счёт дням в заброшенной библиотеке.

Что-то в его выражении изменилось. Челюсть сжалась.

— Нужна другая одежда, — сказал он холоднее, чем нужно, разворачиваясь к двери. — И полноценная ванна.

Щёки вспыхнули от смущения и возмущения одновременно.

— Я была занята...

— Слишком занята, чтобы заботиться о себе, — перебил он, не оборачиваясь. — Это заканчивается. Сейчас. Идём.

— Куда?

— Найдём что-то чистое. — Тон был ровным, не терпящим возражений. — И ты примешь ванну, хочешь ты этого или нет.

Он вышел, не оглядываясь, снова ожидая, что я последую.

Конечно.

Я встала, поморщилась от боли в ногах, которая притупилась за дни неподвижного сидения, но не ушла полностью, и последовала за ним.

Потому что альтернатива — остаться в грязном, рваном платье и признать, что он прав, — была невыносима.