Незваный, но желанный

– А с решением вашим я не спорю нисколько, велели уехать, уеду. Исходя из того, что вам лично пришлось приказ оставить, дела далее здесь не сыскарские предстоят, а вовсе чародейские. – Остановилась у запертой камеры, сдвинула створку обзорного окошка, в нос шибануло так, что глаза заслезились. – Поэтому в дальнейшем моем присутствии необходимости нет.

– Кто здесь заперт? – Прозвучало настолько близко, что я вздрогнула. Семен стоял вплотную, почти касаясь подбородком моего плеча. – У меня еще вчера на квартире нюх отшибло, когда я с этим… исключительно моральным юношей возился.

Я посмотрела в окошко, за ним царила полная темнота, призналась:

– Не знаю.

– Открывай, посмотрим.

– Почему света нет? – Не торопилась я исполнить приказание.

– Магические светильники реагируют на движение.

– А окно? Во всех камерах окошки у потолка.

– Дай ключ.

Согнувшись в три погибели, я прижала связку к животу:

– Сначала служивых кликнем в помощь.

– Ключ. – Сильные мужские руки сомкнулись поверх моих, пальцы Семена скользнули по запястьям.

– Ты потратился давеча, нюх вон даже отшибло.

– Какая неожиданная забота, – горячие ладони оглаживали мою кожу, лаская, – что ж ты ее к жениху не проявляла? Такой… замечательный… ключ.

Подлые приемчики его превосходительство применять изволили, у меня от близости его завсегда слабость, этим он и воспользовался, отобрал связку, отодвинул томную девицу от двери и рявкнул:

– Здесь стоять!

А я бы, например, присела. Прямо на стылый каменный пол.

Открыв камеру, Семен щелкнул пальцами, запуская внутрь летучий огонек. Закрыв ладошками нос и рот (помогало мало), я вытянула шею.

– Так-так… – Крестовский шагнул за огоньком, под его подошвами скрипнули стеклянные осколки, от движения под потолком зажегся светильник в железной оплетке. – Что за каторжане здесь у нас?

Взгляд мой сперва выхватил лоскут грязной мешковины, занавесивший окно, коричнево-желтые разводы на полу, драный сапог по центру, миски с подсохшей кашей числом три, жестяную кружку. Арестантов оказалось двое. Мужики лежали на нарах у стены и признаков жизни не подавали.

– Покойники? – испугалась я.

Шеф скользнул рукою под бороду ближайшего:

– Пока нет. – Он брезгливо отер ладонь о колено.

– А другой?

Но тот уже, постанывая, пытался сесть, тараща налитые кровью глаза, прохрипел:

– Води-и-ицы…

– Антип? – я переступила порог, чтоб удостовериться. – Антип Рачков? Извозчик?

– Пи-ит-ить… дайте пить, барышня…

– Это те самые разбойники, что навьим амулетом меня пленить пытались. – Сказала я шефу быстро, а мужику: – Потерпи, болезный, сейчас принесу.

Не дожидаясь дозволения, побежала я наверх. Старунов, уже закончивший с посетителями, вытянулся во фрунт.

– Что ж ты, Иван… – Стеклянный графин на конторке оказался полон, я его схватила. – Живодеры вы уездные! Как же так с живыми людьми возможно?

Он таращился.

– Рот закрой! – велела я. – Ведро возьми, да чтоб вода была чистая, в камеру неси.

– Ваш бродь…

– Исполнять!

Я побежала обратно. Крестовский чародеил, пальцы его порхали в воздухе, будто пощипывали невидимые струны, вонь разбавилась привычным мятным запахом.

– Быстро обернулась, – похвалил он весело, – я пока увечного пользую, ты целым займись.

Увечного? Отдав графин Антипу, я присмотрелась к его подельнику. Ноздря. Точно, такое его прозвище. Каторжанина из себя изображает беглого, от того что нос перекорежен.

– Ах! – Раздалось от двери, и Старунов упустил на пол ведро, стал мелко креститься, заголосил. – Это что же деется, люди добрые?

От моего шиканья смешался, подхватил ручку ведра (расплескалось там немного), бочком подошел, присел подле на нары Рачкова, зашептал тихонько:

– Не знали мы, не ведали, пристав велел сюда не заходить, лично…

– Еще! – взревел Антип.

– Тише! – придвинула я ведро. – Не мешай.

Разбойник захлюпал, как лошадь на водопое.

– Бумаги-то я уже когда оформил, чтоб этих, значит, по этапу отправлять. Душегубы, трупов на них с десяток, девять точно. – Иван дрожал и жался ко мне, будто ища защиты. – А пристав велел обождать с недельку, а я… а он…

– Обождать… – фыркнул разбойник. – Пристав!

– Старунов, – опустил шеф руки и повернулся к нам. – Возьми троих конвойных, увечного в больницу транспортировать надобно.

– Так точно.

Иван убежал, я едва успела подскочить к Семену, чтоб подставить плечо. Тот тяжело оперся:

– Зорин бы здесь не в пример лучше пригодился.

«Конечно лучше, – думала я возмущенно, – потому что его сила на лечение заточена, а ты, не успев поправиться, сызнова тратишься, себя не бережешь».

– Вечно ты, Попович, в неприятности встреваешь.

«Я еще и виновата?»

– И дружбу водишь со всяким отребьем.

«Вот дала бы ироду подзатыльник, да, боюсь, не допрыгну».

– Волков! Такой чудесный сыскарь! Эталон добродетели!

Нас попросили подвинуться, в камере стало многолюдно, служивые перекладывали увечного на носилки. Семен прислонился к стене, меня не отпустив, сказал печально.

– Ногу ему отнимать придется, разбойнику этому. Не успей я гангрену купировать, закопали бы с двумя конечностями.

– Что вообще происходит? – пискнула я из-под начальственной подмышки. – Поясни.

– Ты до сих пор не поняла? И этот… – Крестовский мотнул головой на Рачкова. – До твоего возвращения довольно красноречив был. Твой… Волков драгоценный на этих мужиках навий артефакт испытывал.

– Чего?

Ноздрю унесли, Старунов замыкал процессию, размахивая пустым графином, в камере остались только мы с Антипом.

– Чего? – передразнил он меня, вращая глазами. – Того! Сказал, людишки вы пропащие, клейма ставить негде, хоть польза от вас какая будет, дудочку из кармана вынул, пузырек еще с лоскутками… А уж дерется как! Пристав! Как же. Так тростью своею так меня отходил, до теперь кровью харкаю!

– Григорий Ильич? – переспросила я жалко.

– В другую камеру меня отведи, в чистую, – попросил шеф.

– Погоди! Господин Волков…

– На Ноздрю паразита подсадил… – Твердым нажатием на плечо меня направили к двери. – Этого запри пока, ключ в кармане… Паразит вызрел, покинул тело носителя, изрядно его повредив…

Семен подождал, пока я возилась с замками, и опять определил к себе под мышку.

– Я ведь не подозревала даже, ведь… Как так с живыми людьми?

– А он их за людей не считает, – объяснил Крестовский. – А дела свои – воздаянием благородным. Око за око, зуб за зуб. Но умен черт, не отнимешь, сообразил, как целый артефакт в человеческой плоти себе вырастить.

– Это не он, а мадам Фараония, чародейка, я рассказывала.

– Собираешься мое высокое мнение о талантах жениха порушить?

Ядовитостью сарказма этой фразы можно было травить клопов целого квартала.

– Уверена, – сказала я строго, – что Григорий Ильич предоставит нам объяснения сразу по пробуждении.

– Мне. Тебе он покаянное письмо напишет.

– Не суть!

– Попович, это на тебя не похоже. Ты чудовищное беззаконие оправдываешь? Может, тебе такое заступничество благородного заграничного джентльмена льстит?

– Думайте как вам угодно! Только прежде чем обвинять, обе стороны выслушать надобно.

В белоснежные ангельские крылышки господина Волкова верилось мне с трудом, вовсе не верилось. В Грининой это манере, в которой справедливость выше закона может быть поставлена. Но Крестовский столь откровенно надо мною потешался, что согласиться с ним я не могла.

– Ваше превосходительство! – Настиг нас Давилов и подхватил шефа под другую руку. – Позвольте помочь.

Мы втащили Крестовского в камеру, где он провел ночь, устроили на нары. Хозяйственный регистратор подложил под рыжую голову подушечку-думку, прихваченную из присутствия. Растянувшись во весь рост, Семен Аристархович принялся командовать:

– У Рачкова прибрать, накормить, подготовить документы и отправить ближайшим этапом. При другом приставить охрану, после операции направить в уездную тюрьму города Змеевичи, а точнее – в тюремный при ней госпиталь.

«Кто-то, кажется, неплохо к командированию готовился, – подумала я, – местные службы перфектно изучил. И указания разумны. Калек на каторгу не отправляют, так что Ноздря может еще Волкову благодарен будет».

– Дальше, – Крестовский огляделся, – сюда ванну доставить чистую, стул, вешалку, постельное белье, грех вашими ресурсами разбрасываться, в отеле селиться.

Удивление Давилова ничем не выражалось, он почтительно шевелил губами, повторяя про себя приказы.

– Попович! – Синие глаза остановились на мне. – Немедленно отправляетесь на станцию и приобретаете себе билет первого класса до Мокошь-града. Первого, Евангелина Романовна, а не того, который подскажет вам гнумья прижимистость.

– Так точно! – Отвечая довольно браво, я мысленно вздыхала, прикидывая оставшуюся наличность.

– Билет мне покажете.

– Ладно, то есть, так точно.

– А на обратном пути… Нет, погодите, еще багаж собрать надобно, а у меня ни малейшего желания хозяйке вашей представляться нет. Сделаем так. Возьмите извозчика, в кассы, на квартиру, после, уже с сундуком, в приказ. По дороге, будьте любезны, остановитесь подле цветочной лавки, букет захватите. Исполнять.

Потоптавшись на месте, я уточнила:

– Какого вида букет желаете? Для дамы, либо…

– Траурного! – Отмахнулось начальство. – Проследите только, чтоб цветы были живыми, а не штучными. Все. Оба ступайте. Давилов, меня не тревожить ни по какой надобности, пока Евангелина Романовна не явится пред вами с билетом в одной руке и букетом в другой.

Простившись по уставу, мы с регистратором вышли из камеры.

– Охохонюшки, – бормотал Евсей Харитонович в коридоре, – положеньице, хорошо, догадался подушечку прихватить, Ивашка сказывал, колдует его превосходительство, себя не жалея, вот вот сомлеет… А жентельмен наш заграничный… охохонюшки…душегубам, конечно, поделом, но…

Старунов вышел нам навстречу, Давилов передал приказы начальства.

– Федор увечного в больницу повез, – сказал мне Иван, – придется обождать.

Прикинув, что ожидание обернется возбужденной беседой на понятную тему, а одиночество лучший клей для починки как разбитых сердец, так и суфражистских идей, я решила:

– Пешочком справлюсь. А Федора, как появится, на Архиерейскую отправьте, пусть оттуда меня заберет.

На улице окутала меня холодная слякоть, и на душе было слякотно, но вовсе не от погоды. Волков злодей. Это мы как-нибудь переживем. Выскажу все ему в лицо. Немало в Берендии мерзавцев, скажу, даже и чрезмерно еще и из Британий заграничных выписывать. И пусть кольцо свое поганое снимет. Стоп. Как? Когда? По переписке? Ходить тебе теперь, Попович, пожизненно окольцованной. Ну и пусть! Замуж я и без того не собираюсь, тем более, когда Семен с другою себя решил связать. Поэтому без разницы, есть на мне кольцо, нет, и чье оно вообще. Напоминание мне даже будет, чтоб доверять незнакомцам впредь не смела.

В кассе служащий развел руками:

– Ни единого билетика барышня, не то что первого класса, даже сидячие все в темные вагоны раскупили. Последний день ярмарки, отбывают наши гости.

– Письменно это изложите, – сказала я, повеселев, – начальству предоставлю.

«Вот, Крестовский, выкуси, не получилось от меня избавиться! Терпи!»

Другой вокзальный работник наклонился к коллеге, у него в петличке торчала зеленая бутоньерка, зашептал что-то, шевеля руками за конторкой. Я вытянула шею. На столешнице лежал мой фотографический портрет авторства дяди Ливончика. Ох уж эта слава.

Мне улыбнулись, одарили комплиментами, попросили расписаться на карточке, и в момент, когда я заканчивала завиток над финальной «ч», на конторке будто по волшебству появился белоснежный картонный прямоугольник. В империи нашей градация для железнодорожных билетов по цветам установлена. Для третьего класса – зеленые, второй – розовые, ну а первый, соответственно.

Подавив разочарованный вздох, я лучезарно улыбнулась, поблагодарила, рассчиталась, попрощалась и пошла прочь.

Это судьба, Геля. Отпусти.

Губешкина, когда услышала от меня новости, расплакалась.

– Полноте, – обняла я старуху, – все равно мне скоро уезжать было.

– Так карты…

«Врут, – подумала я, – и покойников не прибавилось, и прочее не сходится. Повешенный до следующего полудня? Так я назавтра уже далеко буду. Ревность Крестовского? Нет ее, одно глумление высокомерное».

Кое-как утешив хозяйку, я собрала сундук, переоделась в дорожное шерстяное платье.

Единственное досадно, что не успела Чикова допросить и Мишкину повторно. Как они все-таки Блохина на встречу у проклятой усадьбы выманили? Чем? Нужно Семену Аристарховичу напомнить, чтоб уточнил и мне после пересказал. Пока лишь могу предположить, что дело возлюбленной пристава касалось, Нюты Блохиной. Наверняка один из листочков, которые неклюд углядел, был ее посланием. Девицу как раз на воды везли, она, наверное, попрощаться хотела.

Что еще? Ах, не забыть бы начальству клозетную головоломку передать. Ожидая Степанова, я разложила на столе в гостиной добычу. Ручка стеклянная, цепочка, кисет, листок бумаги. Нет, не знаю, как сложить. Может, это какие-то символические знаки? Ну, к примеру, это металл, это ветер, а кисет… Глупости. Вода в бачке была. Пододвинув к себе наполовину полный стакан, я бросила в него ручку. И? Сквозь стаканное стекло на меня посмотрел… круглый… глаз!

Вскрикнув от удивления и испуга, я вытащила диковинку пальцами, побросала все со стола в сумочку, быстро оделась, расцеловала прибежавшую на шум Губешкину, велела Дуняше велеть Федору мой сундук в присутствие доставить, ее тоже чмокнула в щеку и понеслась к шефу, теряя калоши.

– Семен! – ворвалась я в камеру. – Что покажу!

– А постучаться?

Крестовский только закончил принимать ванну, о чем свидетельствовала наполненная водой со льдом вперемешку оная, влажные его кудри и полотенце в руках. Мда, несколькими минутами раньше не только бы показала, но и посмотрела.

За мое недолгое отсутствие камеру успели меблировать, она теперь походила на сорочье гнездо, очень уж разномастно обставили, чем под руку подвернулось.

Ни слова не говоря, я вытряхнула на постель содержимое сумочки, схватила из развала стеклянную ручку, зачерпнула стаканом из ванны, плюхнула и протянула шефу:

– Это что?

Глаз моргнул, я развернула стакан другим боком.

– Отдышись и успокойся, – сказал Семен, помахивая полотенцем. – Око это всесмотрящее, не более чем потешный фокус. Да поставь, не мельтеши.

– Фокус? – разочарование мое было безмерным. – Там еще в комплекте… Вот.

Подле стакана я положила цепочку, кисет и листок.

– Помнишь, я говорила, где именно в квартире это спрятано было?

Шеф прищурился, хмыкнул:

– Обыкновенный хлам. Бумага в кисете? Из подобной, помнится, ординарец мой чудовищные «козьи ноги» скручивал. Цепочку я тоже объяснить могу простейшим же образом, но мне, извини, лень.

Он тряхнул полотенцем и жестом фокусника накрыл им предметы на столе:

– Крибле, крабле, бумс! После приберу. Билет купила?

– Ага, – я кивнула в сторону постели, – в семь вечера отправление.

– Прекрасно. А цветы?

– Сейчас сбегаю.

– Стоять! – Крестовский прищелкнул пальцами, и кудри его шевельнулись, моментально высохнув. – До вечера от меня ни на шаг.

– Нехорошо получается, – сказала я жалобно, наблюдая, как начальство надевает пальто, – не по-людски, мне попрощаться надобно перед отъездом.

Семен достал из жилетного кармашка часы, отщелкнул крышку:

– Успеешь. Сперва по служебным делам съездим.

Мы вышли, я привычно заняла место в полушаге за плечом Крестовского. Местность он явно успел изучить заранее, уверенно пересек площадь к цветочной лавчонке. Девица за прилавком зыркнула на меня без восторга, чародея же одарив такою волною восхищенного обожания, что мне почти захотелось вцепиться ей в волосы.

– Бутоньерочек свежих не желаете?

Семен не желал, ни свежих, ни вялых, ни, избави боже, зеленых под цвет глаз прелестной дамы.

Одарив меня взглядом торжествующим (захотелось проредить патлы не почти), она бросилась составлять букет из темно-бордовых гвоздик. Крестовский наблюдал движения ловких девичьих рук, расспрашивал, какие чары используют для цветочной торговли, у кого амулеты заказывают, да не найдется ли случайно семян на пророст. Барышня подхихикивала, отвечала, что семян нет, а подколдовывает сама. Семен выразил счастие от встречи с коллегой. Зубовный мой скрежет слегка маскировали позвякивания развешенных под потолком ветряных колокольчиков. Забавная безделушка, наверное, заграничная. Синие глянцевые бусинки с черными точками. А врет ведь девка, потому что, если это не амулет, то… не сойти мне с этого места. Букет передавался с таким расчетом, чтоб коснуться руками.

– Попович, – велело начальство, – рассчитайтесь.

Пришлось доставать наличность. Мстительно не заплатив ни копейки сверх положенного, я спрятала в сумочку почти совсем пустой кошелек и побежала за Крестовским, даже не подумавшим меня обождать. Семен кликнул извозчика, оказавшегося мне незнакомым, велел везти к городскому погосту.

Дорога длилась три четверти часа, почти все время мы молчали. За городом снег еще не сошел, за полозьями оставались жирные грязные полосы. Как только на горизонте показались кладбищенские кресты, Крестовский повернулся ко мне:

– Ничего странного не заметила?

– Ничего, – вздохнула я. – Потому что приворот любовный, который на тебя цветочница нацепила, дело вполне обычное.

– Чем?

– Известно, – я пожала плечами, – ноготки заточены, под ними зелье, оттого девица за перчатку залезть старалась, и потому ты мне велел за букет платить.

– Умница, – улыбнулся шеф и щелчком отправил на дорогу красного клопа, в виде которого я означенный приворот наблюдала. – Не растеряла хватки.

Обернувшись на возницу, я сказала негромко:

– Если я такая умница, может о деле мне расскажешь?

В синих глазах читалась жалость, не высокомерная, а вовсе виноватая, чтоб скрыть ее, Семен привлек меня к себе и шепнул:

– Не могу…

Я совсем немножко помедлила, прежде чем отстраниться.

– Ну нет, так нет, ваше превосходительство.

Сани остановились у кладбищенской сторожки, поданную для помощи руку я проигнорировала, спрыгнула с саней:

– Блохина за оградой…

– Молчи, – махнул Семен букетом. – Ступай за мной.

Извозчик остался ждать, мы обошли сторожку, увязая в сугробах и хрустя наледью, приблизились к торчащему из снега деревянному кресту.

– Здесь, – сказал чародей уверенно и бросил букет вперед, гвоздичные стебли вонзились в наст как ножи. – Эх, Степан…

– К Давилову он является, – наябедничала я без благоговения, – во снах, просит праха не тревожить.

– Неужели? – начальство удивилось. – К Евсею Харитоновичу?

– Губешкину еще стращает, но ту молчаливо.

– А это уже любопытно. – Крестовский посмотрел на могилу. – Только эти двое?

– Может еще кто удостоен, мне не сказывали.

– Понятно… Пошли.

– В город?

– Рано. Сперва давай по кладбищу прогуляемся.

Романтичного в прогулке не было ровным счетом ничего. Шеф изображал экскурсанта, ходил от памятника к памятнику, читал выбитые в граните либо мраморе эпитафии, шевеля губами, подсчитывал годы жизни усопших. Горожане и после упокоения находились в соответствии прижизненному своему статусу, мещане лежали отдельно от купцов, последние же еще ранжировались по богатству. Позолоты в гильдейском секторе было столько, что в глазах рябило.

– Любопытно, – проговорила я, заметив в отдалении могильщиков за работой, – отчего священника при них нет. Разве на месте отпевать не положено?

– Положено, – согласился Семен. – Прости, если мои прикосновения тебе теперь неприятны, но, будь любезна, мне плечо предложить.

– Чего?

– Слабость, – объяснил он и тяжело оперся.

Я-то спрашивала о другом, о том, отчего вдруг чародей решил, что мне близость его противна, но решила не настаивать. Крестовский едва шел, но, несмотря на это, повел не к саням, а через главные ворота мимо сторожки обратно к могиле Блохина. За время нашего отсутствия гвоздики вымахали в длину локтей на пять, лианно оплели крест и сменили цвет на иссиня-черный.

– Понятно, – вздохнул Семен, и я заметила блеснувшие в его глазах слезы.

Кое-как загрузившись в сани, даже извозчику пришлось подсоблять, мы поехали в город. Крестовский, не скрываясь, плакал, а я сидела тише мыши и сдерживалась, чтоб самой не разреветься. Таким я шефа не видела никогда.

– С возрастом, Попович, – сказал наконец чародей, – нападает на мужчин нездоровая сентиментальность.

– А нельзя в преклонном тридцатилетнем возрасте толику предусмотрительности получить? – хмыкнула я. – Чтоб не скрести силы по донышку, а в казематах пару дней поспать, прежде чем чардеить направо и налево?

– Посплю, – пообещали мне. – Отправлю тебя в столицу и…

«А присмотрит кто? За тобою и за приказом?» – Хотелось спросить, но промолчала. Он все уже решил, в Крыжовене меня видеть не желает. От недоверия, либо из необходимости простушку-не чародейку от опасности уберечь. После расскажет. И с личными темами я приставать к нему не буду. Не ко времени. В Мокошь-граде расстанемся. Подумаешь, на недельку дольше пострадаю.

Семен уютно дремал на моем плече, и я не отказала себе в удовольствии сунуть нос в его волосы. Мята и ваниль, немножко дубовой коры, чуточку дыма, знакомые все запахи, приятные. Век бы так сидела. За городской заставой я велела извозчику править к богадельне.

– Куда? – переспросил Семен, открыв глаза. – Ах, прощаться.

– Здесь сойду, – предложила я, – а ты в приказ поезжай.

– Даже не надейся от меня избавиться. Было сказано – ни на шаг.

Малышня обступила нас, радостно галдя. Дети в новых нарядных костюмчиках, умытые, причесанные, сытые. Перфектно-то как! Крестовский посмотрел на меня удивленно.

– Геля! – кричал Мишка. – Что за новый фраер?

– Стыдись, отрок Степанов, не фраер, а целое его превосходительство, начальник мой из столицы.

– Чародей? – Костыль сбросил под ноги ворох искорок. – А так могет?

Шеф признался, что не могет, и блаженненький Митька в утешение отдал ему почти не обгрызенный леденец.

– Евангелина Романовна! – Квашнина помахала с вершины лестницы. – В кабинет проходите.

Одарив бывшую мадам Фараонию быстрым взглядом, Семен вернулся к своему леденцу:

– Одна ступай, я здесь подожду.

Беседа наша с директрисой затянулась почти на час, я рассказала о приказных новостях, она о приютских. Мой скорый отъезд Елизавету Афанасьевну удивил и не обрадовал.

– А Грегори наш воин как же? – спросила она шаловливо. – Так и бросишь страдальца?

Посмотрев на свой перстень, я призналась в том, что Волков с арестантами вытворил.

– И что? – удивилась Квашнина. – Его пассию обидели, он отомстил. По-мужски это, по-джентльменски. А то, что не по закону, так и…

Поморщившись от запаха жженого сахара (именно так мне квашнинское чародейсво пахло), я перебила:

– Господин Волков вовсе не заезжий аглицкий стихоплет, а чиновник.

– Что ж, чиновникам и любить нельзя? – Она вперилась в меня взглядом, хмыкнула. – То-то, погляжу, тебя примерный чиновник что болонку дрессирует.

Оберег на моей груди потеплел и завибрировал, директриса отшатнулась в испуге:

– Прости, Гелюшка, дуру старую.

Попрощались мы дружески, поцеловались даже троекратно. Елизавета Афанасьевна пообещала за Гриней присмотреть и посулила нам с ним скорую встречу, так как всенепременно Григорий Ильич оправдаться передо мною способ изыщет.

Я спустилась по главной лестнице, на душе было отчего-то неспокойно. Крестовский обнаружился в углу вестибюля на кожаном диванчике, окруженный приютской ребятней. Митька сидел у него на коленях, сосал конфету и играл чародейской сапфировой серьгой. Встретив мой взгляд, Семен изобразил комичную сокрушенность и весело мне подмигнул.

– Начальник сказывал, ты прощаться пришла. – Подошли ко мне Мишка с Костиком.

– Уезжаю. – Обняла я пацанов по очереди. – Писать буду.

– Рыжий твой тоже обещал, что напишешь. – Мишка всхлипнул. – А Костылю в ноги каких-то стрел пустил.

– Щекотит, – прислушался к себе калека, – и вроде как огнем туда-сюда тилибомкает. Семен Аристархович говорит, у меня каналы силы не туда пошли, от того ходилки усохли, сказал, тренировать их и чародейски, и по-простому.

– Перфектно!

Приближающийся Крестовский дробился в десяток маленьких Семенов сквозь накатившие на меня умильные слезы. Шел он медленно, но не только потому, что приноравливался к шажочками блаженненького малыша, я видела, что каждый шаг дается чародею с трудом.

Подскочив к Семену, я подставила плечи.