Незваный, но желанный
– Устал дяденька, – пропел Митька тоненько, поднял ко рту облизанную палочку, дунул и протянул чародею целехонького леденцового петушка. – Накось, поправься.
Крестовский сладость взял, присел на корточки и взял мальчишку за плечи:
– Запомни, Дмитрий, никогда так больше не делай.
– Ты кушай, дяденька. Нешто не понял, без тебя так не сдюжу?
Сироты, окружившие нас со всех сторон, настороженно примолкли, Семен поднял на меня абсолютно несчастные глаза, вздохнул, вернулся к Митьке:
– Сделаем так, малыш, дядя чародей сейчас твои силы запечатает… – он быстро сдернул с мочки серьгу и приложил ее к детскому уху. – Не бойся, это на время.
– Леденчик кушай! – хихикнул пацан, сапфир блеснул от движения.
Крестовский засунул в рот петушка, щеки раздулись по-мышиному, повторил манипуляции со второй серьгой, сплюнул на мрамор пола чистую палочку и щелкнул пальцами. Сапфиры побледнели и растаяли.
Пружинно поднявшись, чародей обратился ко мне:
– Можем идти.
С четверть часа еще я целовалась и тискалась с ребятишками, всплакнула даже, а на улице спросила:
– Митька тебе с леденцом сил передал?
– Редкий дар у ребенка, можно сказать, исключительный. Поэтому… – Семен вдохнул холодную влагу полной грудью. – Неважно. Слушай, Попович, а не закусить ли нам с тобою на дорожку?
– Если платишь ты.
– Совсем поиздержалась?
– На букетах в основном.
– Ладно, веди, показывай, где тут столичных сыскарей покормят вкусно.
Ресторацию я выбрала с расчетом, чтоб пройти мимо «Фотографического храма искусств» господина Ливончика.
– Соломон! – помахала через витрину. – Выйди на минутку.
– Геля! – Ливончик выглянул, скрылся в салоне, вернулся с двумя большими конвертами. – Твой портрет, за который уплачено, и другой такой же жениху, господин Волков просил не раскрашивать.
Крестовский гнуму поклонился и стал рассматривать мой раскрашенный витринный лик, сверяя его с оригиналом. Ни то ни другое ему не нравилось.
Я принялась многословно, по-гнумскому обычаю, прощаться.
– Погоди. – Ливончик схватил меня за шею, заставляя пригнуться. – Как поедешь… – Он бросил быстрый взгляд на Семена. – До Змеевичей ни с кем в разговоры не вступай и, ни боже мой, ни от кого угощений не бери.
– Чего? – протянула я удивленно.
– Я все сказал. – Гнум чмокнул меня в щеку. – Маменьке поклоны и все в таком роде.
И он ушел, звякнув дверными колокольчиками. Крестовский на них задумчиво посмотрел:
– Хороший амулет и полный. Надеюсь, этот сопливый малышонок не менее мои сапфиры зарядит. Попович, рот закрой, я голоден.
Я ничего не понимала, вообще ничего. И тон у шефа был таким показательно противным, и слова немилосердные. Что он, что Гриня – два сапога пара. Нет, бежать, прочь, в столицу, к любезным товарищам, к привычной службе. Стоп, Геля, подумай. Ладно, Волкова ты знаешь мало, но уж Семушку своего изучить успела, даже со скидкой на твою кошачью в него влюбленность. Подлости в нем нет, а вот хитрости изрядно. Не болтай, вопросов не задавай. Так надо.
В ресторации шеф выбрал столик у окна, сделал заказ, всесторонне и основательно обсудив его с официантом, и, ожидая подачи блюд, рассеянно на меня воззрился:
– Евангелина Романовна.
– Семен Аристархович, – ответила я в тон, откладывая горбушку.
– О делах наших скорбных побеседуем?
– С превеликим удовольствием. – Хорохорилась я перфектно, и голос не дрожал и глаза не влажнели. – Приступайте.
Я подозревала, что сейчас мне дадут отставку и вовсе не служебную.
Крестовский отвел взгляд:
– Зла на тебя не держу, ты барышня молоденькая, неопытная, от того ветрена…
Тут халдей принялся накрывать на стол, и чего там у меня дальше с качествами не ладилось, расслышать не удалось. На поверхности супа плавало блестящее пятно жира, меня замутило. Крестовский, продолжая говорить, расправил на коленях салфетку, взял ложку:
– … более молодого соперника… – Он попробовал суп, остался доволен. – … собою приятного, воспитанного и…
Есть не хотелось, я отодвинула тарелку.
– А то, что ты от Григория Ильича нынче уедешь, к лучшему. Ежели чувства ваши крепки, разлука их лишь укрепит. – Крестовский закончил с первым, кивнул подавать горячее. – Это я тебе с ответственностью, подкрепленной опытом, заявляю.
– Какая удача, – пробормотала я, – что смогла я получить совет от пожилого товарища.
Шеф крякнул и насупился, я принялась выписывать на скатерти столовым ножом вензельную «Г»:
– И какое невыразимое счастье, ваше превосходительство, что вы, с вашею мудростью, мое новое положение молниеносно уяснили, и разложили по полочкам. Господин Волков, он… Я только его увидала, поняла, вот оно, настоящее, а что прежде бывало, не более чем увлечения. – Я рисовала сердца и стрелы, крахмальный лен под ножом уже стал лохматиться. – Любовь, страсть, единение душ. Мы с Григорием Ильичом идеальную пару составили.
– Да уж наслышан.
– Потому что от людей не скроешь. – Отложив нож, я жалобно посмотрела на начальство. – Одно печалит, Семен Аристархович. Вы-то теперь как? Только представлю ваше одиночество, сердце щемит.
Крестовский изобразил лицом приличную грусть:
– Да уж как-нибудь.
– Отыщется какая-нибудь разбитная вдовушка, по возрасту вам подходящая, чтоб… – Умильно сложила я руки перед грудью. – Чтоб доживание ваше скрасить?
Одновременно мы с собеседником бросили взгляды на его кольцо.
– Добрая моя, славная девочка, – Крестовский взял меня за руку, наши с ним сапфиры оказались рядышком, мой выигрывал как чистотою, так и по размеру. – Не думай обо мне, следуй за сердцем.
Эх, жаль, расплакаться не получалось, а то бы оросила слезами сомкнутые ладони. Шут балаганный! Дай только возможность, такой скандал закачу, с битием посуды и ором вселенским. Ты только справься, Семка, живым и здоровым ко мне вернись.
Закончив с расставанием, мы приступили к горячему, беседуя о невинных столичных новостях, как то: театральные новинки и предстоящие масленичные гуляния.
Душа моя пела, отставка оказалась вовсе понарошечной, для виду, иначе вины за нее Семен на меня не взвалил бы. Кому именно представление предназначалось, я не знала, но и это меня не тревожило. Шеф взрослый, опытный, в нем я уверена. Мешать не буду.
Отдав должное десерту, мы вышли из ресторации. В темном уже небе грохотали, рассыпаясь, искры фейерверков. Последний день ярмарки подошел к концу. Сани ждали у приказного крыльца, Федор проверял багажные крепления. Мне даже внутрь заходить не пришлось, служивые вышли на двор попрощаться. На сей раз обошлось без объятий и поцелуев.
– Убедиться, что ее высокоблагородие со всеми удобствами разместилась, – велел шеф вознице, – и отправления дождаться.
Федор обещал.
Мы сели в сани, когда они тронулись, я, не удержавшись, обернулась. Группка мужчин в мундирах у крыльца окружала высоченного чародея, как стая ворон-падальщиц.
Семен десяток раз успел пожалеть, что лично не посадил Гелю в вагон. Приказной Степанов все не возвращался, хотя время приближалось к половине восьмого. Крестовский ждал в кабинете. Попович умница, проблем быть не должно. Она все поняла и приняла, игру поддержала. Даже, если с ее стороны, это и не игра вовсе, и рыжая суфражистка влюбилась в заграничного хлыща Волкова, пусть. Главное, чтоб она сейчас уехала. Живой, здоровой, в своем уме. Ее отпустят, она им не нужна, ни сыскаркою, ни рычагом воздействия на столичного чародея.
В дверь постучали, Крестовский оторвал взгляд от настенных часов, отставной гренадир Федор отрапортовал, что чиновная барышня в вагон села, он багаж где положено разместил, поезд отправился с десятиминутною задержкой. Семен подчиненного похвалил, поднялся из-за стола. Теперь можно было и запереться в чудесном подземном каземате до рассвета. Один, он совсем один.
– Ваше превосходительство! – Давилов вбежал в присутствие, когда Крестовский уже пересекал общую залу. – Там Григорий Ильич сызнова…
Пришлось подниматься в казенку, осматривать спящего. Дело того не стоило, насколько уразумел чародей, конвульсивные телодвижения Григория Ильича происходили от того, что именно в этот момент он в своих туманных пределах астральную проекцию артефакта испытывал, фехтовал тростью, может даже против кого-то наколдованного сражался. Успокоив коллежского регистратора, Крестовский уже собирался покинуть спальню, но был остановлен громогласным женским воплем.
– Гриня-а-а-а! – Барышня Попович пронеслась к постели, сбрасывая на пол шубку, рухнула на колени, заломив руки. – Не могу, ваше превосходительство, возлюбленного своего покинуть! Сердце не велит! Что хотите со мною делайте! Хоть чина лишайте, хоть под арест, хоть…
Она поправила на носике очки и сказала спокойно:
– Слыхали новости? Бобруйского-то нашего Гаврилу Степановича…
Волков застонал, зашарил рукою по одеялу, Евангелина Романовна взяла его ладонь, сжала:
– Гришенька, сокол мой ясный.
– Что с купцом? – обреченно спросил Семен.
Попович всхлипнула, подняла на него сухие злые глаза.
– Убили барина, королька нашего золоченого. Вы, Евсей Харитонович, – обратилась она к Давилову, – в приказ ступайте, там господин Хрущ в нервическом припадке бьется, заявление представляет.
– Какого… – начал Крестовский, когда регистратор ушел.
– Такого, – перебила Евангелина Романовна. – Эдакого. Знаю я ваше мужское злонравие, я в дверь, а прочие отставные возлюбленные Гриню моего портить. Не так что ли? Едва успела.
– Геля!
– Что Геля? Скажете, не чардеили? То-то мятою на двор даже смердит! Нет уж, ваше превосходительство, останусь я при возлюбленном своем и ничего вы мне не сделаете. А, знаете, почему?
– Почему?
Попович поднялась, вытерла руку о подол:
– Кроме меня, непослушной, убийство Бобруйского у вас расследовать некому. Потому петлички с меня рвать вы погодите, сперва службу исполнить позволите. А в свободное от службы время я с Грегори своего драгоценного глаз не спущу. После, когда он ото сна пробудится, мы с ним вместе решим, в каком качестве я при нем в Крыжовене останусь, любезною супругой вовсе без чина, либо… Впрочем, вашего превосходительства это уже касаться не будет.
В голове Семена Аристарховича стало пусто и гулко, он шумно дышал, не в силах подобрать приличных слов, наконец выдавил:
– Расследование?
– Поделим полномочия, – кивнула сыскарка. – Я займусь купцом, вы окончите старинное дело вашего Блохина.
Они помолчали. Вернувшийся Давилов многозначительно кашлянул от порога.
– Евсей Харитонович, – Геля развела руки, будто готовясь заключить коллежского регистратора в объятия, – коечку мне здесь организуйте, не в службу, а в дружбу. Репутация моя девичья вовсе порушена, посему скрываться более не желаю. Распорядитесь. Хрущ ждет? Тогда я с ним к Бобруйским отправлюсь, тело осмотреть. Вас же, господин Крестовский, более задерживать не смею, подземелья вас, кажется, заждались.
Семен витиевато, но неслышно ругнулся.
Зеленые глаза сыскарки дрогнули, ручка поднялась к правой мочке:
– Стыдитесь, ваше превосходительство, при дамах…
Крестовский рассмотрел в девичьем ушке белоснежный продолговатый предмет, сказал одними губами:
– Ты уверена?
Геля улыбнулась и молча решительно кивнула.
Глава третья,
в коей раскрываются причины возвращения надворной советницы, а также немало места отводится дамской обуви
«Определяемые законом наказания уголовные суть следующие:
– Лишение всех прав состояния и смертная казнь.
– Лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы; для людей же, не изъятых от наказаний телесных, публичное наказание от тридцати до ста ударов плетьми через палачей, с наложением клейм, а также ссылка в каторжные работы с потерею всех прав состояния.
– Лишение всех прав состояния и ссылка на поселение в Сибирь; для людей же, не изъятых от наказаний телесных, публичное наказание от десяти до тридцати ударов плетьми через палачей, но без наложения клейм, и также ссылка на поселение в Сибирь с потерею всех прав состояния.
– Лишение всех прав состояния и ссылка на поселение за Кавказ.
Виды смертной казни определяются судом в приговоре его».
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845Неспокойно было на сердце, вроде же все ладно сделала, правильно, по закону и по уму, а все равно удовольствия не ощущала. Федор дотащил мой сундук до вагона, задвинул на багажную полку, отдал честь и вышел на перрон дожидаться отправления поезда под вокзальным фонарем. Попутчиков пока не появилось, я сидела в душноватом купе в одиночестве и пыталась ни о чем не думать. Три дня дороги мне время для раздумий предоставят с избытком. Однако, что меня гложет? Привычно разделим переживания на две неравные части: личную и служебную. Личная… Ты, Геля, ветреница. Будучи влюбленной в Семена Аристарховича, ухаживания господина Волкова принимала, целовалась с ним даже не единожды, то есть, поцелуям не противилась, но все равно считается. И от того неловко себя чувствуешь, потому что Семушке в измене не призналась. Времени не нашлось? Ну да, да, ни минуточки.
Печально вздохнув, я прижала ладони к горячим щекам.
Не ложь, но умолчание. Исправлюсь. Что еще? Кольцо на руке Крестовского? Ну да. Ревнуешь? И это тоже. Ну так прекрати. Ты не барышня сентиментальная, чтоб по косвенным признакам ужасы надумывать.
С личным пока все. Что ж до дел сыскарских, после подумаю.
Отправление задерживалось, я рассеянно порылась в сумочке, достала очки с чародейскими стеклами, зачем-то их нацепила. Над дверью купе мерцала рунная вязь, то ли от клопов, то ли от сквозняка, больше ничего чародейского не наблюдалось. Прижавшись лицом к оконному стеклу, я стала глядеть наружу. Федор дежурил у фонаря, рядом стоял какой-то провожающий господин в темном цилиндре и с меховым воротником на пальто. Губы господина шевелились. Забавно. С кем он говорит?
Скользнув рукою в сумочку, я достала «жужу», свой полезный амулетик. Все развлечение.
– …в окно смотрит… – перевела «жужа». – Младший чин сопровождает… а чародей не стал…
Он обо мне?
Прищурившись, я рассмотрела на галстуке мужчины массивную металлическую булавку явно чародейского вида.
– … не уйдет, пусть поезд тронется… убедится, что рыжая в нем уехала… в Змеевичах возьмем на вокзале… да, наши люди…
Ветер за окном раскачивал фонарь, тени метались по лицу говорившего, всего расслышать не удавалось.
По дороге меня снимут с поезда. Крестовский об этом не узнает. Зачем? Кто?
– Ну наконец, – сказал объект подошедшему, которого я опознала.
Герочка, смазливый спутник бандерши Мишкиной на приеме у купца Бобруйского. Он, помнится, мечтал меня в публичный дом пристроить.
Мы встретились взглядами, Герочка раскланялся, я, после паузы, будто припоминая знакомство, ему кивнула.
– Хороша, – сказал молодчик, – и на фотографических карточках даже лучше. Ты уж попроси барина по первости шкурку ей не портить, я сначала портретиков наделаю особых для ценителей, ну ты знаешь… ха-ха-ха… стиль ню по-французски называется. И в приказ комплектик отправим, мы люди не жадные. Что скажешь, Федор?
Мои руки, поправляющие складки вагонных штор замерли. Герочка обращался вовсе не к господину в цилиндре. Ему ответил Степанов:
– Тьфу, нелюди вы, а не люди! Девка-то ни при чем. Отпустили бы ее, чародей вам на блюдечке…
Из застекольной дали донесся до меня пронзительный свист, вагонные начинали закрывать двери, мы отправлялись. Юный жиголо исчез из зоны видимости, Федор помахал, прощаясь.
– Крыса ты Степанов! – помахала я в ответ с широкой улыбкой. – Чародей вам на блюде? Да он вам это блюдо в такие неизведанные глубины засунет, и неприлично даже представить через какие отверстия.
Поезд тронулся, я опустила руки, резко развернувшись ко входу в купе.
– Какая приятная неожиданность, Евангелина Романовна, – провозгласил Герочка с поклоном, одновременно запирая за собою двери. – Мы, оказывается, с вами попутчики. Не имел чести быть вам представленным, корнет…
Его правая рука скользнула в карман, я свои раскинула в стороны, опираясь ладонями о выступы багажных полок, и, выбросив вперед согнутые ноги, ударила корнета в голову. Что-то хрустнуло, предположительно, нос, тело попутчика глухо стукнулось о двери, он стал медленно сползать, повизгивал, прижав к лицу ладони, сквозь пальцы пузырилась кровь, а на подбородок из руки спускалась блестящая зеленая змейка. Знакомая штука – навий артефакт подчинения, так вот каким образом меня с поезда снимать собирались. Змейка обхватывает человеческую конечность, и человек этот будет все делать, что ему владелец второй части амулета, факирской дудочки, велит.
– Будешь дергаться, – проговорила я ласково, наступив ему каблуком на голень всем весом, – мужские причиндалы твои раздавлю, сможешь перфектным фальцетом на помощь звать.
Ответ прозвучал невнятно, кровавыми пузырями.
– Дудку давай!
Глаза Герочки наполнились ужасом, он сызнова булькнул и попытался меня спихнуть, и ему бы это удалось, останься я балансировать на живой ступеньке, но я, поймав ритм его движения, качнулась в сторону, дернув одновременно с багажной полки сундук. Тот упал, я отпрыгнуть успела, корнет взвыл, деревянный бок намертво прихлопнул к полу обе его ноги.
«Экая ты, Попович, живодерка, – подумала я бесчувственно, – на сундук еще сядь для пущего эффекта, чтоб эта гнида все-таки ухитрилась на тебя навий артефакт набросить».
В двери требовательно постучали, вагонный осведомлялся, все ли у пассажиров в порядке.
– Не тревожьтесь, любезный, – хохотнула я, – милые бранятся, только тешатся.
Герочка застонал, я присоединилась с картинною женской страстью:
– О да, милый, еще!
Поезд шел тихо, не набрав полной скорости, удаляющиеся шаги вагонного были отчетливо слышны.
– Дудку! – скомандовала я. – Да не протягивай, дураков нет к тебе наклоняться, к окну брось. Хороший мальчик.
Я подняла дудочку, засунула ее в сумку, последнюю набросив на запястье, достала револьвер, солидно щелкнув затвором.
– Времени нет. Поэтому… – Я с усилием столкнула сундук. – Поднимайся, садись в кресло. Знаю, что больно. Потерпи. Кто тебя послал?
– Не могу, барышня, не могу! – хрипел Гера. – Заклятие на мне, язык откушу прежде…
Он заполз уже боком на сидение, марая атласную обивку кровью и соплями, ожившая змейка жадно тыкалась пастью в эти разводы:
– Только ему не вы нужны, а чародей настоящий…
Не слушая дальше, я сдернула шубу и выскочила из купе. Допрос требовал времени, а его не было абсолютно. Семен там один в окружении крыс, и вскорости его потащат на потеху крысиному королю. Барин! А кто у нас барин? Разумеется, Бобруйский. Или нет?
Вагонного я снесла на бегу, дернула ручку стоп-крана, поезд затормозил, меня тряхнуло, сбило с ног. Приземлившись на охнувшего вагонного, я сказала:
– Темпераментами с попутчиком не сошлись, сойти желаю. Шуба, очки, сумка, револьвер. Благодарствую, сама справлюсь. Дверцу отворите. Ага. Без подножки. Так.
Спрыгнув в еще по-зимнему нарядный сугроб, я успела заметить, что служитель перекрестился, прежде чем сызнова захлопнуть дверь.
Обратно в город я шла вдоль путей, а, когда поезд в Мокошь-град продолжил движение и освободил пути, по добротным тесаным шпалам. Следующая остановка в Змеевичах, несколько часов форы у меня есть.
Погнутые в баталиях очки сидели на переносице криво, но верная «жужа» бесполезным камешком оставалась все еще в моем ухе. Обошлось без потерь. Сундук? Ну и леший с ним, пусть хоть корнет злосчастный в мои подштанники сморкается.
Шпалы мелькали, дыхание выровнялось, я шагала.
А не глупость ли ты сейчас, Попович, творишь? Могла ведь с покалеченным до уездной столицы доехать, артефакта его лишить, на остановке вытолкнуть Герочку из купе, запереться, остановку переждать. И Крестовского без единого верного человека оставить? Ну уж нет, и любовь моя тут ни при чем. Мы с Семеном товарищи по мундиру и по оружию, именно коллегой и другом я к нему возвращаюсь.
Итак, кругом враги, ни слова в простоте сказать невозможно. Крестовский об этом знает, потому игры с задушевными разговорами устраивал. Повод мне озвучить придется фальшивый. Прости, Гриня, придется тебе при мне, страстно влюбленной, роль спящего принца исполнить. Будет тебе месть за ту ночь, на своей шкуре испытаешь, как это, использованным быть.
Остановившись на дорожной развилке, я злодейски расхохоталась. Так-то!
Рельсы с этого места отходили вправо, оттуда под ритмичное поскрипывание приближался ко мне красноватый свет фонаря. Немного обождав, я рассмотрела дрезину и невысокую явно гнумью фигуру седока.
– Ой вей! – Подпрыгнула я, размахивая руками. – До станции подбросите, дяденька?
– Ты что ли племянница Ливончика будешь? – остановился гнум.
Он сказал это не по-берендийски, но я поняла и кивнула:
– Буду.
Гнум Соломона обозвал по-гнумьи не обидно, потеснился на узкой лавочке:
– Садись, домчу в лучшем виде.
И домчал менее чем за четверть часа, и от рубля за услугу отказался. Я не настаивала, мое дело было предложить, так положено. По дороге мы успели дружески поболтать. Результаты беседы я до времени отложила в памяти, любопытное там было, но пока не ко времени. Перрон был уже безлюден, а у главного входа обнаружился беспассажирный извозчик. Перфектно.
Приказные двери, распахнутые настежь, собрали небольшую толпу зевак.
– Бобруйский-то… – Донеслось из толпы. – Ухайдокали упырину, светлая память, ни дна ему не покрышки, земля пухом. Дочка теперь власть возьмет. Не, не дурнушка, пухлая которая, еще дед Калачев на нее миллионы переписал.
Я подпрыгнула, заглядывая поверх голов. Адвокат Хрущ заламывал руки перед конторкой.
– Актерка, сказывают, порешила. Он же актерок себе из столиц пачками выписывал…
– Непотребства еще с ними творил.
– Не без того…
Я подошла к будочке городового, тот, узнав меня, отдал честь.
– Начальство на казенки побежало.
Кивнув в благодарность, я обошла зевак и юркнула в арку. Семен, кажется, собирался уже уходить, но пришлось задержаться. Исполняя страстное представление, я не забывала осматривать публику на предмет чародейских амулетов и эманаций. Плотное колдовское облако стояло над спящим Гриней, в нем, в облаке, не в мужике, просматривалась проекция трости-артефакта, трость, так сказать, во плоти, лежала вдоль тела на постели, навершие ее проворачивалось из стороны в сторону без ритма.
Семен казался потерянным, синие глаза потускнели, он сжимал челюсти, желваки под кожей напряглись, ругательства, пробубненные мне в ухо «жужей» оказались столь чудовищными, что я смутилась. Может, примерещилось?
– Стыдитесь, ваше превосходительство, при дамах…
Прямой как стрела взгляд Семена, его губы пришли в движение, а «жужа» пробасила:
– Ты уверена?
Я кивнула.
– Понятия не имею, Евангелина Романовна, – протянул чародей глумливо, какие именно мои слова…
Повешенную паузу заполнила «жужа»:
– Не здесь… со мной… неотлучно… придумай…
Потянув картинно носом, я поморщилась:
– Все-то у вас, ваше превосходительство, не по-людски, а, напротив, по-чародейски. Сызнова магичите?
– И в мыслях не имел!
Изобразив недоверие, я обратила взгляд к Давилову, тот растерянно пожал плечами, посмотрела на Гриню, всхлипнула, вздохнула:
– Евсей Харитонович, кроватку мне походную, пожалуй, в казематах установите, в тех апартаментах, что для себя господин Крестовский облюбовал. Потому как зловредные колдунства проще у источника оных пресекать, означенный источник неустанно контролируя.
– Перфектно, – сказала «жужа».
Мои брови удивленно поползли вверх. Начальство мои паразитные слова использует? А приятно. От приятности этой я даже слегка покраснела, только румянец мой с цветом лика коллежского регистратора Давилова ни в какое сравнение не шел. Я даже подумала, ни апоплексия ли нежданная со служивым приключилась. Но обошлось. Евсей Харитонович утер рукавом глаза и промолвил умильно:
– Какое самопожертвование вы, ваше высокоблагородие, в любви выказываете. Ради господина Волкова на огромные жертвы согласны. Вот она, женщина наша берендийская, ни людей не устрашится, ни молвы, ни чародейства опасного.
Сокрушенный этими моими качествами, Крестовский пробормотал:
– Надеюсь, после пробуждения вашего жениха, Попович, от вашего общества я буду избавлен.
– Уж будьте уверены. – Гордо подняв подбородок, я пошла к выходу, уже у порога запоздало послав спящему красавцу воздушный поцелуй. – Следуйте за мною, ваше превосходительство, у нас труп, возможно, убийство.
Никогда еще на вторых ролях при мне не было столь солидного и чиновного господина. Семен помощника отыгрывал с несколько преувеличенной, на мой вкус, покорностью. Шел в полушаге за плечом, приноравливаясь, оттеснял зевак, а, когда очутились мы в присутственной зале, сдернул со стола папочку-планшет с карандашиком, чтоб лично вести протокол. Это вовсе оказалось лишним, нужный формуляр уже заполнил Старунов, он же отпаивал сейчас лежащего на кресле адвоката.