Незваный, но желанный

– Ваше превосходительство! – Хрущ взболтнул в воздухе ногами. – Уж будьте…

– Андрон Ипатьевич, – шеф полюбовался формуляром, – голубчик, что ж вы так убиваетесь, вы же так…

Я подумала, он скажет, «не убьетесь», но Семен ласково подул на чернильные строчки и заканчивать не стал.

Пришлось говорить мне:

– Это дело под моим началом, господин Хрущ. Не возражать! Мы с Семеном Аристарховичем напарники, у нас принято ролями время от времени меняться для лучшего службы несения.

Крестовский новоизобретенному обычаю не удивился, кивнул:

– Именно так. Посему, голубчик, в терем Бобруйских ступайте, передайте вдове и сироткам наши искренние соболезнования. Да велите строго-настрого тела не трогать и никого из дома не выпускать.

– А когда?..

– Завтра, голубчик, все завтра. – Семен зевнул. – Мы, приказные чиновники, тоже люди, а не болваны железные, нам отдых требуется. У вас же, – он ткнул пальцем в протокол, – злодейство обычное, и преступник даже схвачен. Утром на свежую голову… Хотя, ежели надворная советница желает немедленно осмотр произвести, возражать не буду. Но без меня, господа, простите.

Крестовский пошевелил в воздухе пальцами, я картинно принюхалась, глядя со значением на Давилова.

– Воздержусь.

Выпроваживали адвоката толпою. Он возражал, лез драться, плакал, после, уже за порогом, затянул печальную протяжную песню.

– Водкой я его лечил, – признался Старунов, – вот и развезло. Вы, ваше высокоблагородие, водочный дух унюхали?

– Евангелина Романовна, – объяснил Семен дружелюбно, – носом чародейства осязает. Такой бесценный талант. А что там с кроватью? Ложе с посторонней мне барышней я делить не намерен.

Зевок он прикрыл ладонью, кольцо его блеснуло, я подняла руку ответным блеском:

– И не мечтайте даже, ваше превосходительство, при моем женихе…

Давилов возбужденно шептал на ухо Ивану, объясняя непростую ситуацию. Я посмотрела на Семена.

– Молодец, – сказала «жужа», – до камеры продержись.

И сразу после, дуэтом с баритоном Крестовского:

– Позвольте ручку, барышня Попович, перстень ваш обручальный рассмотреть.

Ладошку мою взяли, потискали, провели большим пальцем по жилке на запястье, от ласки я обычно расслабленно млела, поэтому поспешила отдернуть руку:

– Полюбовались?

– Это гербовый перстень.

– Знаю.

Подчиненные удалились тихонько, вскоре из-за стены донесся шум передвигаемой мебели.

– Ты ранена? – сказала «жужа». – Если да, кивни.

Я покачала головой.

– Григорий Ильич аристократ…

– Кровь твоя? На подоле.

Опять мотнула:

– … древнего боярского рода.

– Великолепная партия для вольской бесприданницы, – присоединился Крестовский.

– Не завидуйте, будет и вам пара по уму и сердцу. – Кольцо его покоя мне не давало, поэтому и продолжила. – Или, ах, нашлась богатая вдовушка столичному чиновнику под стать?

Давилов со Старуновым протащили через залу какие-то палки.

– Геля… – артефактик интонаций не предавал, так что вполне может быть, «Геля» было с вопросом. – Ты ревнуешь…

Я кивнула и встретила восторг в сапфировых глазах чародея.

– Девочка… Любимая…

Как же мне в этот момент стало стыдно. Он верен мне, Семушка мой львиногривый, а я… Эх, я.

В камеру нас с Крестовским сопровождали как какую-нибудь королевскую чету к первой брачной ночи коллежский регистратор с письмоводителем. Семен пропустил меня вперед, пожелал служивым сладких снов, закрыл дверь, задвинул в пазы новый внутренний засов и, обернувшись ко мне с улыбкой, протянул раскрытую ладонь.

Положив в нее «жужу», я отшатнулась от объятий, попятилась, дождалась, пока чародей приладит себе артефакт и четко проартикулировала:

– Ты прежде знать должен. Волков… я с ним целовалась… и ночь провела даже… и… прости…

– Располагайтесь, Евангелина Романовна, – сказал Семен с абсолютно каменным лицом, толкнул меня к постели, сел рядом и, повернувшись вполоборота, вернул «жужу» мне.

– Почему кровь? С кем ты сражалась?

Артефакт сызнова сменил носителя. Так мы и говорили, в полной тишине обмениваясь «жужей». Я рассказала о подсмотренном на перроне разговоре, о крысе-Федоре, о покалеченном мною корнете, показала дудочку. Он похвалил, сказал, что весь город напичкан какими-то следящими артефактами, природу которых он до конца не понял, но она явно не человеческая, а навья.

– Нас могут видеть? – испугалась я.

– Здесь, нет, – Семен кивнул на стол. – Всевидящее око, Блохин прекрасно этот фокус использовать придумал. Слышать могут, кажется, везде.

– Это плохо.

– Ну давай теперь над этим сокрушаться. Зачем ты вернулась?

– Потому что сыскарь и твой друг. Спину прикрою, если нужно.

– Понятно… Тянем время и ждем нападения. Убийство купца… вовремя как, будь я склонен к сочинительству, непременно бы злую направляющую руку в этом увидал. Нет, Геля. Бобруйский абсолютно с нашим делом не связан.

– Да как не связан? Барин! И все прочее…

Крестовскому пришлось насильно вталкивать мне в ухо «жужу», так я разгорячилась.

– Попович, ты всегда злодеем сначала женского обидчика назначаешь. Бобруйский, может, свою семью и тиранил, но не он здесь «крысиный король». А хорошо, кстати, придумала – «крысиный король».

– Им чародей нужен! Ты! Зачем ты вообще сюда приехал? Почему не Мамаев?

– Потому что это мое дело. Понимаешь? Мое и друга моего по оружию. Именно я его завершить должен был по чести и по совести. Письмо от Блохина… Мы втроем очень мощный обряд над этим посланием провели…

Я смотрела во все глаза, даже не моргая, чтоб ни словечка не пропустить. Блохин писал с того света. Зорин идею подкинул, он более прочих в потусторонних делах поднаторел. Семен объяснял мудрено, многих терминов я не понимала, но в общих чертах уяснила. Трое чародеев, объединив свои силы, разобрали блохинское письмо на… Маски? Пологи? Слои?

– Вообрази себе, Геля стопку стеклянных пластин, на каждой из которых что-то изображено. Посмотри на все сверху, узри объемную трехмерную картину, в которой и ширина с длиною, и глубина. Теперь сдвигай стеклышко за стеклышком.

Я кивнула, хотя с фантазией у меня было не особо.

На письмо был наложен некий призыв к стихиям, про который мне еще в Мокошь-граде сказали, что ошибок в нем нелепых избыток. Ученический аркан, считалка, пустышка, но все ошибки, последовательно извлеченные и особым образом составленные, образовали еще один слой, он-то настоящим посланием и оказался. Покойный Блохин взывал о помощи. И обращался к своему другу и учителю Семену.

Передав «жужу», я требовательно спросила:

– Так чего с ним там, в этом посмертии? Какая беда?

Этого Крестовский пока не знал. Отправляясь в Крыжовень, он был убежден, что проблема заключается в неправильном выборе места погребения. Так бывает, особенно с чародеями, наделенными силами земли. Но все оказалось гораздо страшнее.

– Он там, Геля, понимаешь? Под аршинами мерзлой земли, не живой и не мертвый, обернутый коконом своей тлеющей чародейской силы. И в таком своем состоянии, представляющий опасность для любого, кто тело его потревожит.

Перекрестившись, я подумала, что недаром раньше чародеям покойным осиновый кол в грудь заколачивали, обычай такой был у нашего мудрого народа. И еще, хорошо, что я не чародейка, и помру, когда время придет, по-простому, без эффектов.

– И что теперь? – Отдала я «жужу». – Оживлять его будешь, или до конца упокаивать?

Крестовский недоверчиво на меня посмотрел:

– Ни капельки не страшно?

Я пожала плечами и мотнула головой. Семен улыбнулся:

– Для начала я выясню, кто или что несчастного Степана в это состояние ввергло. Случайно с нами такого, поверь, произойти не может.

Озаренная перфектной идеей, я быстро выдернула из уха артефакт.

– Ребят позовем на помощь! Вчетвером мы любого «кого-чего» разыщем, да и… Не сердись только, но по всему видно, не в лучшей ты форме, чтоб мощную волшбу творить.

Крестовский моего воодушевления не разделил, предложил:

– Попробуй. Брось Мамаеву, или Зорину призыв через приказной оберег.

Я попыталась, буковка на груди нагрелась и завибрировала. Почудилось, что от меня тянется по воздуху золоченая витая нить, растворяющаяся в воздухе у противоположной стены. Обычно в пределах видимости она сплеталась со встречной нитью, зеленой от Зорина, алой эльдаровой, либо янтарной, в зависимости от того, кому именно я отправляла зов. Ничего.

– Мы под колпаком, Попович. – Пояснил Семен. – Как бестолковые ночные бабочки внутри лампового абажура. Нас видно, мельтешим, крыльями машем, но дотянуться до нас сквозь преграду невозможно. И никто нам не поможет, Зорин с Мамаевым там уверены, что чародею моего уровня в уездном городишке грозить ничего не может.

Нахлынувший на меня ужас был почти осязаем, колючее душное одеяло накрыло с головой, забрало воздух и свет.

– Признаюсь, – продолжал Крестовский, – хотя и неловко, я друзей твоего жениха попытался о помощи просить, к единству чародейскому воззвал. Меня, как мальчишку неразумного, окоротили, сообщили, что берендийские дикари мерлиновым рыцарям не товарищи, и… – Он криво улыбнулся. – Не сдержался, каюсь, побузил немного в патриотическом угаре. Да не пугайся ты так, на Волкове они отыгрываться не будут.

Можно подумать, я о Грине сейчас тревожилась.

– Ладно. – Семен встал, бросил одну из подушек на голую кособокую конструкцию, притворяющуюся походной кроватью. – Давай спать, Попович. Утро вечера мудренее.

Он лег, скрипнув истошно досками, я продолжала смотреть.

– Ты умница, Геля. И то, что вернулась, тоже… радует… хотя не должно. Но…

Семен заснул. Сквозь очки я видела янтарное свечение, окружающее его тело. Чародей восстанавливал потраченную за день силу. Накрыв спящего покрывалом, я спрятала «жужу» в футлярчик, сняла платье (у меня оно одно осталось, беречь надобно) и забралась на постель. Она была шире походной койки и, наверняка, удобнее. Завтра предложу Семену местами поменяться.

Мысли в голове привычно разбирались по важности и направлениям. Помощи ждать неоткуда, но это не особо страшно. Нас двое, лучше чем один. Две головы, четыре руки, одна чародейская сила. Под колпаком. Под чародейским куполом… чародейским… Ну? То-то, Попович. Голова тебе, та самая, одна из двух, не только для еды дадена. Я даже хихикнула тихонько. Вы нас колдовством, а мы вас естеством. Попробую…

Что еще? Бобруйский? Думать даже о нем сейчас не буду. Крестовский уверен, что в убийстве купца чародейства ни на грош, значит и раскрывать будем привычно. А пока прилежное разыскание ведется…

Что за кольцо на Крестовском? А тебе что за докука теперь, Попович? Семен твоей измены прощать не собирается. Ты падшая женщина, Евангелина Романовна, с тем и живи. Благодарна будь роли доверенного соратника.

Буду. Непременно буду, и исполню ее старательно. Маменька, больно так отчего? Ты от этого меня в письмах предостерегала? В письмах… Написать в Орюпинск надобно, неделя-то прошла, матушка весточки от Гелюшки ждет…

Проснулась я раньше Крестовского, исполнила утренние надобности в закутке за ширмой, поплескала в лицо из ванны (за ночь она сама собою наполнилась до краев ледяною водой, видно, Семен подчардеил), расчесалась, надела платье и уселась за столик под окошком. Пришлось слегка прибраться, отодвинуть накрытое давеча полотенцем на краюшек, чтоб место для работы расчистить. Писчей бумагой и пером его превосходительство обеспечили, я принялась составлять послание родительнице, в служебные темы не углубляясь.

«…а гнумов во всем Крыжовене не более десятка, фотограф Ливончик (о нем я подробнее ниже распишу), прочие – мастеровые и путейцы из…»

Припоминая давешнюю беседу на дрезине, я перечислила все названные фамилии.

«И деток гнумских даже не видно, что довольно престранно для ваших обычаев. Сказывают, раньше община большая здесь проживала, но потихоньку расселилась в столичные Змеевичи и далее к югу».

– Спозаранку в делах? – спросил неприветливо Крестовский и зевнул во всю львиную пасть.

– Доброе утро, – ответила я в тон. – Маменьке пишу, чтоб не переживала из-за долгого молчания. Пока вы, ваше превосходительство, моцион совершать будете, закончу.

– Я, Евангелина Романовна, – Семен встал, потянулся, коснувшись пальцами потолка, – мужчина, мне уединение надобно.

– Ширмочку поставьте. И колдовать не пытайтесь… – сказала я в ширму, которую злокозненно поставили передо мною вплотную к столу.

– Чуточку придется, – прозвучало глухо. – Небольшой полог тишины, чтоб не оскорбить дамского слуха…

В мои уши будто воткнули пару ватных шариков, я вздохнула и продолжила писать. Изложила жениховство уездного фотографа к моей мачехе в самых комичных выражениях, о портретах своих поведала, коими означенный фотограф торговлю наладил, о том, что продажа хны для волос с моим приездом в Крыжовень возросла почти вдвое, и что цены на нее немедленно взлетели.

«Жалко, маменька, что сам портрет прислать нет возможности…» Оба конверта остались в сундуке, но об этом я упоминать не стала. Зато заверила родительницу, что кушаю хорошо и регулярно, ноги держу в тепле и сплю, сколько девице моего возраста и комплекции положено. Закончив этими тремя китами материнской заботы, я подписалась со всеми своими солидными титулами. Ежели родительница соседским кумушкам письмо читать будет (а она будет), пусть потешится.

Свернув из листов конвертик, я заклеила его казенным сургучом, палочка плавилась от прижатия к настольной лампе, надписала адрес и, прежде чем подняться с места, черкнула с десяток слов на другой бумажке.

– Ваше превосходительство! – Заглянув за ширму, я увидела шефа погруженным по плечи в ванну. – Полог свой снимите, мне…

Семен махнул рукой, ледяное крошево на нем шевельнулось с перестуком.

– Ступайте, Попович, наверх. Я через…

Отодвинув засов, я распахнула дверь и заорала:

– Давилов!

Евсей Харитонович, стоящий, оказывается на пороге, отшатнулся:

– Ваше высоко… – Регистратор с ужасом смотрел через мое плечо.

– Вы уже здесь? Прекрасно. Будьте любезны на почтамт… Минуточку, я денег на марку дам. – Сумочка лежала на постели, я вернулась за ней, бросила Крестовскому. – Заканчивайте плескаться, нас дело ждет.

– А вы за дверью обождите, – протянул шеф с угрозой в голосе и стал медленно вставать.

Пискнув дуэтом с Давиловым, я выбежала в коридор.

Евсей Харитонович вытер испарину не особо чистым носовичком:

– Однако…

– Чародей, – пожала я плечами, – что с него взять?

– И то правда.

Выслушав мои указания, регистратор отправился их выполнять. Я же вернулась в камеру за шубой.

– Сызнова без стука, – укорил меня Крестовский, повязывающий шелковый галстук на вороте белоснежной свежей сорочки. – А, если бы я голый был?

– Пришлось бы делать вид, что голых мужчин мне доселе видеть не приходилось, – хихикнула я.

Шеф веселья не разделил.

– Избавьте меня, Попович, от описания ваших темпераментных похождений.

Шубу я надевала сама.

– Боитесь, что на их фоне ваши поблекнут?

– Евангелина Романовна.

– Семен Аристархович.

Мы вышли из камеры, толкаясь плечами, я проиграла полшага, потому что ниже ростом, хлипче и вовсе барышня. Шеф оглянулся, фыркнул на «мизогина» и вопросительно посмотрел на мои уши по очереди. Я тряхнула сумочкой. Он кивнул и повел рукою:

– Дамы вперед.

– Дамы, которые сейчас начальствуют. – Горделиво это уточнив, я заперла камеру и пошла наверх первой.

Работа в приказе уже началась, группка просителей окружила конторку, конвойные определяли в арестантскую клеть новичков. Поздоровавшись со Старуновым, я сообщила, что направляюсь в известный ему терем по известной же надобности, и, что сопроводит меня господин Крестовский, посему больше людей пока не требуется. Шеф потряс в воздухе планшетом, то ли в подтверждение моих слов, то ли с целью меня им огреть. На крыльце сказал, глядя в слякотную мглу:

– Далеко ехать? Может, пока Федор запрягает, позавтракаем?

– Лучше Григория Ильича проведать, – возразила я, вдруг вспомнив о роли влюбленной.

– Разделимся? Мне – кофе с плюшками, вам – привычное лобзание.

И, не дожидаясь ответа, Крестовский сбежал с крыльца, направившись мимо торговых рядов к ресторации.

– Обождите.

Припустив за ним почти бегом, уголком глаза я отмечала любопытство редких прохожих. Балаган продолжался. Даже без «жужи» в ухе было понятно, что слухи уже распространились, и поведение мое выглядит именно так, как должно. Каблучки ботильонов вязли в площадной грязи, подол запачкался и потяжелел от влаги. Завтра надеть мне будет нечего. И обуть. Обтерев подошвы о коврик перед входом в ресторацию, чем чистоты обуви вовсе не достигла, я вошла за шефом в натопленную залу заведения. Он разделся у вешалки, поправил перед зеркалом галстук, прошел к дальнему столику. Я разоблачилась на руки халдея. Тот, узнав меня, поинтересовался о здоровье Григория Ильича, просил передавать поклоны, заверил, что завтрак господам столичным чиновникам будет подан немедленно. Я спросила, что говорят в городе об убийстве купца первой гильдии Бобруйского, выслушала ответ: актерка, Дуська которая, не выдержала измывательств, Гаврила-то Степаныч, земля ему пухом, затейник был по этим самым делам, до обмороков пассий залюбливал, видно чего-то совсем уж непотребное измыслил, отчего актерка не выдержала и голову, значит, с плеч…

– Минуточку, – я замерла на полдороге к столику. – Чью голову?

– Купеческую. – Перекрестился официант. – Ножиком чик-чик… Вам кашку с маслом, или, напротив, с молочком топленым?

Меня замутило. Только топленого молочка мне при безголовом трупе не хватает. Сглотнув, сказала строго:

– Постную на воде, и чаю без сахара.

– А мне, пожалуй, кофе, – сообщил громко Крестовский. – И сдобы свежей, чего успели уже напечь, все несите.

Следующие три четверти часа я с отвращением наблюдала обильный завтрак здорового берендийского мужчины, аппетитом не обделенного, и выслушивала пространные комментарии каждому из предложенных блюд. Семену Аристарховичу было вкусно, мне нет. Когда мучения мои уже подходили к концу, то есть, господин Крестовский, убедившись, что кофейник опустел, передумал просить добавки, случилось ужасное. Официант, уже довольно долго беседующий с кем-то на улице, с нашего места видно не было, быстрым шагом подошел к столику и негромко осведомился:

– Евангелина Романовна, прошу прощения, господин Зябликов вам знаком?

– Ни в малейшей степени. Счет, будьте любезны.

– Он настаивает, – перебил халдей, – форменный скандал у заведения устроил. Зябликов Геродот Христофорович.

– Не знаю никаких Геродотов! – Поднявшись, я даже ногою топнула. – Извольте…

Официант рассыпался в извинениях:

– Скандал ведь. Кричит, страдаю, руки на себя наложу, пусть, кричит, ответственность на себя возьмет после всего, что меж нами приключилось.

– Какую еще ответственность?

– Овладетельную, – прошептал халдей, густо покраснев.

– Попович, – сказал Крестовский кисло, – посмотрите на этого страдальца, пока я заплачу. Вдруг овладели, да запамятовали. С вашей насыщенной жизнью это не удивительно.

Сдернув с вешалки шубу, я вышла на крыльцо, вокруг которого столпилось с десяток зевак. Сбоку у перил стоял извозчик, а в коляске, распрямившись во весь рост, покалеченный мною давеча корнет Герочка. Узнала я его не сразу, очень уж уродовал смазливого юнца распухший до безобразия нос.

– Явилась, – прокомментировал кто-то внизу, – сердцеедка столичная.

– Глазюками так и жжет. Может она, эта, Цирцея, колдунья то есть?

– А может, – значительно повела я взглядом по смутно различимым лицам, – кто-нибудь за словесное оскорбление мундира в клетке посидеть желает?

– Не-е… – проговорили без испуга. – Цирцея блондинка была, а эта рыжая.

– И вовсе не блондинка, брунетка даже, баба-то была восточная, жарких кровей, ее просто в мраморе ваяли, а мрамор…

Герочка, спустившись с коляски, прохромал к крыльцу, рухнул на колени и ступень за ступенью пополз ко мне:

– Госпожа! Евангелина Романовна… Ева… Хозяйка…

Спор о мастях и скульптурах затих, публика внимала представлению.

– Геродот? – спросила, ощущая приближение обморока, когда страдалец, преодолев последнюю ступеньку, распластался и сделал попытку расцеловать носки моих ботильонов.

– Герочка, только ваш Герочка, ваш раб, ваш холуй, госпожа моя… – Он приподнялся на локте, дернул себя за ворот, открывая шею, на ней я, будто сквозь туман, рассмотрела зеленоватую толщиной с палец цепь, изображающую змею, кусающую себя за хвост.