Мертвая тишина. Том 2

Глава 2

Ночь для нас теперь — словно бы раннее, звенящее утро. Хотя и настоящее утро по-прежнему остаётся сурово рабочим. В этих новых, вывернутых наизнанку реалиях самое главное — научиться не спать в темноте, не клевать носом на посту, но при этом чувствовать себя не выжатыми лимонами, а выспавшимися и даже бодрыми духом.

Надо признать, последнюю привычку прививать людям было мучительно сложно. Человеческая природа сопротивлялась. Да и сейчас Что удивительно (и, возможно, в этом кроется определённая заслуга природной гибкости детского ума и не закостенелой психики), но именно дети и, в некоторой степени, подростки стали теми, кто уже на третий-четвёртый день начал находить что-то хорошее во всём этом мрачном происходящем. Хотя, казалось бы, объективно хорошего тут ничтожно мало.

Но факт остаётся фактом: шумные, живые, подвижные игры с беготней по этажам достаточно быстро и безвозвратно пришли на смену глухому, неподвижному залипанию в экраны мертвого ныне пластика. Прошло не так много времени, да всего ничего, но мы учим и воспитываем детей, чтобы они, выйдя из убежища, не были дичью, но только хищниками. Но правильными зверьми, которые грызть за справедливость будут. Я надеюсь, иначе все смыслы теряются.

Мне-то, человеку, у которого двадцать шесть лет были безжалостно вычеркнуты, выброшены из жизни, искренне не понять того облегчения, с которым даже иногда и взрослые радуются этим переменам. Неужели в том, прошлом мире, настолько серьёзной была проблема? Неужели дети до такой степени не хотели заниматься нормальными развивающими играми, бегать, сбивать колени, а сидели сутками, сгорбившись, только в телефонах, играя в них часами напролёт, словно в какую-то портативную компьютерную приставку?

А вот со взрослыми оказалось куда как сложнее. Намного. Матери и отцы с пеной у рта отказывались признавать новую, жестокую реальность, отказывались понимать, что их шестнадцатилетние, вчера ещё домашние дети, начинают настоящую, суровую взрослую жизнь прямо здесь и сейчас. И если они не станут самостоятельными, не выйдут из-под опеки, то сгинут быстрее при старом подходе к воспитанию.

И наша выживающая община чисто физически не может выдавать какие-либо социальные гарантии, пособия или поблажки по возрасту. Правило одно: работать нужно всем. До кровавых мозолей.

А ведь многие, да что там — подавляющее большинство из тех, кто попадал под крыло моей общины, умели в моём сугубо практичном понимании разве что только бумажки в офисах перебирать да по клавиатуре стучать.

Больше половины этих холеных мужиков оказались совершенно не приспособлены даже к тому, чтобы элементарно заменить протекшую прокладку в кране или ржавый гвоздь в стену забить, не отбив себе пальцы. Вот только существующий нынче мир диктует свои, волчьи законы: он предполагает, что либо ты сцепишь зубы и научишься всё это делать, работая руками, либо ты станешь абсолютно ненужным — ни общине, ни кому бы то ни было вообще. Балласт здесь не выживает.

Те, которые ещё вчера успешно зарабатывали легкие деньги неведомым мне образом, наверное, что-то выгодно покупали или продавали в своих офисах, те, кто раньше имел если не всё, то очень многое — и дорогие машины, и внешний достаток, и отпуска на заграничных курортах проводил... А теперь, когда мир рухнул, внезапно оказывается, что все они куда как менее полезны и ценны, чем тот же плотник Владимир.

Мужик, который до всего этого кошмара закончил всего лишь какой-то скромный колледж народных промыслов. Но он был плотником от бога. Когда смотришь на его работу, кажется, что в его мозолистых руках кусок мертвого дерева под одним лишь взглядом мастера способен сам преображаться в нужную Владимиру форму. Хотя, конечно же, это только визуальное впечатление. Всё дело в тяжелом труде и в исключительном, природном таланте, который сейчас ценился дороже золота.

Я толкнул тяжелую дверь и зашёл в просторную, гулкую квартиру. Здесь поработали ещё до конца света, и сделали это незаконно, потому как никакие государственные структуры в здравом уме не позволили бы сносить капитальную несущую стену.

Но бывшие хозяева плевали на правила: в стандартной трёхкомнатной квартире они снесли перекрытия, оставив две раздельные комнаты и соединив остальное пространство в огромную, светлую студию — по крайней мере, так это модное слово произносила Настя, объединив спальню, зал и кухню в единый полигон. Эту просторную квартиру, удачно расположенную на безопасном шестом этаже второго подъезда, мы единогласным решением оставили под школу.

— Ну же, дети, встаньте. Поздоровайтесь с главой, — раздался строгий, поставленный голос, лязгнувший металлом.

Этот тон настоящей, классической учительницы был настолько привычным, что я словно бы с головой, до мурашек по спине, окунулся в то самое далекое школьное детство. Говорила Татьяна Ивановна. Она стояла у импровизированной доски, прямая как палка. Хотя такая, пухлая палка, в некоторых местах очень даже с выдающими сучками.

В прошлой жизни она была учителем физики и математики, а перед самым апокалипсисом, как я успел узнать из обеденных бесед, исполняла обязанности строгого завуча по учебной работе в одной из ближайших, теперь уже мертвых, школ. Смотря на её жесткую осанку и собранность, я даже думать не стал о других вариантах — ничего другого, кроме как приказать ей оставаться в своей профессии, мне и в голову не пришло.

Я обвел тяжелым, изучающим взглядом разновозрастную стайку. Четырнадцать человек — от уже угловатых, насупленных подростков до откровенных, жмущихся друг к другу малышей — сидели на разномастных стульях и диванных подушках. Своего рода бессменной нянечкой и одновременно воспитателем при них неотлучно находилась Лидия Ивановна.

Та самая несчастная, сгорбленная горем женщина, чьего родного внука мне пришлось когда-то хладнокровно застрелить. Это страшное событие, как оказалось позже (или же у нас просто пока не хватало для этого кровавой статистики), было скорее жутким исключением: дети превращались в безмозглых Молчунов в разы реже, чем взрослые. Словно эта зараза брезговала или щадила не до конца сформировавшийся разум.

— Что проходите? — спросил я, стараясь смягчить командный тон.

Сейчас предельно собранная, хотя ещё совсем недавно, в первые дни ада, она лила слезы так, что хоть ведро подставляй, Татьяна Ивановна посмотрела на меня. В её глазах читался стальной, непреклонный взгляд классической учительницы, которая ни за что не потерпит, чтобы в её святую епархию кто-либо бесцеремонно влезал со своими уставами.

— Александр, пока мы только приноравливаемся к условиям, — сухо и по-деловому отчеканила она, машинально поправив волосы. — Программу я ещё до конца не выработала. Но, если вы не против, мы бы детально обсудили это с вами потом. Дети здесь совершенно разных возрастов и уровней. Очевидно, что нам нужно в значительно меньшей степени придерживаться той классической программы, что была утверждена ещё до произошедшего кошмара. Хотела просить вас, чтобы иногда вы вели уроки, или товарищи Седой, да хоть бы и Димитрий.

На упоминании нашего Рыцаря дети оживились. Нравился он им, такой непосредственный, если не сказать, что не от мира сего. Хотя я не могу пока понять, кто этот человек, который от сего мира. И есть ли вовсе место человеку в нем. Хотя... мы сами добываем это место.

— Да, полагаю, завтра утром я смогу уделить вам должное время, и мы обстоятельно обсудим вектор обучения, — кивнул я, принимая её правила.

Сказав это, я ободряюще улыбнулся притихшим ребятишкам, развернулся и тихо вышел из квартиры, плотно притворив за собой дверь, чтобы не разрушать хрупкую атмосферу нормальности.

Идя по темному коридору, я размышлял. Я свято считал, что, что бы ни произошло в этом рухнувшем мире, на какую бы грань первобытного выживания ни было бы поставлено человечество, но образование оставалось жизненно необходимым.

Да, оно обязано стать другим. Да, тот самый предмет, который в сытой школе наверняка многими откровенно игнорировался — ОБЖ, основы безопасной жизнедеятельности, — в нынешних кровавых реалиях заиграл совершенно иными, пугающими красками и теперь обязан стать главным, профильным предметом. Но нельзя забывать и о фундаментальном: о математике, о законах физики. Даже информатику полностью исключать нельзя.

Пусть сейчас приходится расплачиваться драгоценным, на вес золота, топливом, питая ревущие генераторы, просто чтобы хоть изредка работали уцелевшие компьютеры. Но если мы сможем найти в этой выжившей группе людей тех, кто будет способен собрать и запустить пусть небольшую, кустарную, но всё-таки настоящую электростанцию... Пусть она запитает не целый микрорайон, а всего несколько домов, — вот тогда знания даже по информатике пригодятся как воздух.

Может быть, не прямо сейчас. Может, даже и не с этим изломанным поколением нам понадобятся программисты, но через одно поколение, через два... Чертовски сложно будет пронести сквозь мрак те знания, которые не имеют сиюминутного прикладного назначения прямо сейчас, когда нужно просто выжить.

Но это — наша миссия. Наша стратегическая задача. А ещё это станет колоссальным преимуществом в будущем, когда деградировавший мир окончательно забудет о компьютерах, станет панически бояться их. Или когда вовсе найдутся такие одичавшие общины, где к мерцающему экрану станут относиться как к проявлению чего-то божественного и магического.

Первостепенная задача нынешнего поколения — тех немногих выживших, которых, по моим мрачным подсчётам, осталось не более чем десять процентов, — состоит именно в том, чтобы сохранить как можно больше интеллектуальных достижений человечества. От этого напрямую зависит, на каком фундаменте будет строиться новое человеческое общество.

Скатится ли оно в суровый, жестокий рабовладельческий строй, или это будет не менее суровый, но всё же феодальный порядок — это уже огромная историческая разница. Мы можем перепрыгнуть сотни лет кровавой эволюции только на том, если прямо сейчас сбережем знания и самих носителей тех достижений человечества, что были накоплены ранее.

Я шагнул в прохладу лестничной площадки, выныривая из мыслей. Ночь уже плотно сгустилась, небо было наглухо затянуто свинцовыми тучами, оттого казалось, что на улице царит абсолютно кромешная, физически осязаемая тьма, в которой не видно ни зги. Когда в мертвом мегаполисе не работает ни один фонарь, а витрины больше не излучают привычный яркий неоновый свет, бетонные джунгли мгновенно погружаются в густую, непролазную темень, таящую угрозу в каждой тени.

И если на улица такая тьма, то какая она на лестницах? А никакая! Чадили лампады, а кое где и откровенные факелы. В трех квартирах был свет от генераторов, но топливо мы экономили.

— Саша! – ко мне подошла Настя.

Она поцеловала и просто прижалась, положив голову мне на грудь. И вот так мы стояли минут пять, ничего не говоря, но при этом все, что нужно сказав друг другу. Так что я ничего не говоря, оставил Настю стоять там же, а сам отправился готовиться к выходу. Возможно, что к самому сложному из всех предыдущих.

***

— Командир. Мы готовы, — глухим, напряженным шепотом, прорезавшим мрак, сообщил мне Седой, перехватывая оружие.

Стоящий рядом с ним Вадик тут же решительно и коротко кивнул головой. Но даже в этой густой тени было отчетливо видно, как неестественно напряжены плечи парня и как сильно он волнуется перед шагом во тьму.

Да, нам кровь из носу нужно было идти на вылазку. Нельзя просто сидеть, запершись в бетонной коробке, и пассивно ждать, когда твои конкуренты сами придут по твою душу. Это верное самоубийство. Я ни на секунду не сомневался, что жестокий Волк и его отмороженные подельники уже замышляют против нас недоброе.

Совершенно очевидно, что мы торчали у них как бельмо на глазу — ровно в той же степени, как и они у нас. И тут ситуация складывалась в точности как в том старом фильме про горца, Дункана Маклауда, который я любил пересматривать ещё до своих бесконечных зарубежных командировок... В живых должен остаться только один.

Это стало новой, жестокой и непреложной истиной. Сейчас, когда мучительно, с кровью идет процесс формирования новых общин, когда перепуганные люди, слепо следуя первобытным инстинктам толпы, сбиваются в безжалостные банды (зачастую даже не осознавая, во что они превращаются), главное — сделать так, чтобы тебя не сожрали. Чтобы твою группу не поглотила эта хищная масса.

Конечно, если бы я точно знал, что где-то неподалеку сохранилась организованная государственная структура. С дисциплинированными боевыми группами, возможно, даже с тяжелой военной техникой, броней и по-настоящему грамотным командованием, то я бы особо не раздумывал. Сразу бы влился со своими людьми в состав такого уцелевшего осколка государства.

Но суровая реальность такова, что пока на горизонте маячил только враг. То, что творил Волк и его прихвостни — пусть мы пока и имели крайне скудное, обрывочное представление о кошмарах, творящихся в их стане, — не поддавалось абсолютно никакому человеческому оправданию. Это была бешеная собака, которую нужно пристрелить.

— Все попрыгали! — глухо, вполголоса скомандовал я.

Бойцы на месте совершили несколько тяжелых прыжков. Ни у кого ничего не предательски не звякнуло и не брякнуло. Экипировка была подогнана на совесть, хотя в тактических разгрузках было напихано немало: запасные магазины с холодным свинцом, гранаты, туго скрученные жгуты медицины, ножи и тактические фонарики.

— Полковник, ты остаешься за главного, — я в упор посмотрел на ветерана. — Если что пойдет не так — береги людей. Головой за них отвечаешь. Если мы до рассвета не вернемся, то на худой конец я бы предложил тебе уводить всех отсюда. Думаю, на уцелевших машинах вы бы смогли с боем пробиться в стоящий неподалёку дачный посёлок. Там попробовали бы закрепиться, забаррикадироваться. Здесь вам Волк жизни не даст, если нас не станет. Задушит.

— Ты это, парень... давай без похоронок. Возвращайся, — Полковник исподлобья сверкнул глазами, его голос лязгнул металлом. — Не дурите там. Помните, что вы тоже ответственны за этих людей. И не хрен перекладывать на мои плечи все обязанности, командир.

Я только коротко, скупо кивнул ему. Иначе этот разговор мог бы легко превратиться в долгую, изнурительную и совершенно ненужную сейчас дискуссию. А я и сам, признаться честно, не был настолько предельно хладнокровным, как пытался казаться. Просто изо всех сил старался держать эту непроницаемую маску, чтобы вселять железобетонную уверенность в других членов нашей группы.

Впрочем, сегодня мы шли скорее не как диверсионная группа, а как разведывательная. Прямо сейчас, этой ночью, устраивать полномасштабную бойню я не был настроен. И дело даже не в настрое. Древнее правило гласит: для того чтобы побеждать врага, нужно сначала досконально изучить его.

Так что мы уходили во тьму за информацией. А может и не только за ней, это как сложится.

Спустя пару минут мы бесшумно, стараясь не скрипеть несмазанными петлями, отворили массивную железную дверь второго подъезда и скользнули наружу. Огляделись, вжимаясь спинами в холодный бетон. Как же сейчас отчаянно не хватало хороших приборов ночного видения! С зеленым фосфором оптики было бы куда как информативнее считывать всё то, что именно скрывается в непроглядной черноте дворов.

В какой-то степени усилившийся, пронизывающий ветер и мелкий, холодный, неприятно моросящий дождь играли нам на руку. Я был практически уверен, что твари-молчуны реагируют прежде всего на громкие, резкие звуки. А если так, то в такую погоду нам будет гораздо проще затеряться. Нужно было лишь стараться скользить тише, чем завывающий в подворотнях ветер, который сейчас неистово трепал густую листву на многочисленных деревьях и в разросшихся кустах. Иронично: эти посадки, призванные когда-то просто радовать человеческий глаз и озеленять унылое царство бетона и асфальта, сейчас выступали нашими самыми надежными союзниками.

Я замер. До боли в глазах напряг зрение, вглядываясь в колышущиеся тени, и одновременно превратился в сплошной слух...

В груди резко похолодело. Я тут же вскинул сжатый кулак вверх, подавая группе жест: предельное внимание. Стоп. Кажется, прямо по курсу нас ждали серьезные неприятности.

Два тускло тлеющих, желтоватых уголька глаз смотрели прямо на меня из непроглядного мрака кустов. Я замер, инстинктивно вдавив приклад в плечо, и по спине пробежал неприятный холодок — я даже не сразу понял, кто именно это был... А когда осознал, мысленно усмехнулся.

«Ну привет, старый знакомец», — мрачно поприветствовал я волка.

Да, того самого матерого волка-одиночку, которого я встретил в самые первые, хаотичные минуты своего необъяснимого появления в этом времени. А может быть, даже и в этой искаженной реальности, потому как всё происходящее вокруг по-прежнему казалось сюрреалистичным кошмаром, сотканным из обрывков чужого, поломанного мира.

Мы молча смотрели друг на друга сквозь пелену моросящего дождя. Возможно, это моя изрядно воспаленная фантазия играла со мной злую шутку, но в тот миг мне кристально ясно казалось, будто бы этот дикий зверь хотел что-то сказать мне.

Что-то невероятно важное для него, а может быть, и для меня. Для всех нас, выживших. В какой-то короткий, безумный миг слабости я даже всерьез подумал о том: а не предлагает ли он мне — считая, что я, как вожак стаи, этого достоин — некое первобытное перемирие? Мне, в моём уставшем лице — и всему остатку ожесточившегося человечества.

Но я тут же мотнул головой, отгоняя наваждение. Всё же хронический, въевшийся в кости недосып сказывался на психике, подкидывая опасные иллюзии.

А между тем огромный волк, не издав ни единого звука, плавно попятился на шаг, затем на второй. Развернулся всем своим мощным, мускулистым корпусом и неспешно ушёл чуть в сторону. Но при этом он не стал трусливо убегать в чащу. Он растворился в тенях, двигаясь параллельным курсом, словно бы собирался нас сопровождать. Безмолвный, пугающий конвой из темноты.

Мелькнула мысль: интересно, а как бы наш Рокки повёл себя, лоб в лоб встретив такого лесного «собрата»? Но проверить это было невозможно. Наш верный боевой пёсик в последнем жестоком столкновении получил очередную тяжелую травму и теперь, тихо поскуливая, отлеживался на базе, зализывая рваные раны.

Да и, откровенно говоря, брать его на ночную разведку я бы всё равно поостерегся. И это несмотря на то, что Настя с пеной у рта утверждала, будто её пёс настолько идеально воспитан и феноменально выдрессирован, что скорее кто-либо из наших, из людей, случайно хрустнет веткой или произнесёт хоть звук, а Рокки, если надо, превратится в немую тень.

Но суровая правда разведки такова: если бы Рокки умел ещё и фотографически запоминать, примечать детали и анализировать тактическую обстановку, цены бы ему не было, и я бы взял его. А так... От его хваленого молчания мне в тылу врага ни холодно ни жарко. К тому же, мы категорически не собирались сегодня вступать в открытые боевые столкновения. В режиме скрытности такой непредсказуемый животный фактор, как собака, мог бы только фатально навредить нам, сорвав всю операцию и выдав группу.

Медленно, предельно компактной группой, контролируя сектора обстрела, мы в составе пяти человек продвигались сквозь мокрую листву в сторону логова наших отмороженных конкурентов. Безусловно, как тактик, я бы сто раз предпочёл идти на разведку днём.

Как минимум ради того, чтобы досконально, во всех деталях увидеть периметр, укрепления и пути отхода. Нормальных приборов ночного видения у нас в арсенале не было. Ориентироваться в этой чернильной мгле лишь на приглушенные звуки да размытые силуэты строений — это, конечно, возможно, но никакой полноты картины происходящего в стане потенциального врага так не получишь. Это работа вслепую.

Но днём высовываться было сродни самоубийству. Эти технологичные паразиты плотно нас отслеживали. Почти каждое наше неосторожное движение за периметром базы неизменно сопровождалось мерзким, зудящим полетом беспилотника. Более того, чтобы я окончательно всё понял, позавчера этот самый пластиковый стервятник, зависнув на недосягаемой высоте, сбросил прямо в нескольких метрах от меня тяжелую банку с тушёнкой. Она грохнулась об асфальт с таким глухим стуком, что я едва не поседел.

Я, человек из другой эпохи, даже не знал, что такое вообще технически возможно. В моём времени беспилотники, мягко сказать, не были так обыденно распространены — это было что-то из области научной фантастики или закрытых военных разработок. А тут мне доходчиво, без лишних слов подсказали, на что именно жирно намекают.

Этот издевательский сброс банки тушёнки вовсе не был актом гуманитарной помощи от подобревших конкурентов, которые вдруг захотели бы замириться. Это была холодная, расчетливая демонстрация абсолютного превосходства. Демонстрация того страшного факта, что в любой удобный им момент меня могут просто стереть в порошок с безопасного расстояния. Ведь банка с тушёнкой в сбросном устройстве коптера легко и непринужденно заменялась на осколочный заряд.

Господи, как же я до зубовного скрежета хотел иметь такие технологичные игрушки у себя в отряде! Но, увы. И даже элитная спецгруппа КГБ выезжала на своё последнее задание, не имея в активе ни одного вшивого беспилотника. Хотя Лиза и проговорилась как-то раз, что вообще-то такие "глаза в небе" у них в ведомстве числились и активно применялись.

Микрорайон предстал перед нами жуткой картиной ночного кошмара. Рухнувший самолет срезал один из десятиэтажных домов словно исполинской бритвой, смяв бетонные панели почти до второго этажа. Под искореженными завалами из арматуры и плит теперь уже ничего было не разобрать.

В соседних многоэтажках ударная волна подчистую выбила стёкла. Как мы ни вглядывались в эти мертвые, черные фасады, уловить признаки жизни удалось лишь в двух окнах: там робко мерцало тусклое пламя свечей.

Люди жгли их вполне осознанно, хоть и таились. Хотя интуиция подсказывала: выживших там должно быть гораздо больше. Наверняка кто-то прямо сейчас напряженно следит за обстановкой. Окажись я заблокированным в квартире, когда на лестничных пролётах безмолвными истуканами застыли молчуны, я бы тоже сперва исследовал двор сквозь щели штор.

И что эти запертые люди могли увидеть на улицах своего микрорайона? Как вооруженные ублюдки силком куда-то увозят их соседей. Я не обольщался мыслью, что волковцы ведут себя деликатно. Эти люди почувствовали свою безнаказанную власть. Если раньше звериные инстинкты маргиналов приходилось подавлять из-за страха перед сильным государством, способным жестко наказать за любое серьезное преступление, то сейчас — кто их остановит?

Я до дрожи в кулаках хотел бы добиться такого, чтобы лично иметь право и силу наказывать за этот беспредел. Но пока что по всем тактическим параметрам мы критически уступали конкурентам. И самое главное — в живой силе.

Вскоре наша группа свернула в лес. Молчуны попадались, но, к счастью, только издали. Во мраке они застывали между стволами словно жуткие скульптурные композиции бездарного творца. При нашем приближении они начинали дергано водить головами, подставляя ветру уши в тщетной попытке вычленить из шума непогоды звуки живых людей. Но, слава Богу, для нас всё обошлось.