Мертвая тишина. Том 2

Глава 3

Идти по лесу оказалось сложно. Ветер посрывал много сухих веток, и пробираться сквозь этот бурелом, не издавая звуков, выделяющихся из общего монотонного фона, было мучительно тяжело. Да и рассмотреть в темноте, нет ли поблизости молчунов, было почти нереально.

Вдруг под тяжелым ботинком Борца громко хрустнула толстая ветка. Я мгновенно вскинул сжатый кулак вверх, сигнализируя всем стоять. Вся группа напряженно прислушалась. Лишних приказов отдавать не пришлось: каждый понимал, что если рядом затаился враг, он мгновенно отреагирует на этот звук.

Молчуны не станут стесняться в лесу, они вовсе не стеснительные, — ломанутся напролом, хрустя палками так, что мы успеем их услышать и приготовиться к бою. Я ожег Борца свирепым взглядом, без слов обещавшим ему все кары небесные. Здоровяк лишь виновато пожал плечами. Тишина. Группа пошла дальше.

Забирая по широкой дуге, мы скрытно обходили через лес место дислокации конкурентов. Волковцы заняли часть элитного коттеджного посёлка, который по периметру бережно обнимал микрорайон. Они окопались на самом углу, с выходом на живописный канал с утками и густой лес. В этом роскошном месте, недалеко от остановки и цивилизации, возвышались самые массивные и богатые дома.

«Губа не дура здесь пожить», — мрачно подумал я.

Даже не знаю, как это выглядело в плане безопасности. Мне всегда казалось, что высотный дом был понадежнее. Но если предварительно жестко зачистить микрорайон от молчунов или иметь подавляющее преимущество в огневой мощи и людях, то, наверное, Волк не такой уж и дурак, раз выбрал именно эти участки для своей базы.

Вскоре я жестом показал группе пример, как именно нужно двигаться дальше — бесшумной, стелющейся по земле тенью. Мы подобрались уже совсем близко, и массивные силуэты зданий отчетливо угадывались бы даже в кромешной, чернильной тьме. Но периметр вражеской базы безжалостно резали несколько мощных фонарей. Если не сказать больше — настоящих прожекторов, чьи слепящие белые лучи прошивали завесу моросящего дождя и били прямо в сторону кромки леса, выхватывая из мрака мокрые стволы деревьев.

Упав на влажную землю, мы по-пластунски подползли к краю глубокого оврага. Отсюда, надежно укрытые нашей самодельной маскировкой — наброшенной поверх курток темной тканью, густо утыканной хвойными лапами и лиственными веточками, — можно было безопасно наблюдать изпервозданной темноты за тем, что творится в логове врага. Мы слились с подлеском, став частью этого сырого леса.

Сейчас не было нужды шепотом распределять сектора обстрела и наблюдения. Еще там, на нашей базе, мы жестко условились о ролях. Вадик, например, вообще не отрывал глаза от окуляра своего снайперского прицела. Его задача — сканировать периметр, выявлять немедленную опасность, но ни при каких обстоятельствах не стрелять первым, а лишь подать мне условный сигнал. Я лежал плечом к плечу с ним на мокрой хвое и до рези в глазах пытался рассмотреть детали происходящего через линзы армейского бинокля.

Я показал жестом, что собираюсь залезть выше. Забор из белого кирпича в полтора человеческих роста не давал обзора.

Впрочем, в остальном, рассмотреть базу труда не составило. Территория сразу трех здоровенных, примыкающих друг к другу элитных коттеджей была щедро залита электрическим светом. Вот теперь мне стало кристально ясно, зачем эти ублюдки сунулись на заправку раньше нас. Топливо для генераторов у них есть. А ведь мы собирались посетить это стратегически важное ресурсное место буквально на днях... Наши конкуренты нас опередили и нагло пригнали оттуда целый бензовоз.

Конечно, имея под рукой цистерну топлива и несколько мощных генераторов, теперь можно безнаказанно палить электричество, заливая светом огромный двор. Как по мне, это было идиотской, непростительной тратой драгоценных ресурсов. Вполне достаточно было бы развести несколько контролируемых костров в бочках, чтобы пространство более-менее освещалось. Но не мне же было подсказывать потенциальным врагам основы энергосбережения в постапокалипсисе. Пусть жгут.

— Твою мать... что они делают? — вдруг яростно прошипел Борец, оказавшийся слева от меня, на соседней ели.

До этого момента именно в нём, из всей нашей разведгруппы, я сомневался больше всего. Тот же Литёха, хоть в первое время и выдавал слишком много ненужных эмоций, после жесткой воспитательной беседы стал словно бы своим, влился в механизм.

Димитрия тоже отпустило — хотя поначалу казалось, будто он находится под долгим воздействием каких-то мутных, запрещенных веществ (причём веществ, категорически запрещенных мной в нашем новом, хрупком мире). А вот здоровяк Борец всё это время казался чужеродным элементом. Словно он оставался с нами исключительно по холодной необходимости выжить, а не потому, что искренне принял мои принципы управления и саму идею существования нашей маленькой, но, как я отчаянно надеялся, жизнеспособной общины.

Но сейчас, краем глаза наблюдая за тем, как искренне он возмущен увиденным в бинокль, как хищно скрипят его зубы и как он тяжело, прерывисто сопит, я понял обратное.

Борец до того напрягся, что, казалось, был готов прямо сейчас в одиночку выскочить из нашего надежного укрытия и дать этим выродкам — уже не совсем людям, хоть и далеко не молчунам, — кровавый бой. В этот миг я осознал: он правильный парень. С внутренним стержнем. А значит, со временем будет с нами не только по сухой необходимости, но и по зову своего обостренного сердца.

На то, из-за чего так сильно и страшно злился Борец, я отчаянно не хотел смотреть. Внутренности сводило от холодной ярости, но взгляд то и дело магнитом притягивало к ярко освещенному центру вражеского двора.

Прямо посреди ухоженного газона одного из участков была стенка из древен с набитыми на них толстыми досками. И словно бы на кресте, распятым, висел мужик. Абсолютно голый, истерзанный в мясо, покрытый густой сетью кровоточащих порезов и черных гематом. Он уже безвольно опустил голову на грудь, но его ребра всё ещё судорожно вздымались. Он ещё дышал.

— Зачем это? — сдавленным шепотом выдохнул Борец. – Уже гуманнее убить.

Его, видимо, настолько распирало от увиденного кошмара, что он напрочь забыл о дисциплине и нарушил мой прямой приказ соблюдать абсолютное молчание.

И, конечно же, вернувшись на базу, я влеплю ему жесточайший выговор по этому поводу. Пропесочу так, что мало не покажется, чтобы впредь неповадно было. Но прямо сейчас, лежа в мокрой грязи, я понимал одну простую истину: если рядом с тобой находится живой человек с не выжженной душой, то его первобытные человеческие эмоции в моменты такого шока могут оказаться гораздо сильнее любого армейского устава, чувства долга или командирского приказа.

Я ничего ему не ответил. Хотя сам прекрасно понимал, ради чего творится такое запредельное зверство, да ещё и так демонстративно, напоказ. Волк и его приспешники планомерно и жестоко ломали людей. Вытравливали из них всё человеческое, превращая тех, кто в прошлом был личностью, в бесхребетную, покорную массу, способную лишь животно бояться и беспрекословно подчиняться. Наверняка этот несчастный на кресте имел неосторожность оказать сопротивление или вслух высказался против их садистских порядков...

Что же касается самого факта распятия — мы об этом уже догадывались, но сейчас я окончательно уверился: Волк надумал сколотить здесь какую-то свою, извращенную новую религию. Этот ублюдок был по-своему умен и расчетлив. Он понимал, что держать людей в рабском повиновении можно не только первобытным страхом, лишениями и постоянными угрозами. Куда надежнее — вдолбить в их сломленные умы нужные идеологические нарративы, сделать из них послушных фанатиков, безоговорочно верящих в божественную, сверхъестественную власть своих хозяев.

В том рухнувшем мире, который исчез не так уж и давно, реализовать подобное в таких масштабах было сложно. Хотя и тогда возникали жуткие секты, и люди, как ни странно, велись на эти околорелигиозные извращения. А уж здесь, на пепелище цивилизации, где царит отчаяние, подобных кровавых изуверств расцветет в сотни раз больше.

В этот момент, когда я думал о вызовах современности, на залитую прожекторами площадку вышли пятеро. Впереди по-хозяйски вышагивал он — тот самый Волк, с которым я когда-то вел напряженные переговоры. Его бойцы выволокли во двор молодую женщину. Абсолютно голую, истерзанную, грязную. Она неотрывно смотрела прямо перед собой мертвыми, стеклянными глазами, словно ослепла или потеряла рассудок, в точности как те безмозглые твари-молчуны в лесу.

Отсюда, из-за гудения генераторов и шума ветра, нам не было слышно ни слова. Несмотря на всю дикость происходящего, которая по логике должна была сопровождаться криками жертв и гоготом палачей, Волк, видимо, всё же соображал, что слишком сильно шуметь в ночи не стоит, чтобы не привлечь на огонек мутантов.

Улыбаясь во все свои белые зубы, главарь театральным, издевательским жестом указал на изувеченное тело висящего мужчины и грубо толкнул изломанную женщину прямо к истекающему кровью мученику. Она подползла, ее связали так, чтобы она была рядом с распятым мужчиной.

Во двор вывели еще мужиков и женщин. Они были одеты, даже не связанные. Из заставляли смотреть на тех двоих.

— Ты всё снимаешь? — еле слышно, одними губами спросил я у Димитрия.

— Да, командир, — сдавленно, сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, не отрывая объектива камеры от освещенного двора. — Если мы прямо сейчас ничего не сделаем... Хоть ты меня потом лично расстреляй за нарушение приказа, но я встану в полный рост и приму смерть. Не тех... ох, не тех мы называем тварями.

Меня словно окатило ледяной водой. Я вдруг кристально ясно осознал: мы просто обязаны вмешаться. Война? Я всё это время подсознательно не хотел бить первым. Выжидал. Словно бы где-то там, за горизонтом, всё ещё существовала некая мифическая международная организация, которая осудит меня за агрессию. Словно бы на меня наложат санкции, и весь «цивилизованный мир» ополчится против моей группы. Я играл в шахматы, хотел политически грамотно вынудить противника к первым активным действиям, чтобы оправдать свой ответный удар.

Какая же это была самонадеянная, нелепая чушь. Старого мира больше нет. Законов нет. Есть только мы и эти нелюди.

— К бою! — жестко, стряхнув с себя последние сомнения, скомандовал я. – Обсудим план!

Решение отдать приказ о подготовке к бою далось мне непросто. Внутри всё скрутило тугим узлом. И руководствовался я не только тем, что своими глазами видел распятого мужика, над которым изощренно издевались и которого явно убьют за малейшие провинности. Я нутром чуял: он просто отказался надевать ошейник раба.

Но эмоции в сторону. Я прекрасно понимал, что большой войны нам всё равно не избежать. Да и мы намертво застопорились в своем развитии, забились в угол, потому как не можем даже выехать на разведку и проверить ближайшие микрорайоны. Мы слепы. Одно дело — обычные «молчуны», но важным и пугающим фактором оставалась неясная пока «Альфа».

Но волковцы... Я кожей ощущал, что они за нами пристально следят, и любой наш выезд за периметр закончится тем, что мы поймаем лбами перекрестья оптических прицелов наших врагов.

— Вадик, ты прикрываешь. Заходим тихо, быстрыми перебежками, словно тени. Но обязательно оставляем чистый сектор стрельбы нашему снайперу, — я рубил фразы коротко, глядя в глаза бойцам. — Я перемахиваю через забор первым, мне тут же передаете гранатомет. Во дворе стоит пикап, на его турели установлен пулемет. И, судя по всему, он заряжен. За пулемет становится... Я и стану.

Я замолчал, обводя тяжелым взглядом внимательно слушающих меня людей. Смертельно опасное дело затеваем. Был, конечно, серьезный расчет на фактор неожиданности. Да и на то, что всё это отребье, высыпавшее во двор поглазеть на распятого пленника, пьяно практически в стельку. Но без крови не обойтись — разойтись миром нам уже не дадут.

— Если кто-то считает, что я не прав, или у кого-то дрожат поджилки — говорим прямо сейчас. Или больше об этом не упоминаем, чем бы ни закончился наш рейд, — прошипел я, вглядываясь в их черные, блестящие от пота и обмазанные грязью лица.

Молчат. Стоят, напряженные как сжатые пружины.

— Мы делаем всё быстро. Они не ждут нападения. Наносим максимальный урон и растворяемся. Взять боем сразу три укрепленных коттеджа мы сейчас не потянем физически. Но пустить им кровь и выбить зубы — обязаны, — жестко закончил я инструктаж.

Через пару минут мы уже скользили серыми тенями к высокому забору. Пока всё было тихо, только ветер шумел в кронах. Но тут...

— Бах!— хлесткий, сухой звук выстрела разорвал относительную тишину.

— Бум!— тяжелое тело рухнуло на асфальт метрах в шестидесях от нас.

Это был дозорный. Видимо, решил проверить, что происходит в темноте, или мы всё же двигались не настолько бесшумно, и он заинтересовался шорохом. Вышел на балкон с сигаретой — но Вадик, умница, сработал ювелирно и снял его одним выстрелом. Но выстрел прозвучал.

Понимая, что счет теперь пошел на доли секунды, я резко ускорился. С разбегу прыгнул на шершавый кирпичный забор, намертво цепляясь сбитыми руками за край. Тут же, на одном адреналине — в любое другое время такой трюк ни за что бы не вышел — подтянулся, перемахнул через гребень и тяжело рухнул вниз. Следом на заборе с глухим кряхтением оказался полковник, которого буквально вышвырнули наверх другие бойцы. Он перебросил мне мой автомат и тут же, не глядя, сунул в руки ребристую трубу гранатомета. Делая несколько пружинящих шагов вперед, я лихорадочно брал двор на прицел.

Играл шансон. Не громко, но достаточно слышно во дворе. Вообще уже ничего не боятся, гады!

Волк и его приспешники, услышав шум, начали муравьями высыпать на улицу. Рабы, те люди, которые в них превратились, ведомые инстинктом, порскнули в стороны, попрятались кто куда. А вот пьяные, с бешенными глазами, во двор выбежали Волк и его, по всей видимости, близкие.

— Тра-та-та! — не раздумывая ни секунды, я даю по толпе длинную, веерную очередь. Тут же с фланга беспорядочно, но густо бьет из своего автомата Алексей.

Шестерых мы срезали мгновенно — они упали как подкошенные, путаясь в собственных ногах. Еще двоих жестко подранили, и сейчас они, оставляя кровавые полосы, с воем ползли обратно в укрытие дома.

Сразу же, пригибаясь под возможными ответными пулями, бегу к припаркованной машине. Из открытой двери пикапа как раз вывалился ошалевший мужик — тот самый «меломан», из-за которого на всю округу орала ритмичная музыка.

— Бах!— одиночным, почти в упор, вколачиваю ему пулю прямо в грудь.

Тут же, не теряя темпа, запрыгиваю в кузов пикапа и хватаюсь за рукояти пулемета. Проверяю ленту. Заряжен. Холодная, смертоносная сталь. Войсковой «Корд». Сейчас мы с ними поговорим.

— Рыцарь, мужика грузи! И бабу прихвати! Всех в машину, живо! — перекрывая звон в ушах, заорал я.

Мы застряли на самом скверном месте — практически на открытом, простреливаемом пространстве двора. Нашим единственным козырем оставался жесткий контроль окон.

Пришлось рассредоточиться, разорвав огневую группу. Я и Алексей держали на прицеле черные провалы окон главного коттеджа, но прямо по курсу скалился еще один дом, тоже входивший в укрепленную базу противника. Оттуда на нас слепо таращились два темных стеклопакета, готовых в любую секунду выплюнуть свинец.

— Бах!— хлестко ударил выстрел Седого.

Старый охотник сработал на опережение. В одном из окон соседнего дома только-только мелькнул силуэт, створка распахнулась, и наружу высунулся ребристый ствол укороченного «Калаша». Но выстрелить враг не успел. Пуля Седого отбросила его назад, автомат со звоном брякнулся на асфальт, а сам стрелок безвольным мешком навалился грудью на подоконник, свесив руки. Седой тут же подобрал автомат. Хозяйственный даже сейчас.

Время исказилось. Каждая секунда теперь тянулась, как густая, липкая смола, растекаясь в бесконечные минуты. Едкий пот лил ручьем, заливая глаза и щипля веки. Адреналин бушевал в венах такой яростной кислотой, что меня физически трясло — мышцы требовали движения, броска, укрытия. Но я заставил себя вмерзнуть в землю, удерживая сектор обстрела. Боковым зрением я уловил движение: Дмитрий всё-таки перерезал путы, рывком закинул окровавленного мужика себе на широкую спину и тяжело, зигзагами, потащил его к спасительному пикапу.

— Алексей, женщину! Забирай! — рявкнул я, не отрывая взгляда от прицела и начиная медленно, приставным шагом, отходить к машине.

Алексей метнулся к столбу, лихорадочно полосуя ножом веревки. Освобожденная пленница смотрела на нас расширенными от шока глазами, в которых плескался первобытный ужас, но, к счастью, не издала ни звука.

И тут ситуация начала выходить из-под контроля. Из-за высокого соседнего забора донеслось глухое копошение и лязг затворов. А в соседнем доме с оглушительным звоном вылетело стекло на втором этаже, и в образовавшуюся брешь хищно высунулся длинный ствол ручного пулемета. Твою мать, да где они вообще раздобыли столько тяжелого арсенала?!

Я мгновенно вскинул оружие и дал короткую, злую очередь по этому окну. Никого не подрезал, враг успел нырнуть в укрытие, но свою задачу я выполнил — чужой пулемет заткнулся, так и не начав отрабатывать по нашим спинам.

Нужна была плотность огня.

— Тра-та-та-та! — я вдавил гашетку.

Для острастки и полного подавления я дал длинную, непрерывную очередь, в щепки разнося рамы первого этажа, а затем веером прошелся по вторым. С мстительным удовлетворением я понял, что кого-то достал. Тяжелая пуля наверняка прошила насквозь хлипкую стену летней веранды, за которой пытался спрятаться один из боевиков.

Бросаю взгляд на кучу тел, только что срезанных моим первым залпом. Одно из них вдруг задергалось, пытаясь приподняться. И среди кровавого месива я узнал его... Волк. Их вожак оказался живучим. Я хладнокровно довернул ствол и всадил в него короткую прицельную очередь. Посмотрим, твари, как вы теперь будете ладить без своего любимого главаря. Волчара окончательно убит.

— Борец, заводи машину! Почему медлишь?! Давай! — крикнул я так, что сорвал голос. Паника липкой лапой сжала горло: почему до сих пор не заведен двигатель пикапа? Мы здесь как на ладони!

И ровно в эту секунду мотор спасительно, натужно затарахтел.

Мешкать больше нельзя. Моментально перекидываю в руки тубус гранатомета и беру на мушку массивные створки ворот. Внутри кольнуло: чертовски жалко тратить такой ценный заряд. Но будет куда более жалко, если мы останемся здесь лежать. Если враги сумеют сориентироваться, если из них окончательно выветрится хмель — наш дерзкий набег, рассчитанный исключительно на шок и трепет, превратится в банальное избиение. Сила сейчас явно на их стороне. Как качественное, так и колоссальное численное превосходство.

— Бабах!

Огненный шар вырвался из ствола. Пущенная мной граната с чудовищным грохотом вмяла ворота, вырывая искореженный металл прямо с петлями. Створки, как картонные, отлетели в стороны, расчищая нам путь.

Пикап, взвизгнув покрышками и швыряясь гравием, рванул вперед с бешеной пробуксовкой.

В этот момент из дверей раскуроченного дома кубарем выкатились еще трое уцелевших бойцов, на ходу вскидывая оружие.

— Тра-та-та! — я ударил по ним длинной заградительной очередью. Меня швыряло из стороны в сторону: пикап жестко подскочил то ли на скрытом камне, то ли на бордюре, и я с огромным трудом удержался в кузове, вцепившись в борт до побеления костяшек.

— Бах!— эхом отозвался сухой одиночный выстрел со стороны темного леса.

Это Вадик. Наш снайпер всё еще прикрывал отход и нашел для себя новую цель. А значит, есть отличный шанс, что в стане врага стало еще на одного ублюдка меньше.

Машина на секунду приостановилась, тяжело качнувшись на рессорах. Из придорожных кустов, ломая ветки, живой торпедой выскочил наш снайпер. Вадик на ходу подпрыгнул, уцепился за борт и тяжело рухнул внутрь кузова, чувствительно задев ногами раненого мужика. Но тот даже звука не подал — железный оказался тип.

Он оставался в полном сознании, его блеклые, затянутые пеленой боли глаза смотрели мне прямо в душу, неподвижно и пристально. Мужик молчал. Я сглотнул вязкую слюну: судя по этому взгляду, нам еще предстояло разговаривать долгие, тяжелые разговоры. Но это потом. Сначала нужно было просто унести отсюда ноги.

Пикап яростно дёрнулся, взревел мотором и проскочил еще метров шестьдесят по разбитому асфальту поселка, но вдруг резко, со скрежетом тормозов, замер. Не успел я открыть рот, как с водительского сиденья лихо выпрыгнул Борец. На одном дыхании он метнулся к телу того самого дозорного, которого мы сняли первым у забора, перехватил его винтовку и рванул обратно.

В первый момент мне хотелось грязно, по-черному выматериться на всю эту задержку, но я вовремя прикусил язык. Сам ведь прекрасно понимал, в каком жутком дефиците у нас сейчас и оружие, и боеприпасы. На счету был каждый ствол, так что лишняя немецкая винтовка точно не повредит. Молоток Борец, сориентировался. То, что нам до сих пор удавалось удрать без потерь, казалось чудом — вслед уходящей машине больше не прилетело ни единого выстрела.

Однако радоваться было рано. В стороне тех трех коттеджей, которые мы только что оставили позади, всё еще гремели выстрелы. Там вовсю полыхал хаотичный, злой бой, и что именно там происходило, мне из кузова было не разглядеть.

В голове промелькнула шальная мысль: уж не спровоцировал ли наш дерзкий налет полноценное восстание рабов? Если несчастные пленные подняли бунт, то как бы мне потом горько ни пожалеть о том, что мы сейчас малодушно уезжаем. Но разум тут же хладнокровно отсек эти сомнения: без того дело было сделано огромное. Риск рос в геометрической прогрессии с каждой лишней секундой, что мы топтались на чужой базе. Задержись мы хоть на минуту — и нас бы просто зажали в тиски и размазали. Прямо сейчас к затяжному боевому столкновению с превосходящими силами мы были банально не готовы.

— Бам! – чудовищный, глухой удар сотряс передок пикапа. На капоте, сминая металл, костлявым серым мешком распластался один из Молчунов. Откуда он взялся — черт его знает, словно из-под земли вырос.

— Заворачивай на боковую улицу, между домами! Гони! — истошно выкрикнул я Борцу, вцепляясь в пулеметную турель.

Я увидел его краем глаза и похолодел. Альфа. Он всё-таки пришел на звуки бойни. Огромный, неестественно быстрый силуэт возник впереди, намертво перекрывая нам выезд на главную дорогу. И с ним было немало молчунов. Понятно, куда они подевались. Их подчинил себе Альфа.

Глава 4

Возвращение домой вышло трепетным, волнительным. Едва наши машины втянулись во двор, я поднял голову: на балконах темнели силуэты. Столпились все наши общинники, высыпали наружу, тревожно вглядываясь в темноту. Никто не спал.

И дело тут было даже не в строгом запрете на ночной сон — просто напряжение висело в воздухе такой плотной завесой, что хоть ножом режь. Мы ведь впервые уходили не на рядовую вылазку за хабаром, или проредить молчунов. Не красться по теням, избегая стычек, а на откровенную, полномасштабную войну. Шли целенаправленно убивать других людей.

Да, изначально наш рейд планировался как тихая разведка, но всё пошло по швам. Не услышать ту канонаду, что мы устроили, было физически невозможно. Грохот от выстрела из гранатомёта, разорвавший ночную тишину, должен был раскатиться эхом по всему нашему, в общем-то, немаленькому району.

Наверняка прямо сейчас кто-то на окраинах вжимается в стены и гадает, кто с кем там сцепился. А люди там точно есть. Мы сами их видели, слышали чужие перестрелки — то глухие, отдаленные, то пугающе близкие. Слышали даже рёв мотоциклетных моторов. Безумно интересно было бы посмотреть в глаза тем отморозкам, которые в этом мертвом мире используют для передвижения шумную двухколесную технику.

Удивительно, но «молчунов» поблизости не оказалось. Ни единой твари. И это несмотря на то, что подлетали мы к базе далеко не тихо: в кузове навзрыд, срываясь на визг, рыдала спасенная женщина.

У неё началась дикая истерика, и она не могла заткнуться даже под дулом автомата и угрозой того, что на её вой сбежится вся нечисть округи. Эта пустая, мертвая тишина снаружи скорее настораживала, чем радовала. Ледяной холодок пробежал по спине. Я ведь видел этих тварей сегодня. Их было много, слишком много, и вёл их тот самый Альфа — вожак. Вожак, который умеет думать, или в котором сильно развиты инстинкты, на грани интеллекта.

Я тяжело спрыгнул на асфальт и обернулся к своему заместителю — тому, кто должен был принять командование общиной, если мне сегодня продырявят башку.

— Полковник, — хрипло бросил я. — Организуй машину, вторую группу бойцов и пусть они выдвигаются обратно по нашему следу. Нужно собрать по пути как можно больше отставших людей. Они ломанулись за нами, когда началась мясорубка, но мы оторвались. Опасались того Альфу. И чует моё сердце, эта разумная тварь обязательно попробует что-то учудить.