Где не бывает Февраля

Глава 5. Ключ

Она уже успела погасить маяк. Она уже успела сварить кофе — аромат тянулся из кухни, смешиваясь с запахом океана. Она уже успела передать сводку погоды в Порт-Сандер — он слышал сквозь сон её голос, ровный и спокойный, совсем не такой, каким она шептала ночью.

А он только лежал и смотрел.

Он ничего не успевал. За эти два дня он успел только понять, что ничего не понимает, и познакомиться с драконом. А ещё — влюбиться так, будто всю предыдущую жизнь только и делал, что ждал.

— Навсикая, — произнёс он, понимая, что пора уже действовать. — Ты не подскажешь, от чего это может быть ключ?

Она остановилась, вытерла руки о фартук, взяла ключ. Тот блеснул в её пальцах, и Мартину показалось на миг, что он звякнул тихо-тихо, будто спрашивая: «Узнаёшь?»

— Честно — не знаю, — сказала она, разглядывая бородку. — Крёстная не говорила про него ничего. Он у неё в столе всё время лежал. Я думала, от шкатулки какой, но шкатулок в доме много, а ключ один. Может, он от сундука с сокровищами?

— Может, — серьёзно ответил Мартин. — Только где тот сундук?

— Надо искать, — пожала плечами Навсикая. И добавила, уже из дверей: — Кофе готов. Вставай, соня. У нас гости.

Внизу, у подножия скалы, заурчал мотор.

Мартин перегнулся через перила и увидел знакомый баркас. Рауль стоял у штурвала, прищурившись на солнце, и махал рукой. Баркас покачивался, доверху гружёный тюками — «борода дракона», как здесь называли кору коричного дерева.

Через пару минут метис стоял на пороге, щурясь от солнца, и улыбался во весь рот. От него пахло корицей, морем и смолой — букетом, который бывает только у людей, чья жизнь проходит на палубе.

— Сестрёнка! — Рауль обнял Навсикаю, легко поднял в воздух и поставил обратно. Мартин смотрел на них, ничего не понимая.

— Двоюродные, — объяснила Навсикая, перехватив его взгляд. — Мама Рауля и моя были сёстрами. Мы редко видимся.

Рауль же смотрел на Мартина с новым интересом — теперь уже не как на пассажира, а как на кого-то, кто вошёл в его семью.

— Хорошо вы тут устроились, — сказал он, оглядывая скалу, дом, маяк. — А я на пару часов. Пока погода держится, на Аланар спешу.

— На Аланар? — переспросил Мартин.

— Ну да, — Рауль кивнул в сторону океана. — Олденир по-нашему, по-сундарски — Аланар. Большая земля. А мы тут, на островах, вроде как на периферии.

Они пили кофе на веранде — тот самый, «Алексия», — и Рауль рассказывал новости. Кто на каких островах женился, у кого родился ребёнок, где на кофе напал вредитель, а где, наоборот, урожай.

— У нас тут, на островах, все друг другу родня. Только энгвеоны этого не понимают. Для них мы все — просто белобрысые, на одно лицо.

Он говорил это без горечи, скорее с привычной усмешкой человека, который давно смирился с тем, что его не видят.

Потом Навсикая ушла на кухню готовить обед, и они остались вдвоём.

— Рауль, — Мартин отставил чашку. — Скажи, а если у вас тут молодые люди хотят пожениться… что они делают?

Метис поднял бровь. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? — но он ответил спокойно, будто речь шла о погоде:

— Пожениться? — переспросил он. — Да ничего особенного. Родителей просят благословить, строят из бамбука хижину — и живут вместе. Если, конечно, — он вдруг помрачнел, — надсмотрщики не вмешиваются.

— В каком смысле?

— А в таком. Есть тут острова, где они повадились... — Рауль сплюнул через перила в океан. — Обычай завели: первая ночь невесты — не с мужем, а с ними. Чтобы, значит, породу улучшать. — Он зло усмехнулся. — Твари. Ваша тётушка, царствие ей небесное, таких дел не допускала. А другие… — он махнул рукой.

Мартин сжал пальцы в кулак под столом. Клаус и его компания всплыли в памяти мутным, тошнотворным пятном.

— А для энгвеонов?

— Для господ, — Рауль пожал плечами. — В Порт-Эрангеле церковь есть. Для тех, кто верующий. А если не очень — можно к бургомистру, заявление написать. Он по светским законам оформит. Могут даже в тот же день, если бургомистр не занят. Но вам-то зачем? — вдруг спросил Рауль, и в глазах его мелькнуло понимание. — Погодите... Вы что, жениться собрались? На ком?

Мартин встал.

— Навсикая! — крикнул он так громко, что Рауль вздрогнул. — Собирайся! Плывём на Олденир!

Она выбежала из кухни, вытирая руки о фартук, и замерла, глядя на него расширенными глазами. В них было всё — и неверие, и надежда, и тот самый вопрос, который она боялась задать вслух.

— Подбросите нас, Рауль? — Мартин обернулся к метису.

Тот медленно поднялся, переводя взгляд с Мартина на Навсикаю и обратно. И вдруг лицо его расплылось в улыбке — широкой, солнечной, какой-то совсем молодой, несмотря на седину в волосах.

— Вы и Навсикая? — переспросил он тихо. И, не дожидаясь ответа, добавил с уважением, даже с восхищением: — Вы смелый человек, господин Мартин. Очень смелый.

— Смелый? — Мартин усмехнулся. — Я просто устал ждать.

Резиденцию бургомистра можно было найти с закрытыми глазами. Это был единственный каменный дом во всём Порт-Эрангеле — двухэтажный, с колоннами у входа и выцветшим имперским флагом над крыльцом. Остальное — дощатые конторы, бамбуковые хижины, пара складов у пристани — жалось к нему, как нищие к богатому родственнику, надеясь на подачку.

В глубине стрекотала пишущая машинка — нервно, взахлёб, будто торопилась выстучать все чужие тайны до заката. Мартин, не отпуская руки Навсикаи, толкнул тяжёлую дверь и ворвался в кабинет человека, который представлял здесь Империю.

Август Грэйнквист сидел во вращающемся кресле, закинув ногу на ногу, и листал какие-то бумаги. Ему было лет тридцать пять — жгучий брюнет с холёным лицом человека, который никогда не знал, что такое ветер с океана и запах пота на плантациях.

Мартин выпалил всё сразу. Кто он, зачем приехал, чего хочет.

Грэйнквист слушал, не вставая. Только перевёл взгляд с Мартина на Навсикаю — коротко, скользко, как по маслу, — и обратно. Машинка за стеной всё стрекотала.

— Господин Эйлерт, — произнёс он наконец голосом, в котором усталость мешалась с превосходством, — я бы хотел переговорить с вами с глазу на глаз.

Навсикая поняла раньше, чем Мартин успел возразить. Она мягко высвободила руку, вышла и притворила за собой дверь.

Грэйнквист проводил дверь взглядом, полным такого брезгливого недоумения, будто только что мимо него пронесли что-то нечистое.

— Зачем вы притащили сюда её?

Мартин молчал, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тягучее.

— Я понимаю, вы здесь человек новый, — продолжал бургомистр, не дожидаясь ответа. — Но репутация… Она, знаете ли, нужна в любом обществе. Даже в таком захолустье, как наше. — Он вздохнул с видом мученика. — У нас в Доминионе, к сожалению, несколько лет назад отменили понятие «расовое преступление». Видите ли, оно противоречит общеимперскому законодательству. — Он развёл руками, изображая сожаление. — Но поймите: в остальной Империи нет этих… сандеров. Власти просто не знают, насколько никчёмный это народишко. Да и вы, судя по всему, тоже не представляете.

Мартин сжал кулаки в карманах.

— И теперь у нас у студентов модно стало — жениться на сандерках… — Грэйнквист хмыкнул, покачал головой. — Но вам-то, зрелому человеку, это зачем?

Он кивнул на стол, где лежали паспорта — Мартина и Навсикаи. Обыкновенные серые книжечки, только в её на последней странице стоял штамп: «Находится под поручительством госпожи А. Гумберт».

— Она ваша… подопечная, — бургомистр смаковал это слово, будто тянул дешёвое вино. — Можете просто... Без всяких обязательств. Прикажете — и она обязана выполнить. А когда надоест эта — найдёте другую. Остров у вас, слава богу, не маленький.

Мартин смотрел на него и вдруг отчётливо понял: этот чиновник говорит на другом языке. Не на том, на котором говорила Навсикая, не на том, на котором Рауль рассказывал про корицу. На языке, где слова «человек» и «вещь» звучат одинаково.

— Простите, — выпалил он прежде, чем успел подумать. — А дуэли в вашем графстве не запрещены?

— Дуэли? — Грэйнквист зевнул — длинно, сладко, с явной ностальгией о временах, когда такие вопросы решались проще. — Увы, и их тоже запретили. — И добавил, помолчав: — Хотя, с другой стороны, оно и к лучшему. Нас, энгвеонов, и так мало. А если мы ещё и стрелять друг друга начнём, пока сандеры плодятся, как кролики…

Мартин слушал, и с каждым словом внутри становилось всё тише и холоднее. Он хотел спросить и о многом другом. О том, почему сундарских детей не учат. Почему на острове нет врача. Что это за институт такой — «поручительство» — и как он сочетается с конституцией. Но смотрел на Грэйнквиста и понимал: бесполезно. Для этого человека слова были просто словами — они не означали ни боли, ни надежды, ничего.

— А некоторые вообще — представляете, до чего додумались? — продолжал бургомистр, войдя во вкус. — Списывают сандерам долги. Дают им свободу. И думаете, это к чему-то хорошему приводит? Те лишь пополняют собой ряды портовых бродяг и воришек. Не слышал я ни об одном успешном предпринимателе из этих белобрысых. Или учёном.

Он покосился на часы. Стрелка неумолимо ползла к пяти.

— Ну, долго можно рассуждать, — он поднялся, одёрнул пиджак. — Но мой рабочий день, увы, заканчивается. Если интересует что-то другое — буду к вашим услугам завтра в десять утра.

Он поднялся, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Мартин вышел на крыльцо, и солнечный свет ударил в глаза, как пощёчина.

Навсикая сидела на скамейке возле крыльца, сложив руки на коленях. Подняла глаза ему навстречу — в них не было вопросов, только ожидание.

Мартин опустился рядом. Молчал. Думал, где искать ночлег, есть ли в этом городке хоть какая-то гостиница, и как вообще здесь живут люди, которые не вписываются в существующие «порядки».

— Господин Эйлерт!

Голос был молодой, звонкий, совсем не похожий на скользкие интонации бургомистра. Метис лет двадцати пяти, в опрятном, хоть и очень дешёвом костюме, стоял на нижней ступеньке крыльца и смотрел на них с такой надеждой, будто они были ответом на все его молитвы.

— Господин Эйлерт, я слышал из-за стены ваш разговор. — Он заговорил быстро, будто боялся, что его прогонят. — И могу помочь. Вам и вашей невесте. Идёмте.

Он провёл их в скромный кабинетик — соседний с тем, где Мартин только что выслушивал лекцию о никчёмности целого народа. Достал из шкафа два чистых бланка, взял паспорта, уже собрался поставить штампы, и вдруг остановился, подняв глаза:

— Два шиллинга. Один — пошлина за регистрацию. Второй — за замену паспорта. — Он посмотрел на Навсикаю. — Дама, я так понимаю, сменит фамилию на вашу, господин Эйлерт? Тогда за новым паспортом надо будет приехать через неделю.

Через пятнадцать минут они вышли на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, но в его лучах Порт-Эрангель казался почти красивым — старые доски светились янтарём, а бамбуковые хижины отбрасывали длинные, причудливые тени. Рауль ждал их у причала, покуривая трубку, и при виде их лиц всё понял без слов.

— Ну, здорово! — сказал он, и улыбнулся так широко, будто сам только что женился. — Отплываем прямо сейчас. Успеем доставить вас домой к первой брачной ночи.

Океан горел золотом, будто кто-то разлил по нему растопленный янтарь. Рауль стоял у штурвала, попыхивал трубочкой и щурился на горизонт — настоящий морской волк, хоть и с баркасом вместо фрегата. Навсикая вдруг отпустила его руку, подалась к Раулю и что-то быстро шепнула ему на ухо, бросив на Мартина быстрый, лукавый взгляд. Тот удивлённо поднял брови, потом улыбнулся и кивнул.

— Теперь, пожалуй, можно, — сказал он негромко и, достав из кармана ключ, протянул ей. — Только дверь потом закрой, сквозняк.

Она схватила ключ и убежала в сторону камбуза — лёгкая, быстрая, счастливая.

Мартин смотрел ей вслед и вдруг поймал себя на том, глядя на ключ в её руке, вспомнил про другой. Старый, бронзовый, с затейливой бородкой. Тот, с которого всё началось.

— Господин Мартин! — голос Рауля вырвал его из задумчивости. — На вас лица нет! Вы не рады тому, что случилось?

Метис смотрел с тревогой и сочувствием, как смотрят на человека, который только что совершил невозможное и теперь не знает, что делать дальше.

— Мартин, — поправил он мягко. — Просто Мартин, Рауль. И на «ты». Мы же теперь родственники.

Рауль усмехнулся, довольно, по-детски.

— Ну, Мартин так Мартин. А чего такой хмурый? Жена вон у тебя молодая, океан вокруг, погода — сказка. Живи да радуйся.

— Рад я, рад, — Мартин провёл рукой по лицу, будто сгоняя тень. — Просто загадка одна покоя не даёт.

— Загадка? — Рауль прищурился, и лицо его приняло выражение заправского знатока тайн. — Это я люблю. Рассказывай.

— Ключ, — Мартин достал его из кармана. — Тёткин. Она его в конверте с письмом оставила. Навсикая знает все двери, все шкафы, все сундуки и шкатулки в доме. Говорит — не от них.

Рауль взял ключ, повертел в пальцах, поднёс к свету. Помолчал, глядя на заходящее солнце.

— Библиотека в вашем доме, — произнёс он наконец тоном заправского знатока тайн. — Её стены обиты деревом, так?

Мартин нахмурился, пытаясь вспомнить. Библиотеку он видел мельком, когда Навсикая показывала дом. Но запах запомнил — тёплый, чуть сладковатый, уютный. Тропический кедр. И уютный полумрак, и ряды книг в кожаных переплётах.

— А дальняя стена, — продолжал Рауль, — скрыта гобеленом?

Мартин кивнул. Гобелен. Тяжёлый, старинный, лэдской работы. На маленькой табличке под ним значилось: «Торжество Просвещения». Философы Древности и титаны Возрождения — мудрые бородатые лица, свитки, указующие персты — вели неразумное Человечество в Светлое будущее. Мартин прошёл мимо него, даже не задержавшись. Мало ли в старых домах гобеленов?

— Откуда ты знаешь? — выдохнул он.

Рауль развёл руками, пряча усмешку в усах:

— Знаю. Мало ли что я знаю. Архипелаг маленький, слухи ползают быстрее, чем я на своём баркасе. А про вашу тётку и про её мужа тут легенды ходят. Не все, правда, добрые, но… — Он поднял палец, собираясь продолжить, но тут из камбуза вынырнула Навсикая.

В ней что-то изменилось. Неуловимо, но необратимо — так меняется воздух перед рассветом, так светлеет океан, когда солнце уже близко, но ещё не показалось из-за горизонта. Мартин смотрел на неё и, чувствуя эту перемену кожей, не мог понять, в чём дело.

Рауль присвистнул тихонько. Посмотрел на неё, на Мартина, снова на неё — и лицо его расплылось в довольной, почти отеческой улыбке.

— Ну вот, — сказал Рауль, в голосе его зазвучало неподдельное удовольствие. — Совсем другое дело. Дождались наконец-то. Кому из наших скажу, что Навсикая замуж вышла, да ещё и за хозяина острова, да ещё и по взаимной любви… — Он хмыкнул. — Не поверят, конечно. Скажут, врёт старый Рауль, корицы перекурил.

И тут до Мартина дошло. До этого он видел её только с одной косой — тугой, тяжёлой. И с распущенными волосами — ночью и в тот первый раз, в бассейне, когда она выскочила из воды, как морская пена.

— Две косы? — выдохнул он.

Две косы лежали на её плечах, перекинутые на грудь, — толстые, светлые, перевитые какой-то тонкой нитью. В них запутался закат, и казалось, что голова её окружена тихим золотистым сиянием.

— Верно, — Навсикая улыбнулась, коснувшись рукой причёски. — Так носят замужние женщины. А с одной ходят невесты. Ты что, не знал?

Мартин покачал головой.

— Откуда? Я же здесь чужой. Вернее, был чужой.

— Был, — подтвердила она, садясь рядом и беря его за руку. — Теперь свой. Совсем свой.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его — легко, быстро, будто украдкой.

— Спасибо, — шепнула она ему в губы.

— За что?

— За то, что не испугался.

Рауль отвернулся к штурвалу, делая вид, что занят курсом, и только дымок от его трубки вился над рубкой, выдавая, что хитрый метис улыбается в усы.

— Давай хотя бы позавтракаем, — уговаривала Навсикая, стоя в дверях библиотеки.

Они в эту ночь спали урывками, между поцелуями и разговорами, между шепотом и тишиной, когда слова уже не нужны, а нужны только руки, губы, дыхание. Она успела уже выключить маяк — Мартин слышал сквозь дрёму её лёгкие шаги на лестнице, — а до передачи показаний метеостанции оставалось ещё около часа.

— Успеем, — ответил он.

Он снова повернулся к гобелену. Философы и титаны с указующими перстами, неразумное человечество, выбредающее из тьмы. Всё это было красиво, торжественно и в этот миг... совершенно неважно.

Важно было другое. Как гобелен крепится к стене?

Мартин провёл пальцами по краю тяжёлой ткани. Она была прибита к деревянной рейке мелкими гвоздиками — часто, старательно, будто навсегда. Но время не пожалело ни гвоздей, ни дерева. Кое-где шляпки проржавели, кое-где рейка отошла от стены.

— Нужны гвоздодёр и плоскогубцы, — сказал он.

Навсикая вздохнула — так вздыхают женщины, которые знают, что спорить бесполезно.

— Есть, — сказала она. — Я принесу.

И через минуту вернулась с инструментами. Мартин поддел рейку. Гвозди взвизгнули, нехотя вылезая из дерева. Один, второй, третий... Ткань тяжело вздыхала, опускаясь всё ниже, пока наконец «Торжество Просвещения» не рухнуло на пол целой горой мудрых лиц и указующих перстов. Они оттащили его в сторону, к окну, и пыль закружилась в солнечных лучах, как мелкое золото.

Стена под гобеленом оказалась такой же, как и все в библиотеке — обитая тонкими дощечками тропического кедра. Тёплыми, чуть маслянистыми на вид, пахнущими смолой и временем. Только светлыми, не выцветшими.

И среди этих дощечек — дверь.

Небольшая, ничем не выделяющаяся, набранная из тех же дощечек, что и вся стена. Без ручки, без видимых петель — тонкая щель по контуру, заметная лишь теперь, когда гобелен не скрывал её.

— Я... я правда не знала, — выдохнула Навсикая. В голосе её услышал растерянность. — Крёстная никогда... я даже не подозревала...

— Тише, — Мартин взял её за руку. — Тайны на то и тайны, чтобы о них не знали даже самые близкие.

В двери виднелась маленькая замочная скважина. Мартин достал из кармана ключ — бронзовый, с затейливой бородкой, — и вставил в скважину.

Ключ вошёл легко, будто только этого и ждал. С легким скрипом провернулся раз, другой. И внутри что-то щёлкнуло.

Мартин толкнул дверь от себя. Она открылась.

За дверью была темнота.

Первое, что он почувствовал, — воздух. Сухой, прохладный, совсем не такой, как в остальном доме. Воздух, которым не дышали долгие годы. Второе — тишину. Абсолютную, плотную, будто комната за дверью была не частью дома, а отдельным миром, где время остановилось.

Мартин шагнул внутрь.

Навсикая осталась на пороге, прижимая руки к груди. Он чувствовал её взгляд спиной, но не оборачивался — всматривался в темноту, давая глазам привыкнуть.

Темнота обступила его, но только на секунду. Слева от входа рука нащупала выключатель — старый, поворотный, каких уже не делают. Крутнул ручку — и лампа под потолком зажглась тусклым, желтоватым светом.

Это было похоже на тайное святилище. Небольшая, вырубленная в скале комната без окон, стены которой от пола до потолка были уставлены стеллажами. На полках — не банки с вареньем, не инструменты, не старая одежда. Продолжение библиотеки. Сотни книг. Фолианты в кожаных переплётах, папки с теснёнными золотом корешками, свитки в деревянных тубусах, стопки пожелтевших бумаг, перевязанных бечёвкой. Тайное знание за стеной из кедра.

А в центре стол. Простой, добротный, с ящиками по бокам. И на столе, на самом виду, лежало письмо.

Конверта не было. Просто сложенный вдвое лист плотной бумаги, на котором крупным, чуть дрожащим почерком было выведено: «Мартину».

— Что там?

— От тёти, — тихо ответил Мартин.

Она подошла ближе, встала рядом, заглядывая через плечо.

«Дорогой Мартин!

Если ты читаешь это письмо, значит, всё идёт по плану. Если же читает кто-то чужой... что ж, тогда всё пропало. Надеюсь, ты понимаешь, как важно, чтобы это письмо и то, о чём в нём говорится, не попало в чужие руки.»

Он остановился, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Голос Алексии звучал в этих строчках так явственно, будто она стояла рядом.

«Я пишу эти строки в те дни, когда Навсикая уехала в Порт-Сандер. Она ничего не знает об этой тайной комнатке. Не сердись на неё, девочка тут ни при чём. Так нужно. Не для того, чтобы скрыть от неё правду, а чтобы уберечь. Чем меньше человек знает, тем труднее его пытать. Поверь, я знаю, о чём говорю.»

Навсикая вздрогнула, сжала его плечи сильнее.

«Хьюго собирал эту коллекцию долгие годы. Некоторым из фолиантов более тысячи лет. Он пытался их прочитать... что-то у него получалось. Ты тоже сможешь, это не так сложно, как кажется. Навсикая поможет, она знает сундарский.

Но есть одна папка, на энгвеонском. Это работы самого Хьюго. Те, из-за которых он был вынужден покинуть Метрополию. Если она попадёт не по адресу — всё, что он делал, все его открытия, все надежды — погибнет. А вместе с ними, возможно, и многие люди. Хьюго опасался этого больше всего.

Найди в Порт-Сандере доктора Эдвина Кассиана. Он работает на Атомной станции. И тихо, чтобы никто не знал, передай ему эту папку. Только ему и лично в руки! Он поймёт.»

Мартин перевёл дух. Посмотрел на стеллажи, забитые бумагами. Где среди этой тысячи листов та самая папка?

Они стояли в тайной комнате, среди тысяч книг, среди знаний, которые копились веками, и смотрели друг на друга. За стенами дома, из океана вставало солнце — обычное, тропическое, ничем не примечательное солнце нового дня.

— Что ты будешь делать? — спросила Навсикая.

Мартин посмотрел на свиток в своих руках. На папку с работами Хьюго, которую надо было передать доктору Кассиану. На сотни других книг, ожидающих своего часа.