Где не бывает Февраля

Глава 6. Засуха

Утро после бури всегда бывает тихим. Океан ещё ворочается, не может успокоиться, но ветер уже стих, и пальмы стоят неподвижно, как нарисованные. Мартин вышел на балкон — и увидел, что мир вымыт до звона. Листья блестели, небо было таким глубоким, что в нём можно было утонуть, а горизонт отодвинулся куда-то за пределы зрения.

Тайная комната встретила его сухим теплом. За ночь она будто бы согрелась, привыкла к тому, что дверь открыта, что в неё входит свет, что её тайны больше не тайны.

Под письмом тётки лежала папка, о которой она писала. Увесистая, в твёрдом картоне, с тесёмками по бокам. Мартин развязал их, раскрыл.

Несколько сотен листов. Пронумерованных. Исписанных мелким, убористым почерком — каким пишут люди, привыкшие экономить бумагу и прятать мысли. Цифры, формулы, графики, вычерченные от руки, с удивительной тщательностью. Хьюго Гумберт. «Применение термоядерной энергии в военных и гражданских целях».

Мартин тут же закрыл папку так же быстро, как открыл. Завязал тесёмки — узелок за узелком, старательно, будто боялся, что оттуда вырвется что-то, чему нельзя давать воли.

Потом подошёл к стеллажам.

Они стояли плотно, в три ряда, почти до самого потолка. Он наугад взял одну из полок, провёл пальцем по корешкам. Латынь. Греческий. Опять латынь. Древнелэдский — этот он знал хуже, но разобрать мог. А вот дальше...

Книга была невысокой, в тёмном переплёте, с потёртыми углами. На корешке — никаких надписей. Мартин достал её, раскрыл наугад.

И ничего не понял.

Страница была покрыта рукописными знаками, которых он никогда не видел. Горизонтальная черта, а к ней снизу — будто прикреплённые — другие чёрточки, точки, какие-то завитки. Письменность была красивой, стройной, но совершенно чужой.

Он взял другую книгу. То же самое. Строчки, строчки, строчки — ни одного знакомого символа.

— Навсикая! — крикнул он.

— Ты чего?

— Идём. Там такое...

Он привёл её в тайную комнату, показал книгу.

— Ты знаешь, что это?

Она взяла фолиант в руки — осторожно, будто он был живой. Перелистнула несколько страниц. Кивнула.

— Догадываюсь.

Она положила книгу на стол, нашла в ящике лист бумаги, карандаш. Быстро, одним движением, нарисовала два знака. Протянула Мартину.

Он посмотрел. Те же горизонтальные чёрточки, те же «прикреплённые» снизу знаки. Но теперь они складывались в нечто знакомое.

— Шира, — сказала Навсикая. — Моя фамилия. До позавчерашнего дня.

Мартин смотрел на неё, пытаясь осмыслить.

— То есть...

— Мы не умеем читать, Мартин. — Она говорила спокойно, но в голосе её была горечь, какая бывает у людей, привыкших называть вещи своими именами. — Сундары. Мы не умеем читать и писать на своём языке. Все книги отобрали. Давно, ещё при дедах. Говорили, что наш язык — дикарский, что незачем его учить, что мы должны говорить по-энгвеонски. Но...

Она взяла карандаш, нарисовала третий знак.

— Каждый из нас должен уметь написать свою фамилию. И прочитать, если кто покажет. Только это и осталось.

Она посмотрела на стеллажи, на тысячи книг, которые стояли здесь, в тайной комнате, и в глазах её мелькнуло что-то — тоска? надежда?

Неожиданно на помощь пришла ещё одна книга. Явно современная, она выбивалась из общего ряда. Тёмно-синий переплёт. Без названия на обложке. Мартин взял её, раскрыл.

д-р М. Торрен.

Язык и письменность сундаров.

Аурелия, издательство «Лингвистика», 1972.

Мартин замер.

Торрен.

М. Торрен.

Он перелистнул несколько страниц — введение, глава первая, глава вторая... Пробежал глазами по строчкам. Научный стиль, суховатый, но с неожиданными оборотами, которые вдруг — на мгновение — сверкнули знакомым светом. Сравнение, которое мог сделать только человек с определённым складом ума. Ироничное примечание внизу страницы.

Мартин сел на стул, потому что ноги вдруг перестали держать.

— Ты чего? — Навсикая подошла, заглянула через плечо. — Что там?

— Малькольм Торрен, — сказал он вслух. — Мой друг.

Мартин листал книгу дальше. Предисловие. Список литературы, где мелькали названия, которых он никогда не слышал. Приложения — таблицы знаков, схемы грамматических конструкций, фотографии каких-то стел с письменами…

Следующие два дня были сырыми и прохладными. Дождь превратился в мелкую, почти невесомую морось. Почти как октябрь в Зильбертфельсе. Они укрылись пледом, прижавшись друг к другу, и, взяв древнесундарский фолиант, с помощью справочника Торрена пытались в нём разобраться. Поначалу получалось не очень. Но после второй страницы Навсикая разобралась в сути, стала читать целым абзацем — а затем переводить Мартину.

Книгу по кораблестроению — старопечатную, с потрескавшимся кожаным корешком и тиснёным на обложке изображением паруса — они нашли, когда туман уже начал редеть. Мартин раскрыл её наугад и увидел чертежи. Каравеллы — с высокими бортами, с причудливыми изгибами мачт, с парусами, которые на рисунках казались живыми, надутыми ветром, были вычерчены с удивительной тщательностью. Паруса, такелаж, изящные изгибы бортов.

— Донтар, — прочитала Навсикая вслух. — Корабельный мастер Донтар. «О том, как строить корабли». Издана в Суранаме в тысяча шестьсот девяносто втором году.

Мартин вспомнил баркас Рауля — немногое, что осталось от сундарского мореходства. Маленькое судёнышко, на котором метис возит корицу в столицу графства.

— Я не кораблестроитель, — сказал он. — Тут нужен специалист. Отложим пока. Давай дальше.

Они взяли следующую: тяжёлую, с медными уголками по углам твёрдого переплёта, потемневшими от времени. Название занимало всю первую страницу, набранное старинным шрифтом с завитушками:

— «Подробное описание Аланара, — прочитала она вслух, — а также земель ближних и дальних, достоверно известных сундарам по торговым и исследовательским путешествиям, а также из заслуживающих доверия сообщений обитателей иных берегов, в нашей стране побывавших, сразу же по возвращению из плавания к берегам вновь открытой Радии составленное адмиралом Ахангаром Парна по поручению князя Изара Донтара».

Навсикая перевела дух, а Мартин выпалил:

— Радия? Где это? Князь Изар? Адмирал Парна? Ты слышала о таких?

Она покачала головой. Взяла книгу из его рук, погладила переплёт, будто пытаясь через кожу почувствовать то, что было скрыто внутри.

— Нет. В колледже у нас этого не было. Только история энгвеонов. Как Империя открывала, осваивала, просвещала... — Она горько усмехнулась.

Затем перелистнула несколько страниц. Карты. Старинные, вычерченные от руки, с диковинными берегами и названиями, которых Мартин никогда не видел. Радия... что это? Где?

— Подожди, — вдруг сказала Навсикая. — Ахангар... Парна...

Она замерла, уставившись в одну точку. Потом резко встала, чуть не уронив стул.

— Идём!

— Куда? — удивился Мартин.

— В сад.

— Там же дождь!

— Ну и что. — В глазах её горел какой-то особенный огонь. — Теперь, кажется, я поняла! Возьмём зонтик. Это действительно важно.

Сад был небольшим, разбитым на террасах, спускающихся к обрыву. Дождь уже почти кончился, но с пальм ещё капало, и трава хлюпала под ногами. Навсикая шла быстро, почти бежала, и Мартин едва поспевал за ней, придерживая зонт, чтобы прикрыть их обоих. Она привела его к тому месту, где в первый день, сразу после приезда, он заметил три могилы. Свежая — Алексии Гумберт. Дождевая вода стекала по простому деревянному кресту, смывала пыль с недавно насыпанного холмика. Рядом — могила постарше, осевшая, заросшая цветами. Хьюго Гумберт.

И третья.

Каменная плита. Древняя, замшелая по краям, но в середине — знаки, выбитые глубоко, чётко, будто только вчера. Знаки, которые Мартин в тот первый день не разобрал, принял за трещины и узоры камня. А теперь...

Навсикая опустилась перед этой плитой на колени, не обращая внимания на мокрую траву. Провела рукой по камню, счищая налипшую землю и мох, и уже умело начала читать:

— «Предводитель морских эскадр... князь Ахангар Парна... упокоился здесь, в земле открытого им острова... в год четыре тысячи двести восемьдесят девятый».

Она обернулась к Мартину. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь со слезами, — или это только казалось?

— Ты понимаешь? — спросила она шёпотом. — Здесь, у половины острова, фамилия — Парна. Старики говорили... говорили, что сундары поселились здесь не так давно. Лет триста назад. Что их всех какой-то вождь привёз на кораблях, потому что на Аланаре земли не хватало. Я думала — легенда. — Навсикая смотрела на плиту, не в силах отвести взгляд. — Крёстная рассказывала, что этот дом очень старый. Что он стоял здесь задолго до энгвеонов. Но я не знала, что здесь князь жил... что он вообще существовал. А оказывается, сундары были князьями. Адмиралами. Строили корабли. Открывали земли.

Дождь шумел в листьях фикуса, стучал по зонту, который Мартин держал над ними обоими, хотя это уже не имело смысла — они промокли насквозь.

— Вставай, — сказал Мартин. — Простынешь. И нам ещё книги разбирать. Много книг.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Позволила поднять себя, отряхнуть мокрое платье.

— Ты прав, — сказала она. — Много книг. И я хочу прочитать их все.

Вечером позвонил Герберт.

— Господин Мартин! Завтра хорошая погода. Сухая, ветреная. Засуха начинается. Вы, наверное, и сами знаете — Навсикая наверняка сводку получила. Не хотите ли взглянуть, как кофе собирают? Ознакомиться, так сказать, с процессом?

Мартин согласился. Почему бы и нет? Он же хозяин. Должен знать, как всё работает.

— Во сколько?

— К восьми в контору. Рано, конечно... но что поделаешь, сбор.

Утро было таким, какими бывают только утра в тропиках после дождей — прозрачным, звонким, с океаном, налитым синевой до самого дна. Тропинка от дома к деревне была ему уже знакома. Он спускался по ней не спеша, вдыхая утренний воздух — ещё прохладный, но уже обещающий жару. Где-то внизу, за поворотом, слышались голоса, мычание скота, редкие птичьи крики.

Внизу уже кипела жизнь. Он видел это сверху — как муравьи, копошатся люди между хижин, как тянутся вереницей к плантациям, как мелькают среди них тёмные фигуры с кнутами.

Он видел что-то похожее однажды.

В детстве, когда гостил у бабушки в горах Большого Энгвена. Там утро начиналось с того, что пастух собирал стадо. Только там пастух щёлкал бичом для звука — для порядка, чтобы стадо знало, что пора. Корова Марта, которую бабушка доила перед рассветом, выходила со двора неторопливо, важно, зная, что вечером вернётся в тёплый хлев.

Здесь...

Сначала Мартин не понял, что именно его настораживает. Женщины, девушки, даже старшие девочки — выбегали из бамбуковых хижин, и в их движениях не было утренней медлительности, какая бывает у только что проснувшихся. Они вылетали, будто их толкали изнутри. Выскакивали и бежали — прочь от хижин, вверх по долине, к противоположному от моря склону.

Надсмотрщики — они были похожи не на пастухов, а на разбойников с большой дороги, какими их рисуют на дешёвых лубочных картинках, — ходили между бамбуковых хижин. Тяжёлые сапоги, грубые рубахи, лица, обветренные солнцем и ещё чем-то, чему нет названия. И бичи. Не для звука — для дела. Шли небрежно, вразвалочку, но глаза их были цепкими, злыми, всё видящими.

— А ну, пошевеливайся! — рявкнул один, и Мартин вздрогнул.

Из хижины вылетела женщина. Босая, в коротком домотканом платье, с растрёпанными волосами — она бежала, прижимая к груди какой-то узелок, и на лице её был такой ужас, будто за ней гнались не люди, а дикие звери.

— А эта чего копается? — лениво спросил он у напарника.

— Болеет, говорит.

— Болеет? А где справка от Сильвии?

Женщина замерла на бегу, обернулась. В глазах её плескалась такая мольба, что у Мартина сжалось сердце.

— Я... я завтра... — начала она.

— Завтра, завтра, — передразнил надсмотрщик. — А сегодня кто работать будет? Давай, бегом, пока кнут не отведала.

Она побежала. А он даже не сделал движения — просто смотрел ей вслед, и на губах его играла улыбка, какая бывает только у людей, которым нравится чужая боль.

Мартин хотел вмешаться. Хотел подойти и спросить, что здесь происходит, и потребовать объяснений. Но Герберта нигде не было, а надсмотрщики уже занялись следующей хижиной, и следующей, и следующей...

Из каждой выбегали женщины. Босые, испуганные. В каждой хижине оставались дети — они плакали, протягивая ручонки вслед матерям, и плач этот стоял над деревней такой горький, такой безнадёжный, что Мартину казалось — небо должно было бы содрогнуться.

— Герберт... — прошептал он. — Где же ты, чёрт тебя дери...

Но Герберта не было.

И тут всё происходящее вокруг пронзил крик.

Нет, даже не крик — визг. Тонкий, отчаянный, от которого кровь стынет в жилах. Такой крик Мартин слышал только однажды в жизни — когда в детстве на их улице лошадь понесла и задавила мальчишку. Там был такой же звук — нечеловеческий, тонкий, пронзающий до самых костей, от которого кровь стынет в жилах и сердце останавливается, чтобы через секунду забиться где-то в горле бешеным, обезумевшим стуком.

Мартин побежал.

Он не думал, куда бежит и зачем. Просто ноги сами понесли его на этот крик, мимо хижин, мимо застывших в испуге женщин, мимо надсмотрщика, который вдруг перестал улыбаться и уставился в ту сторону, откуда доносился вопль.

За крайней хижиной, в грязи, на тропинке, ведущей к плантациям, лежала девушка.

Она была маленькая — лет четырнадцати, не больше. Худенькая, почти ребёнок. Лежала ничком, уткнувшись лицом в грязь, и пыталась плакать, но сил уже не оставалось — только всхлипы, только дрожь, только тонкое, жалобное поскуливание. А из бедра, из глубокой, ровной раны, смешиваясь с грязью, хлестала кровь.

Мартин подбежал, опустился на колени, перевернул её. Лицо — совсем юное, перепачканное землёй и слезами, с расширенными от боли глазами. И бедро — всё бедро было рассечено глубокой, ровной раной, будто кто-то полоснул ножом…

Он упал на колени рядом с ней, в грязь, не чувствуя, как вода пропитывает брюки. Девочка смотрела на него — глаза у неё были огромные, чёрные от боли, и в них уже начинало мутиться сознание.

— Тише, тише, — забормотал Мартин, сам не понимая, что говорит. — Сейчас... сейчас...

Он подхватил её на руки — она оказалась лёгкой, как птица, как пучок сухой травы, — и побежал.

Куда? К конторе. Там Герберт. Там телефон. Там должна быть аптечка.

Мартин запнулся о камень, едва не упал, удержался чудом и побежал дальше. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть, только бы успеть...»

Девчонка затихла, только голова её моталась из стороны в сторону в такт бегу. Грязь хлюпала под ногами, девочка на руках становилась всё тяжелее, и кровь — её кровь — заливала ему рубашку, тёплая, липкая, живая. Девочка уже не кричала. Только дышала — часто, мелко, и этот звук был страшнее любого крика.

В конторе никого не было. Пустые столы, закрытые ставни, тишина. Мартин пробежал через комнату, оставляя на полу кровавые следы, выскочил с другой стороны.

— Да что же это происходит, чёрт возьми?! — крикнул он в пустоту, но никто не ответил.

Девчонка открыла глаза — мутные, уже почти невидящие — и снова закрыла.

— Нет, нет, нет, — забормотал Мартин. — Только не это.

— Айвар! — заорал Мартин, врываясь в прохладный полумрак бара. — Айвар, помогай!

Айвар выскочил из-за стойки, едва Мартин переступил порог. Увидел девушку, кровь, побелевшие губы — и всплеснул руками.

Старый сундар выскочил из-за стойки, увидел девочку у Мартина на руках, увидел кровь — и всплеснул руками. Лицо его стало серым.

— Святая Луна... Эльга...

— Бинты есть? Жгуты? — Мартин почти кричал. — Где Сильвия? Где Герберт? Где вообще все?!

Айвар смотрел на него, и в глазах старика была такая же беспомощность, как у той девочки.

— Больничка, — выдавил он наконец. — Там... там есть кое-что... Но Сильвии нет. Она на той стороне острова, там ребёнок умирает...

— Чей ребёнок?! — закричал Мартин. — Здесь ребёнок умирает, здесь, сейчас, на моих руках!

Айвар только развёл руками.

Больничка оказалась такой же бамбуковой хижиной, как и все остальные. Только чуть больше, и внутри стояли две койки да шкаф с пузырьками. Мартин уложил девочку на ближайшую, заметался по комнате в поисках хоть чего-нибудь — бинтов, жгутов, лекарств, открывая шкафчики, ящики, роняя какие-то склянки. Нашёл бинты — старые, пожелтевшие, но чистые. Нашёл какую-то мазь в жестяной банке. Нашёл йод.

Руки дрожали, но он заставил их работать. Промыл рану — глубокую, ровную, словно ножом полоснули. Обработал края йодом. Девочка даже не шелохнулась — только веки дрогнули. Потом тугая повязка, виток за витком, чтобы остановить кровь.

— Здесь зашивать надо, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Срочно.

Он оглянулся. Айвар стоял в дверях, бледный, как сама смерть.

— А эти... — он не договорил, только махнул рукой в сторону деревни.

Айвар понял.

— Они всегда так, господин, — сказал он тихо. — Мы привыкли.

Мартин выпрямился. Посмотрел на свои руки — красные по локоть. Посмотрел на девочку — бледную, почти прозрачную, с разметавшимися по подушке белыми волосами. На её лице застыло выражение, какое бывает у очень старых людей или у очень несчастных детей — покорность судьбе, которую не изменить.

— К этому нельзя привыкнуть, — сказал Мартин.

Айвар пожал плечами. Жест этот был страшнее любых слов.

— Посиди с ней, — приказал Мартин. — Я позвоню Навсикае. Пусть бежит сюда.

А в ушах его всё ещё звучал крик. Тонкий, нечеловеческий, навсегда врезавшийся в память. Крик, которым кричит сама боль, сама несправедливость, сама жестокость этого мира.

Где за опоздание на работу можно получить кнутом по ноге так, что кость видно.

Где четырнадцатилетняя девочка умирает в грязи, потому что кому-то не понравилось, что она замешкалась.

И где он, Мартин Эйлерт, учитель латыни из Зильбертфельса, оказался хозяином всего этого.

Навсикая прибежала через восемь минут — запыхавшаяся, с мокрыми от пота волосами, в простом домашнем платье, которое она даже не успела переменить. Она влетела в больничку, увидела девочку на койке, Мартина с окровавленными руками, Айвара, застывшего в углу, — и сразу всё поняла.

Мартин кивнул на дверь.

— Выйдите оба, — сказала она тихо, но таким тоном, что спорить было невозможно.

Мартин открыл рот, чтобы возразить, но она только покачала головой:

— Я справлюсь.

Они вышли.

Мартин стоял под навесом, смотрел, как редкие капли падают с пальмовых листьев, и пытался унять дрожь в руках. Айвар примостился рядом на корточках, курил какую-то вонючую самокрутку и молчал. Мартин смотрел на свои руки — они были в крови девочки, которую он даже не знал по имени.

— Эльга, — тихо сказал Айвар, будто прочитав его мысли. — Её зовут Эльга.

Мартин повернулся к нему.

— Ты её знаешь?

— Всех знаю, — старый сундар пожал плечами. — Мать её умерла, когда она маленькая была. Отец... тоже умер. В позапрошлую засуху. Сирота. Живёт у тётки, но та вечно на плантациях, с утра до ночи. А Эльга... она тихая, работящая. Никогда не жаловалась.

Он замолчал, затянулся, выпустил дым.

— Я отправил Аристарха за Гербертом. Лишь бы по дороге не натворил чего… Аристарх мой на неё заглядывается, — добавил будто невзначай. — Говорит: «Подрастёт маленько — женюсь на Эльге». Я смеюсь, конечно, мал ещё, пятнадцать лет — какой жених? А он серьёзно.

Эльга лежала на койке, укрытая чистым холщовым одеялом. На ней было другое платье — светлое, с вышивкой по вороту, видимо, из запасов Айвара. Нога была туго перебинтована, кровь больше не сочилась. Девочка дышала ровно, но слишком часто, и щёки её горели нездоровым румянцем.

— Жар, — сказала Навсикая. — Начинается.

Мартин опустился на корточки рядом, посмотрел в лицо девочки. Осунувшееся, бледное, с синевой под глазами. Совсем ребёнок. В Зильбертфельсе такие в восьмом классе учатся, латынь спрягают, влюбляются в мальчиков из параллельного, мечтают о каникулах.

А эта...

— Где же Сильвия? — выдохнул он.

Сильвия появилась на тропинке, когда солнце уже клонилось к закату. Она шла медленно, опираясь на палку, и лицо её было серым, как пепел.

Мартин увидел её издалека — женщина со светлыми, чуть тронутыми сединой волосами, в простом ситцевом платье, с холщовой сумкой через плечо. Она шла медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ей с трудом, и когда подошла ближе, Мартин увидел её лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами и какой-то обречённой складкой у губ.

— Не успела, — сказала она, останавливаясь у порога. — В Глубокой балке. Это на западном берегу, — добавила она, заметив вопрос в глазах Мартина. — Туда верхом два часа. Я выехала, как только староста позвонил, но...

— А почему его не привезли сюда?

Сильвия усмехнулась — горько, безрадостно:

— У них нет лошади. У старосты есть, но он... не счёл нужным. Сказал, что «мальчик и так не жилец».

Мартин сжал кулаки.

— И часто так бывает?

Сильвия посмотрела на него. В глазах её была такая усталость, что Мартину стало не по себе.

— Часто, господин Мартин. Очень часто.

Она остановилась у входа в больничку, перевела дух и махнула рукой — обречённо, безнадёжно.

Мартин хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Сильвия уже вошла внутрь. Подошла к койке, где лежала Эльга, посмотрела на неё, потом на Навсикаю, которая всё ещё сидела рядом, держа девочку за руку.

— Молодец, — сказала Сильвия коротко. — Всё правильно сделала. Когда это случилось?

Мартин рассказал. Коротко, сухо, стараясь не срываться на крик.

Сильвия слушала, не перебивая. Потом осторожно сняла повязку, осмотрела рану. Лицо её стало ещё более усталым.

— В сознание не приходила? — спросила она.

— Нет, — ответила Навсикая.

— Болевой шок, — кивнула Сильвия. — И потеря крови. Хорошо хоть вы успели перевязать. Я сейчас зашью. Как смогу.

Она раскрыла свою сумку, достала иглу, какие-то пузырьки. Руки её двигались медленно, но уверенно — руки человека, привыкшего работать в самых безнадёжных условиях.

— Но антибиотики нужны, — добавила она, не оборачиваясь. — Обязательно. Иначе — заражение крови, и тогда...

Она не договорила, но все и так поняли.

— Где их взять? — спросил Мартин.

— В Порт-Эрангеле. В аптеке. — Сильвия на секунду отвлеклась от работы, посмотрела на него. — Заказать надо, и кто-то попутно завезёт. Чем быстрее, тем лучше. Сегодня-завтра.

Мартин почувствовал, как внутри всё сжимается. Сегодня-завтра. А как? На чём?

— Рауль, — вдруг сказала Навсикая. Она вскочила, глаза её загорелись. — Если он там, на Большой земле... Мы можем попросить его. У него баркас, он быстро обернётся.

— Но, — возразил Мартин. — Как мы его найдём?

— Если он уже в Порт-Эрангеле, я могу вызвать его через портовую станцию.

Мартин смотрел на неё и чувствовал, как внутри, сквозь всю боль и ужас этого дня, пробивается тонкий луч надежды.

— Делай, — сказал он. — Сейчас же беги к рации. А я... я тут побуду.

Навсикая кивнула и выбежала, даже не попрощавшись.

Сильвия молча зашивала рану. Мартин стоял в углу и смотрел, как её пальцы, коричневые от йода и времени, делают своё дело — ровно, аккуратно, будто не в бамбуковой хижине, а в лучшей операционной Аурелии.

— Сколько таких? — спросил он тихо.

— Чего?

— Детей. Которых вы не успеваете спасти.

Сильвия помолчала. Потом ответила, не поднимая глаз:

— Я не считаю. Если начну считать — сойду с ума.

Мартин кивнул. Ему вдруг стало страшно — не за себя, а за этот остров, за этих людей, за Навсикаю, которая сейчас бежит через всю деревню к рации, за мальчишку Аристарха, который готов убивать из-за любви, за эту девочку, которая лежит здесь с зашитой ногой и неизвестно — выживет ли.

Герберт пришёл через два часа. Мартин увидел его ещё издалека — управляющий спускался по тропинке со стороны плантаций, и лицо у него было такое, будто он сам только что пережил землетрясение.

— Господин Мартин... — начал он, подходя.

— Где вы были? — перебил Мартин. Голос его прозвучал жёстко, почти грубо, хотя он не хотел этого.

— На верхних террасах. Там вчера оползень сошёл, надо было посмотреть... Я не знал. Честное слово, не знал. Мне только сейчас сказали.