Марфа да Матвей. Книга вторая

— Ты доделала наряды, погляжу, — заметил Матвей, отстраняясь. Провёл пальцем по вышитым рунам на вороте своей рубахи, что висела рядом.

— Защитные, — пояснила Марфа, вставая рядом. — От сглазу и проклятий. Вот это — Алатырь, знак начала начал, крепости духа и рода. Он оберегает от любой скверны, что идёт извне, и не даёт врагу подступиться. А вот это, рядом, — Чур, — она показала на перевёрнутую руну, похожую на забор. — Он бережёт границы: дома, души, тела. Не пускает лихого человека через порог и не даёт помыслам чужим в тебя войти. Тут ещё Доля — знак удачи и пути. Чтобы ты всегда находил дорогу домой, даже если лес решит запутать твои следы.

Матвей слушал внимательно, кивая. Он не очень верил в магию рун, но верил Марфе. А раз она верила — значит, всё правильно.

— А про себя не забыла? — спросил он с прищуром, кивая на её сарафан.

— Ну что ты, — отмахнулась Марфа, но в голосе её послышалась лёгкая виноватость. — Конечно, забыла.

— Я так и думал, — усмехнулся Матвей, но настаивать не стал.

— Давай садись за стол, сейчас подам. Позавтракаешь.

Он сел на лавку, сложив руки перед собой, терпеливо, как учили родители. Марфа достала из печи чугунок с кашей, отрезала ломоть свежего хлеба, поставила на стол миску с мочёной брусникой и кружку топлёного молока.

— Приятного аппетита, — сказала она, садясь напротив.

— Спасибо, — ответил Матвей и, не дожидаясь повторения, запустил ложку в кашу.

Несколько минут они ели молча, и в этой тишине было уютно, по-домашнему. За окном разгорался новый день, и, казалось, даже птицы пели громче, приветствуя наступающее Новолетие.

— Как прошла ночь, Марф? — спросил он, отодвигая пустую тарелку. — Ты выглядишь уставшей.

Она явно заволновалась. Глаза забегали, руки, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули. Марфа потупила взгляд, теребя край рушника.

— Снова этот сон, Матвей, — тихо сказала она. — Но такой явный, как наяву. Я не могу понять, что это, братец. После тех событий на болоте Навь не отпускает меня. Постоянные видения, сны — будто мне хотят что-то показать, сказать. А я не понимаю что.

— Может, мама? — заметил Матвей, не спрашивая, а утверждая. — Она пытается до тебя достучаться.

— Я не знаю, — Марфа покачала головой. — Я не могу с ней связаться. Я ищу способ, перебираю книги, пробую заговоры, руны — но не получается. Агафья говорит, я ещё слаба в знаниях. А знания эти редки и чуть ли не запретны.

Она вздохнула, накрывая ладонь брата своей.

— Но я буду пробовать. И обязательно научусь. Матвей, я знаю, что это не просто так! — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде была такая смесь надежды и отчаяния, что Матвей невольно сжал её руку в ответ. — Я же не схожу с ума?

— Нет, — твёрдо ответил он. — Ты не сумасшедшая. Ты — Веденская. А Веденские всегда видели то, что другие не видят. Отец тоже. Помнишь, он рассказывал про камни, которые шепчут? Все смеялись, а он оказался прав.

— Агафья говорит: «Не торопись, всему своё время», — грустно усмехнулась Марфа. — Но я боюсь, что это время не наступит никогда. Или наступит, но будет слишком поздно.

Матвей встал, обошёл стол, сел рядом. Обнял сестру за плечи.

— Тогда мы сами сделаем так, чтобы оно наступило. Вместе. Как всегда. Матвей кивнул, потом отодвинул пустую миску и откинулся на лавку, сложив руки на груди.

— У меня тоже есть новости для тебя, — сказал он негромко.

Марфа подняла брови.

— Сегодня в лесу я убил волколака, — продолжил Матвей, глядя прямо на сестру. — Не смотри так, я цел. Он мне ничего не сделал.

Она перевела дух, но глаза остались тревожными.

— Но это уже второй за последние пару месяцев.

— Второй? — Марфа вздрогнула, положила ложку.

— Второй, — подтвердил брат. — Первый я взял у Заречья месяц назад. А этот этот шёл в сторону Ольховки. Не крался, не прятался — просто шёл, как будто его вели.

Марфа хотела что-то сказать, но Матвей поднялся из-за стола и жестом поманил её за собой.

— Пойдём наверх. Там посмотрим.

Матвей поднялся первым, перешагивая через скрипучую ступеньку. Марфа — за ним, придерживая подол.

Третий этаж — их рабочий кабинет, убежище и смотровая башня одновременно. Здесь было тесновато, но уютно. Низкий потолок с балками, под которыми висели связки сушёных трав и пучки перьев. Узкое окно на восточной стене, пропускавшее ровно столько света, чтобы можно было разглядеть карты, но не ослепнуть. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, весь исцарапанный, залитый чернилами и воском. На столе в беспорядке лежали отцовские дневники в кожаных переплётах, берестяные грамоты с пометками на полях, пожелтевшие карты, исчёрканные стрелками и значками. В углу, на самодельной подставке, покоился потрёпанный атлас, который Семён привёз из своей первой поездки в Новгород.

По стенам — полки с книгами, в основном старыми, с выцветшими обложками, многие на непонятном языке, с рисунками, похожими на заклинания. Тут же, на гвоздике, висела Марфина вышивка — оберег, изображающий Мировое Древо, с корнями уходящее в Навь и кроной, касающейся Прави.

Пахло здесь пылью, чернилами, сушёной мятой и чем-то ещё — древностью, временем, тайнами, которые так и не удалось разгадать.

Матвей подошёл к столу, развернул одну из карт — самую подробную, с нанесёнными их собственноручными пометками. Марфа встала рядом, опершись руками о столешницу.

— Вот смотри, — Матвей ткнул пальцем в юго-западную часть, где была отмечена деревня Заречье. — Первый здесь. Месяц назад.

Палец переместился на северо-восток, в сторону лесного массива, что примыкал к их собственным угодьям.

— Второй — сегодня. Здесь. Видишь?

Марфа вгляделась в карту. Расстояние между двумя точками было приличным, но оба случая происходили не на отшибе, а вблизи людских поселений.

— Уже совсем близко к нам, — заметила она тихо, и в голосе её прозвучало не удивление, а скорее подтверждение собственных страхов.

— Мы закрыли грань, — подытожил Матвей, убирая руку и скрещивая руки на груди. — Но они откуда-то лезут. Это уже не случайность.

Марфа задумчиво провела пальцем по карте, соединяя две точки воображаемой линией.

— А может, это всё как-то связано? — предположила она, поднимая глаза на брата. — Мои сны и появление нечисти?

Матвей помолчал, переваривая. Потом кивнул:

— Может. И если так, то нас ждёт что-то похуже, чем просто волколаки на опушке.

Матвей помолчал немного, глядя в окно, где за стеклом уже вовсю сияло солнце, заливая деревню золотым светом. Потом вздохнул и, словно собираясь с мыслями, произнёс:

— Но мы должны придерживаться нашего плана. Мы должны найти отца, несмотря ни на что.

Марфа подняла голову, внимательно слушая.

— После праздника мы отправимся в Новгород. В княжескую библиотеку, — продолжил Матвей. — Записи в дневниках отца ведут туда. А там мы узнаем, что есть Китеж-град и, возможно, найдём отца.

— А если нет? — тихо спросила Марфа, и в голосе её прозвучала та самая неуверенность, которую она так старалась скрывать.

— Этого не может быть, — твёрдо ответил Матвей. — В столичной библиотеке тысячи книг. Это знания, накопленные поколениями до нас. Да, придётся посидеть и почитать, перебрать кучу информации, но я знаю — это будет стоить того. Не зря же отец отправился туда из Белого Бора. Он точно знал, куда идти. Так что не сомневайся — это правильный путь.

Он шагнул к сестре и обнял её — крепко, по-родственному, чувствуя, как она расслабляется в его руках.

— Да, ты прав, — прошептала Марфа, уткнувшись ему в плечо. — Ты прав.

Она помолчала, потом отстранилась, вытерла непрошеную слезу.

— Скоро начнётся собрание. Ты пойдёшь?

Матвей посмотрел на окно, где уже собирались люди, потом на сестру.

— Нет, я отдохну дома, — ответила Марфа. — Мне нужно ещё дневник полистать, да и травы разобрать. Устала я что-то.

— Как знаешь, — кивнул Матвей. — Я тогда к Кузьме заскочу, потом на площадь.

Он спустился вниз. В пристройке было тихо, только лучи солнца играли на занавесках, да за стеной слышались голоса — деревня готовилась к празднику. Матвей подошёл к ведру с водой, зачерпнул ковшом, выпил залпом, утирая рот рукавом. Потом поправил рубаху, повесил лук на плечо и вышел за дверь.

Солнце ударило в глаза, и он прищурился, привыкая. На улице уже кипела жизнь: бабы с корзинами бежали к колодцу, мужики тащили доски для скамеек, дети носились с петушиными перьями в руках, распевая незамысловатые песенки.

Матвей огляделся. Вон сосед Игнат чинит забор, вон бабка Ульяна несёт пироги, вот дед Фёдор, опираясь на посох, направляется к площади, где уже собирается народ. Жизнь шла своим чередом, и от этого обыденного, привычного круговорота становилось легче.

«Всё будет хорошо, — подумал Матвей, выходя на дорогу. — Должно быть хорошо». И зашагал к кузнице, где его уже, наверное, заждался старый Кузьма.

Ольховка была всё такой же маленькой и уютной деревней, какой помнил её Матвей с детства. Те же избы, крытые почерневшей от времени дранкой, те же узкие улочки, где ещё пахло свежескошенной травой и парным молоком. Но что-то изменилось. И не только в душах жителей.

Теперь между домами и тропами, на перекрёстках и у развилок, стояли небольшие деревянные идолы — грубо вытесанные из стволов молодых берёз, с глазами-угольками и ртами, навсегда раскрытыми в беззвучном крике. Их было немного, но они смотрели на проходящих, и от этого взгляда даже днём становилось не по себе. На домах и дверях, на воротах и даже на колодезных срубах были начертаны защитные руны — одни мелом, другие вырезаны ножом, третьи — нарисованы охрой и кровью. Самые простые — от пожара и от лихого человека. Посложнее — от нечисти и от дурного глаза. Самые искусные, Марфиной работы, — от навьих. Частокол, когда-то служивший лишь границей между Ольховкой и лесом, стоял теперь чаще и выше, с заострёнными кольями, и каждое утро мужики проверяли, не подкопал ли кто под ним. Не волк ли, не медведь. Не кто пострашнее.

Матвей шёл по главной улочке, оглядывая дома. Руны на воротах выцвели — дожди смыли, солнце выжгло. «Надо бы обновить, — подумал он мельком. — Марфа скажет, какие, а я заодно крыльцо подправлю».

— Эй, Матвей!

Он обернулся. Из-за плетня, опираясь на клюку, выглядывал Ерёма, старый сосед, с которым они когда-то ходили на медведя.

— Куда спешишь, не поможешь мужику? — голос у него был хриплый, но бодрый.

— Спешу в кузницу, а что случилось? — Матвей приостановился.

— Да вот, — Ерёма махнул рукой в сторону сарая. — Вилы да коса после сезона поломались. Сам делал, да не доделал. Может, ты подсобишь?

— Помогу, коль такое дело, — кивнул Матвей. — Заноси в кузницу на днях. Починю.

— Спасибо, милый человек! — крикнул вслед Ерёма, но Матвей уже зашагал дальше, ловко перепрыгивая через лужи.

Кузница показалась из-за поворота. Чёрная, прокопчённая, с высокой трубой, из которой вился тонкий, едва заметный дымок. У входа, на обрубке берёзы, сидел Кузьма и, прищурившись, смотрел на приближающегося парня.

— Здорово, дядь Кузьма, — Матвей кивнул, подходя ближе.

Кузнец молча кивнул в ответ, сплюнул сквозь зубы и, опираясь на колено, поднялся.

Они вошли в кузницу. Внутри было темно, жарко и пахло металлом, углём и потом. Горн не горел, но ещё хранил тепло, и Матвей сразу ощутил этот тяжелый, уютный, давно знакомый воздух — воздух, в котором ковалось железо и ковались судьбы.

— Каковы итоги года, дядь Кузьма? — спросил Матвей, присаживаясь на верстак.

Кузьма подошёл к наковальне, провёл рукой по холодной стали, будто проверяя, не заржавела ли за ночь. Потом ответил, не оборачиваясь:

— С металлом туговато, конечно. Но в целом — справимся. Запасы ещё есть, да и соседи помогают, кто чем может. Ерёма вон старые подковы принёс на переплавку. Бабы — чугунки битые. Руды, конечно, маловато, но на первое время хватит.

Он повернулся, опёрся спиной о наковальню.

— А нужно бы закупиться в соседних деревнях, на базарах. Там и железо, и медь, и уголь. Только вот ездить теперь некому. Мужики все при деле, а молодёжь... — он махнул рукой, не договорив.

Повисла пауза. Матвей понимал, кого он имеет в виду, но решил спросить прямо:

— Кстати, есть ли весточки от Артёма?

Кузьма нахмурился, и лицо его, и без того суровое, стало почти каменным.

— Нет, — ответил сухо. Отвернулся, принялся перебирать инструменты, лежащие на верстаке.

— Молодая, горячая голова, — продолжил он после долгого молчания, и в голосе его послышалось не осуждение, а скорее горечь. — Подавай ему приключений после ваших походов. Что дома не сиделось? Этому и кузня не нужна, и деревня не мила. Уехал, не простившись толком. Ну, надеюсь, объявится скоро. Приедет, одумается. Сын есть сын.

— Надеюсь, так и будет, — ответил Матвей. — Он в обиду себя не даст, не переживайте.

Кузнец только рукой махнул.

— Я вот тут заметил, — сменил тему Матвей, — руны бы обновить на домах надо. Дожди их смыли, солнце выжгло. Думаю, железные выковать и прибить к дверям, чтоб наверняка.

Кузьма одобрительно хмыкнул.

— Хорошее дело. Руны из железа — они и прочнее, и надёжнее. Марфа скажет, какие именно, я и выкую. Время ещё есть.

Он посмотрел на окно, за которым уже ясно слышались голоса.

— Пойдём, собрание начинается. Негоже опаздывать.

Матвей поднялся, поправил лук за спиной, и они вышли из кузницы. Солнце уже поднялось высоко, заливая улицы тёплым, золотым светом. Люди стекались к главной площади, и в воздухе пахло свежим хлебом, мёдом и волнением — тем особым, предпраздничным волнением, которое бывает только в такие дни.

Кузьма шёл впереди, хмурый и сосредоточенный. Матвей — чуть поодаль, поглядывая по сторонам. И где-то там, в толпе, уже ждали их — соседи, друзья, те, кто вместе с ними пережил прошлое лето. Те, кто надеялся, что всё будет хорошо.

Площадь постепенно заполнялась народом. Люди негромко переговаривались, обменивались новостями, поглядывали на помост, где уже стоял дед Фёдор. Старик заметно сдал за этот год. Когда-то прямой, как сосна, теперь он опирался на посох, и рука его, державшая его, заметно дрожала. Нога, повреждённая в ту страшную ночь, когда он стал волколаком, волочилась, и каждый шаг давался ему с трудом. Но глаза — живые, цепкие — всё так же смотрели на мир, ничего не упуская.

Лицо его осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но когда он поднялся на помост и оглядел собравшихся, в его взгляде прочлась былая твёрдость.

— Люди добрые, — начал он, и голос его, хоть и надтреснутый, разнёсся по всей площади. — Собрались мы сегодня не пир горой, не песни петь, а память почтить.

Старик перевёл дух.

— Лето прошлое было тяжелым. Вы все помните. Дубровка — он замолчал, сжав губы. — Дубровка горела. Люди там гибли, дети, старики. И не от врага видимого — от тьмы, что из лесу пришла.

В толпе кто-то вздохнул, кто- то зашептал.

— Нас боги миловали, — продолжил Фёдор. — Ольховку обошло стороной, по сравнению с ними. Но мы помним каждого погибшего. Каждого пропавшего. Каждого, кто не вернулся домой. Их души теперь с нами. И пока мы помним — они живы.

Он опустил голову, помолчал несколько мгновений.

— Урожай в этом году небогатый, — признал он. — Закрома не ломятся, но и пустыми их не назвать. Хлеб есть, крупа есть, скотина жива. Зиму переживём. А там, даст Род, и лучше будет.

Поднял голову, оглядел толпу.

— Всё. Сказал, что хотел. Расходитесь, готовьтесь к вечеру. Нынче мы будем гасить старый огонь и зажигать новый. В этом году это будет особенно символично. Пусть всё плохое уйдёт вместе с дымом, а хорошее — останется.

Он опёрся на посох и, тяжело ступая, спустился с помоста. Народ зашумел, начал расходиться по домам. Кто-то кивал, кто-то вздыхал, но никто не возражал. После Фёдора никто больше не взял слова — и так всё было ясно.

Матвей стоял в толпе, глядя на старика, и думал о том, как быстро летит время. Ещё вчера этот человек рубил дрова и ходил на медведя с рогатиной, а сегодня едва переставляет ноги. Чары волколака, что едва не погубили его, оставили свой след — не только на теле, но и на душе.

— Пойдём, — сказал Кузьма, тронув его за плечо. — Дела есть.

Матвей кивнул и, бросив последний взгляд на помост, направился вслед за кузнецом. Площадь пустела, люди расходились по домам, и в воздухе пахло приближающимся вечером — тем особенным, предпраздничным вечером, когда старый огонь должен был погаснуть, уступив место новому. Символично. Очень символично.

Над Ольховкой начинало темнеть. За столом в Агафьиной избе Марфа вглядывалась в пламя свечи. В комнате было тихо — лишь потрескивал фитиль, да за стеной, в сенях, шуршали сухие травы, развешанные для просушки. Свеча была не простой, а восковой, с добавлением полыни, зверобоя и ещё каких-то кореньев, названия которых Марфа не запомнила. Агафья сказала, они помогут открыть грань между мирами — хоть ненадолго, хоть на мгновение.

— У-у-уф! Ничего не выходит, бабушка! — вдруг выкрикнула Марфа, отодвигаясь от стола. — Я не вижу, не понимаю почему!

Агафья, сидевшая в углу на лавке, даже не вздрогнула. Она спокойно перебирала пучки сушёной мяты, отделяя листья от стеблей.

— Терпения, внучка, — сказала она ровно. — Выдохни и попробуй ещё раз. Это не придёт сразу. Покой в душе и в голове, слейся с пламенем, подружись с ним. Проси его показать. Повторяй слова в голове, не вслух. Мысли громкие — они спугнут видение.

Марфа закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом ещё один. Почувствовала, как воздух наполняет лёгкие, как теплеют кончики пальцев, как тело тяжелеет, успокаивается. Открыла глаза — и снова уставилась на пламя.

Свеча горела ровно, почти неподвижно. Жёлтый огонь с синеватым основанием, казалось, жил своей жизнью. Марфа смотрела на него, не мигая, и постепенно мир вокруг начал расплываться. Исчезли стены, исчез стол, исчезла даже Агафья — остались только пламя и она.

Она слилась с огнём — стала им, дышала им, чувствовала, как он трепещет от каждого её вздоха. И тогда, в глубине, за тонкой завесой света, начали проступать очертания.

Марфа вглядывалась в пламя не долго, мгновение и всё исчезло.

— Нет, не выходит. Прошептала она.

— Получится, сказала Агафья. Нужно пробовать, это сильная магия, пробуй ещё.

Она встала и пошла в сторону чулана, достала от туда шкатулку поставила на стол перед Марфой.

— Возьми и пытайся сново и сново, упорство вознаграждается дитя. Она вернулась к своему занятию.

Марфа медленно открыла шкатулку. Деревянные петли жалобно скрипнули, и крышка, обитая потемневшим бархатом, откинулась назад.

Внутри, на выцветшей шёлковой подушке, лежала свеча. Но такой Марфа не видела никогда. Она была не жёлтой и не белой, как обычные свечи, а зелёной — густого, болотного оттенка, с тёмными, почти чёрными вкраплениями, похожими на замёрзшую смолу или застывшую кровь. Поверхность её была неровной, будто кто-то лепил её вручную, не заботясь о красоте, и на боку, чуть выше середины, виднелась глубокая вмятина — след от чьих-то пальцев, давно, очень давно застывший. Фитиль был не из обычной пакли, а из тонких, сплетённых в косичку волокон, которые пахли странно — мёдом, полынью и ещё чем-то древним, неуловимым, отчего у Марфы закружилась голова. Свеча была подпалена — воск плавился неровно, образуя причудливые наплывы, словно ею уже пользовались, и не раз.

Марфа заворожённо смотрела на неё, не решаясь прикоснуться. Что-то в этой свече было не так — она казалась одновременно и прекрасной, и пугающей, как старый лес в сумерках, когда тени начинают жить своей жизнью.

Пока Марфа разглядывала, Агафья, не поворачиваясь, заговорила:

— Это дитя — свеча детей леса. Очень сильная волшебная вещь, и очень древняя. Таких по миру уже и не сыскать. Одни говорят, её создали первые волхвы, ещё до рождения человеческого рода. Другие — что она упала с неба вместе с упавшей звездой и пропиталась силой земной, небесной и подземной. Третьи — что её слепила сама Мать Сыра Земля из своей крови и слёз своих дочерей.

Агафья отложила травы, повернулась к Марфе.

— Но суть не в том, как она появилась, — продолжила она. — А в том, что она может. Эта свеча соединяет миры. Не навсегда, лишь на миг. Но этого достаточно, чтобы увидеть того, кто за гранью. Услышать его. А иногда — даже коснуться.

Марфа подняла глаза на Агафью.

— Вы пользовались ею?

Старуха усмехнулась — невесело, одними уголками губ.

— Давно. Очень давно. Когда пыталась понять, куда уходят те, кого мы теряем. И что им там нужно.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

— Увидела. Но не скажу — что. Потому что каждый должен увидеть своё. Зажгай её Марфа, когда захочешь услышать мёртвых. И не бойся. Она не причинит тебе вреда.

Марфа крутила свечу в руках, не решаясь её зажечь. Зеленоватое пламя, которого ещё не было, уже мерещилось ей, и от этого в груди разливалось странное, щемящее чувство — то ли страх, то ли предвкушение.

— Дети леса... — прошептала она, вглядываясь в тёмные прожилки на воске. — Ты не рассказывала про детей леса. Это кто?

Агафья, уже поднявшись с лавки и собиравшаяся выходить, остановилась на мгновение.

— Это те, кто служит Матери Сырой Земле, — ответила она, и в голосе её прозвучала необычная, почтительная мягкость. — Их ещё называют волхвами. Про них мало известно, они жили в лесах, отстранённо от людей. Даже я толком ничего про них не знаю. Только то, что они умеют говорить с землёй, слышать её дыхание, понимать язык трав и корней.

Она помолчала, глядя куда-то в угол, где тени сгущались в причудливые узоры.

— Говорят, они могут исцелять и предсказывать, насылать сны и отводить беду. Но это всё — слухи, легенды. Кто знает, что в них правда.

Агафья перевела взгляд на Марфу, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ласковое.

— Пойдём, Марфушка, — сказала она, протягивая руку. — Нам пора погасить старый огонь и шагнуть в новое лето. И в новые возможности.

Она улыбнулась — светло, по-доброму, и эта улыбка разогнала сумрак в избе.

— А свечу... — добавила она уже у порога, — не торопись зажигать. Пусть она полежит. Сама подскажет, когда придёт время.

Марфа бережно завернула свечу в чистую холстину, убрала в шкатулку. Потом она поправила сарафан, отряхнула колени и шагнула вслед за старухой. За порогом, на крыльце, их уже ждал вечер. Сумерки сгущались, звёзды ещё не зажглись, но над лесом уже поднималась луна — тонкая, острая, как лезвие косы.

— Смотри, — Агафья указала посохом в небо. — Молодая луна. Добрый знак.

Внизу, на площади, уже собирались люди. Огни в домах гасли один за другим — последние минуты старого года, последние минуты старой жизни.

— Идём, — позвала Агафья, и они, взявшись за руки, спустились с крыльца.

Площадь в центре Ольховки была вымощена плоским камнем, почерневшим от времени и бесчисленных костров. Посредине возвышался старый каменный очаг — ровесник деревни, помнивший ещё прадедов. Сейчас он был пуст и холоден, только мелкий пепел шевелился на дне, подгоняемый ветром.

Народ стоял плотно, плечо к плечу. Кто-то держал зажжённую лучину, кто-то — пустые руки, сложенные на груди. Лица у всех были серьёзные, даже суровые. Взгляды устремлены в одну точку — на деревянный помост, где возвышался дед Фёдор.

Это были не просто люди, собравшиеся на ритуал. Это была община, пережившая год страха и потерь. Год, когда волколаки выли под окнами, когда в лесу пропадали люди, когда Дубровка, соседняя деревня, сгорела дотла. Год, когда каждый вечер мог стать последним.

И вот теперь, когда последние дни старого лета угасали, они стояли здесь, чтобы оставить позади все ужасы, все страхи, всю боль. Чтобы с надеждой, с верой в светлое и хорошее, шагнуть в новое лето.

Дед Фёдор медленно поднялся на помост. В руках его была глиняная плошка, почерневшая от копоти. Внутри, на слое золы, лежал небольшой уголёк. Он еле теплился, отбрасывая бледный, красноватый свет на морщинистое лицо старика.

— Люди добрые, — начал он, и голос его, хотя и слабый, разнёсся над площадью. — Старое лето уходит. Уходят с ним и наши печали, и наши страхи, и наша боль. Оставим их здесь, в старом огне.

Он наклонил плошку, и уголёк, мигнув в последний раз, упал в ведро с водой. Послышалось тихое шипение, и над площадью поднялся тонкий, едва заметный дымок.

В толпе послышались вздохи и шептания. Кто-то положа руку на сердце говорил с богами, кто-то просто опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.

Матвей взял за руку Марфу. На её лице читалось волнение — не страх, не тревога, а то особенное, щемящее чувство, которое бывает, когда провожаешь что-то важное, зная, что оно не вернётся. Он крепко сжал её пальцы.

— Теперь всё будет хорошо, — прошептал он.