Реестр вычеркнутых
Шла одна. Прасковья дома, у плиты, с Лидией. Арина в лавке. Зола, против обыкновения, у двери не стала, а села у окна, мордой к улице, как будто отслеживала уход хозяйки и собиралась отслеживать возвращение.
Аптека Соломии Андреевны Скородумовой стояла на Большой Поленовской, в двух кварталах от дома Стожарских. Каменный нижний этаж, деревянный верх с резной верандой, синяя вывеска с белой надписью «Аптека С. А. Скородумовой» - всё то же, что в прошлом ноябре, когда Марина зашла сюда впервые. Над дверью висел колокольчик. Колокольчик звякнул, когда Марина вошла. Соломия подняла голову от прилавка, увидела, отложила пузырёк, который держала в руках, кивнула.
- Марина Сергеевна.
- Здравствуйте, Соломия.
- Проходите. К вам можно я закроюсь на четверть часа? У меня в эти дни редкий клиент, а кому надо - постучатся.
- Закройтесь.
Соломия повернула в двери ключ, повесила на стекло табличку «Перерыв до двенадцати тридцати», увлекла Марину за прилавок в маленькую заднюю комнату, где у неё стоял диван, узкий столик и пять-шесть полок со сборами для своих, не для покупателей. Сели. Соломия налила в две глиняные кружки воду из самовара. Чая не предложила - в её доме чай был для тех, кто пришёл не по делу.
- Я к вам по делу, - сказала Марина.
- Я поняла. По выезду в Светлогорск.
- По выезду.
- Сколько вам нужно.
Соломия не любила долгих подходов. С ней разговор всегда шёл коротко, по делу, и за её сухостью у Марины с первого месяца стояло понимание, что от Соломии слово «нет» услышишь быстрее, чем долгие объяснения, а слово «да» услышишь так же быстро, и обсуждать его потом не нужно.
- Сорок рублей. Если можно, до конца апреля. С возвратом по записи. Я могу под три процента в месяц или под половину дохода с аптечной полки за апрель, как вам удобнее.
- Под три процента в месяц. Я процентами беру со всех, с кого вообще беру. С вас не возьму больше и не возьму меньше, иначе у меня нарушится привычка к ровности. Сорок дам сегодня. Возврат к концу апреля, не позже первого мая. По расписке. Расписка обычная, моя бланочная, я её сейчас принесу.
- Хорошо.
Соломия вышла в торговый зал, через минуту вернулась с печатным бланком расписки на четверть листа писчей бумаги, со своими реквизитами в шапке. Положила перед Мариной. Чернила и перо у неё на столике лежали постоянно, заточенные.
- Заполняйте. Я вам тем временем отсчитаю.
Марина заполнила: «Получила от Соломии Андреевны Скородумовой сорок рублей под три процента в месяц на срок до первого мая тысяча девятьсот шестого года. Возврат основной суммы и процентов в этом доме лично. Студёный Брод, двадцатое января тысяча девятьсот шестого года. М. С. Стожарская». Подписала, поставила число. Соломия в это время отсчитала восемь пятирублёвок, проверила каждую на свет, сложила в пачку, перевязала тонкой ниткой и положила перед Мариной.
- Сорок.
- Спасибо.
- Не благодарите. Это работа. Я ещё хочу одно сказать, не как заимодавица, а как соседка.
- Слушаю.
Соломия села напротив, сложила руки на коленях.
- В аптеку вчера приходила женщина, не моя постоянная. Спрашивала про вас. Не открыто. Сначала про притирания, потом про сборы, потом сама собой свернула разговор на то, что в городе есть приезжая травница, которая, говорят, ведёт записи и не ошибается. Просила меня рассказать, где вы живёте и как у вас принимают. Я ей ответила, что в нашем городе нет такой травницы, есть Стожарские, которые держат лавку для своих, и в лавку записывают не всех. На большее не пошла.
- Кто была эта женщина.
- Я её прежде не видела. На вид лет сорок, гладкое лицо, обычный шёлковый платок поверх обычного шерстяного - так у нас в городе не носят, у нас или шёлк, или шерсть, не вместе. По выговору не местная. Не уездная. По одежде - не светлогорская, но и не из тех уездов, которые мне знакомы. Я бы сказала, она была одета как женщина, которая хочет, чтобы её приняли за местную, и старается для этого, но не до конца знает, как местные у нас в это время года носят платок.
- На имя представилась?
- Назвалась Пелагеей. Без фамилии. У меня в аптеке без фамилий - обычное дело, я не выспрашиваю. Но имя у неё прозвучало так, как звучат имена, под которыми не живут.
- Она у вас купила что-нибудь?
- Купила пузырёк лавандового масла за тридцать копеек и просила завернуть отдельно. Это самая обычная покупка, под неё в моей аптеке кто угодно может зайти и не остаться в памяти.
- Соломия.
- Что.
- Спасибо.
- Я вам это говорю не для тревоги. Я вам это говорю для понимания. В вашем городе вы за прошлый год стали заметнее, чем была я за пятнадцать лет работы. Это не упрёк, это наблюдение. Если на вас уже начинают присматриваться от посторонних, значит, ваш выезд в Светлогорск идёт не в одиночку. С вами поедут глаза, которые вы не звали.
- Я понимаю.
- Не понимаете, - сказала Соломия ровно, без обиды. - Поймёте через две недели. Тогда вспомните, что я сказала.
- Хорошо.
Они посидели ещё минуту. Соломия допила воду, поставила кружку.
- По вашему дому пока всё ровно?
- Ровно.
- Прасковья здорова?
- Здорова. Зимой у неё всегда лучше, чем летом.
- Передайте ей, что у меня для неё с прошлой недели лежит мешочек с двумя сухими шиповниками, я их везла из Холмецкой Слободы для своих, и ей причитается. Я сейчас положу в коробку.
- Передам.
Соломия отсчитала из жестяной банки в небольшой холщовый мешочек горсть тёмно-красных, ровных ягод, завязала, положила в аптечную коробку Марины. Марина встала. У двери остановилась.
- Соломия. Если та женщина придёт ещё раз - вы мне скажете?
- Скажу. И ещё одно. Если она придёт не одна, а с другой женщиной - запомните: со второй мне ничего общего иметь не надо. Я сразу пойму, что это уже не покупательницы. Я тогда не откроюсь.
- Хорошо.
- Идите. И не задерживайтесь на улице. Снег закончился, но мороз к вечеру обещают сильный.
Колокольчик звякнул второй раз, дверь закрылась за спиной. Марина пошла по Большой Поленовской в обратную сторону, но свернула не к дому, а налево, на Кузнечный переулок.
Кузница Кузьмы Игнатьича Лопатина стояла в начале переулка, последний дом перед тем, как переулок упирался в Полевую. У ворот в эту пору горело светло-красное пятно от горна, и из открытой створки наружу тянуло крепким сухим жаром с привкусом железа. У Кузьмы в это время дня обычно работали двое: сам он у наковальни и подмастерье Тимоха у мехов. Сегодня Тимоха стоял у входа в нагольной куртке, что-то перебирая в углу.
- Здравствуйте, Тимоха. Кузьма Игнатьич у себя?
- У себя. Сейчас Марина Сергеевна, я доложу.
Через минуту Кузьма вышел из глубины кузницы. Высокий, плечистый, с обожжёнными пальцами и сильной короткой бородой пополам с сединой. В кожаном фартуке поверх рубахи. Лицо у него было сухое и обстоятельное, с обычной для него лёгкой улыбкой одним углом рта.
- Марина Сергеевна. Заходите. У меня в той комнате прибрано.
Они прошли через жаркий цех в маленькую приёмную, где у Кузьмы стоял стол, две лавки и шкафчик с готовыми мелкими изделиями: подсвечниками, замками, петлями. Сели. Тимоха принёс две кружки кипятку. Кузьма взял свою кружку обеими руками - руки у него после горна не сразу остывали и грелись о жесть приятно.
- По делу или по соседству, - спросил он.
- По делу. По двум.
- Слушаю по первому.
- Мне в Светлогорск нужен дорожный ящик. Деревянный с железной оковкой, на замок, для бумаг и документа размером в писчий лист. Внутри по подкладке, чтобы не елозило. На замок ключ один, у меня. Размер сами рассчитайте по писчему листу формата восемь с половиной на одиннадцать вершков, толщина на сорок-пятьдесят листов с подкладкой и закладной шерстью. Когда сможете сделать?
- К четвергу. То есть к двадцать второму. У меня в работе сейчас два замка, я их отложу. Ящик в работе на день, оковка на ещё полдня. Кожу для подкладки куплю у Михайлы на Поленовской, у него есть рыжая, плотная.
- Сколько.
- За работу два с полтиной. За материал по счёту, представлю отдельно. Думаю, рубля три за всё с замком и кожей.
- Беру. Делайте.
- Сделаю.
Он посмотрел на неё. У Кузьмы была одна особенность: он умел делать паузу не для того, чтобы её заполняли, а для того, чтобы собеседник почувствовал, что у него есть второе. И Марина у него этой паузы дождалась.
- Второе дело, - сказала она.
- Слушаю по второму.
- Мне нужен заём. Двадцать рублей. До конца апреля. Под расписку без процента. С возвратом в эту кузницу лично.
- Двадцать дам.
- Без обсуждения?
- Без обсуждения. Я вам в декабре сказал: если в вашем доме надо будет, я даю без процента, потому что в вашем доме мне в шестидесятом году бабка моя жила полгода, когда у неё муж умер, а ей деваться было некуда. Хозяева Стожарские её приняли, не спросив. У меня этот долг в семье не закрыт, и я его частично закрываю на вас. Это не услуга, это не милостыня, это просто очередь по родовому счёту, который ваш дом давно ведёт без записей.
- Я не знала про вашу бабку.
- Откуда вам знать. Это шестидесятый год. Прасковья помнит, она в то время уже была в доме, она моей бабке заваривала травы от грудного. Спросите её, она вам подтвердит. Подтвердит, потому что у неё память не имеет дырок, а у меня в этой части дырок хватает, я по этому делу помню только то, что мне мать говорила.
- Спасибо, Кузьма Игнатьич.
- Не за что. Расписку?
- Расписку.
Кузьма достал из шкафчика плотный лист серой бумаги, чернильницу с пером, разложил перед ней. Марина написала такую же, как у Соломии, но без процента: «Получила от Кузьмы Игнатьича Лопатина двадцать рублей беспроцентно на срок до первого мая тысяча девятьсот шестого года. Возврат в этом доме лично. Студёный Брод, двадцатое января тысяча девятьсот шестого года. М. С. Стожарская». Подписала. Кузьма пробежал глазами, кивнул, открыл деревянный шкафчик в углу, достал замочный ящичек, отпер, отсчитал две красных бумажки по десять, положил перед ней.
- Двадцать. По расписке.
- Спасибо.
Она положила деньги в нижнее отделение сумки, к сорока Соломии. Шестьдесят рублей в одной сумке - в её жизни это была сумма не самая большая, но и не самая маленькая, и сумка с шестьюдесятью рублями имела в её руке отдельный, плотный, обязывающий вес.
- Марина Сергеевна.
- Да.
- Можно я вам ещё одно скажу, не по делу, а по случаю.
- Скажите.
Кузьма не стал садиться удобнее. Сел чуть прямее, сложил руки на коленях. Это у него тоже было особенностью: когда он переходил к тому, что считал важным, он делал спину прямее, как будто стоял перед старшим.
- Вы в Светлогорск едете по делу с Палатой.
- По делу с Палатой.
- В Светлогорске работает по бумагам женщина по фамилии Семирядская. По имени Анна Антоновна. Она дочь моего двоюродного дяди, Антона Прокопьевича Семирядского, кузнеца, который в моих годах ушёл из Студёного Брода в Светлогорск к концу восьмисотых и там потом перешёл с кузни на бумажную работу. Он умер в семьдесят шестом году. Анна у него родилась поздно, она моложе меня лет на семь. Я её видел один раз в жизни, когда она приезжала сюда с отцом в восемьдесят первом, ей было лет шесть, мне четырнадцать. С тех пор не встречал. По письмам знаю, что она живёт в Светлогорске одна, не замужем, работает по архивной части. Подробностей не знаю.
- Где её можно найти, если понадобится.
- В Светлогорске. Подробного адреса у меня нет. По письмам её отец писал из дома на Архивной набережной, дом восемь. Это было давно. С тех пор она могла переехать. Но Архивная набережная - не длинная улица, у вас там будет немного домов на проверку, если решите искать.
- Анна Антоновна Семирядская. Архивная набережная, дом восемь.
- По старому письму. Сейчас, возможно, иначе.
- Зачем вы мне это говорите.
Кузьма посмотрел на неё ровно.
- В Светлогорске у вас не должно быть так, чтобы вы остались без людей, к которым можно подойти. Палата - не тот дом, в который ходят пустыми. У вас там должна быть хотя бы одна дверь, в которую можно постучаться по семейной памяти, не по службе. Семирядские с моим родом одно колено. Если она вас по моей рекомендации примет - это уже не пустая дверь. Если не примет - вы по крайней мере знаете, что эта дверь есть.
- Я её запомню.
- Запомните. Только в первый разговор моё имя сразу не называйте. Скажите от Лопатиных, не от меня лично. Если она спросит - тогда от Кузьмы Игнатьича. Семирядские в нашем роду к этому ровно: у них в семье принято сначала проверить, потом признать.
- Хорошо.
- Я вам ещё кое-что напишу. Не на расписку, на отдельный лист. На случай, если ей надо будет показать.
Он взял ещё один лист серой бумаги, написал коротко: «Подательница сего, Марина Сергеевна Стожарская, по этому делу от Лопатиных из Студёного Брода. Дочери Антона Прокопьевича от двоюродного брата Кузьмы Игнатьича Лопатина. Двадцатое января тысяча девятьсот шестого года. К. И. Лопатин». Подписал, положил на лист каплю воска со свечи, прижал плоским медным круглым штемпелем с инициалами «К. И. Л.» - своим обычным мастеровым клеймом. Сложил вдвое, передал Марине.
- Не вскрывайте. Передайте ей в Светлогорске запечатанным. Печать сама по себе ей скажет, от кого. Если печать сорвана - она прочтёт и подумает, что вы по дороге вскрывали. Это в нашем роду считается некрасиво.
- Не вскрою.
Марина положила сложенный лист с восковой печатью в боковой карман сумки, отдельно от денег, под подкладку.
- Кузьма Игнатьич.
- Да.
- В нашем разговоре сегодня прозвучали два имени Семирядских. Антон Прокопьевич - ваш дядя. Его дочь Анна Антоновна - в Светлогорске. У Антона Прокопьевича в Студёном Броде в начале восьмисотых годов была родня, связанная с Феоктистом Стожарским?
Он не сразу ответил. Помолчал. Это была не та пауза, в которой собеседник проверяет на понимание; это была пауза, в которой человек поднимает в голове старые слои.
- Была. Была у него сестра, старшая, по имени Дарья. Она вышла замуж за Колосова, в семидесятые годы восьмисотых. Дарья умерла молодой, в начале нулевых девятнадцатого века, точной даты не знаю. У Дарьи была дочь, Анна. Дарья и Анна. Анна Колосова. Я в детстве слышал это имя от своей бабки в одном ряду с именами Феоктиста и Зинаиды. Дома Зинаиду, кажется, звали Лукерьей. Бабка говорила про них как про тех, кого «у нас в семье не поминают, потому что не пришло время».
- «Не пришло время».
- Это её слова. Что она имела в виду - не знаю. Когда я был мал, я не спросил. Теперь не у кого.
Марина медленно положила обе руки на колени. У неё в голове сейчас выстраивался не один ряд, а два. На листе «Б» из подвала Стожарских стояли шесть имён: Корнилов Аркадий, Стожарская Зинаида, Стожарский Феоктист, Колосова Анна, Шумилова Дарья, Семирядский Антон Прокопьевич. Из них трёх она уже понимала по родовой связи. Феоктист - прямой Стожарский, чью линию в бумагах увели через холмецкую запись. Зинаида - его дочь, на листе под реестровым именем, в доме - Лукерья. Семирядский - регистратор, чьё имя она впервые услышала от Прасковьи в субботу. Сейчас Кузьма ей называл четвёртое: Колосова Анна - племянница Антона Прокопьевича, дочь его сестры Дарьи. Дарья Колосова - пятое имя на листе. И только Аркадий Корнилов - первое имя списка - в этом круге не складывался ни с кем известным.
Кроме - и это её к этой минуте уже не удивляло - Лидии Орловой. Лидия в Студёном Броде с пятого декабря. Лидия по матери из Корниловых. Дед Лидии - Аркадий Тимофеевич Корнилов.
Тот же Аркадий Корнилов. Лист с шестью именами составлен в восемьсот шестом году. От восемьсот шестого до девятьсот шестого - ровно сто лет.
Лидия в Светлогорске должна явиться в Палату восемнадцатого марта. Срок Палаты на её грамоту. Не случайно.
- Кузьма Игнатьич.
- Да.
- Я возьму с собой в Светлогорск ваш ящик к четвергу и ваш лист с печатью к Анне. Если у меня сложится так, что Анну Антоновну Семирядскую и Лидию Орлову я смогу свести в одной комнате - в Светлогорске или после - я это сделаю.
- Сведите. По моему чутью, у них в одной комнате найдётся, о чём говорить, даже если они друг друга в первый раз увидят.
- По вашему чутью.
- По нему.
Марина встала. Закинула сумку на плечо. У двери приёмной обернулась.
- Спасибо.
- Не за что. Идите, у меня горн остывает.
В цехе при выходе пахнуло снова горячим железом. Тимоха у мехов поклонился, не отрываясь от ручки. У ворот Марина задержалась на минуту, посмотрела на дорогу: к двенадцати с половиной дня небо стало чуть светлее, тени от плетней легли длинные, голубоватые. Снег под ногами скрипел сухо.
Дорога к дому шла мимо лавки Стожарских. Окно лавки светилось ровно, в нём за стойкой сидела Арина с тетрадью; перед ней стояла Полинина знакомая, в платке и шубе, и они о чём-то спокойно говорили. Марина в окно зайти не стала. Дочь работала, работа шла, и заходить в её рабочий час - значило бы давать знак, что мать недоверяет дочери в её доме.
Дома Прасковья встретила её в сенях.
- С деньгами?
- С шестьюдесятью.
- К Соломии больше не пойдёшь?
- Не пойду. Сорок и двадцать. Хватит на дорогу. На Светлогорск там посчитаем.
- Кузьма что сказал?
- К четвергу будет ящик. И назвал имя дочери Антона Прокопьевича. Анна Семирядская. Светлогорск, Архивная набережная, дом восемь, по старому письму. И дал мне запечатанный лист к ней.
- Подержи лист отдельно от пакета. Если вскроется по дороге - беда.
- Я его в подкладку, под полынь твою.
- Хорошо.
Они вошли в кухню. Лидия сидела у окна с переписанным набело листом записи разговора Прасковьи о Феоктисте и Зинаиде-Лукерье. Чернила ещё блестели. Лидия подняла голову.
- Я закончила. Прасковья посмотрела, поправила в двух местах. Сейчас высохнет, я сложу к себе.
- Вечером соберём пакет. Я к четырём начну писать описание по памяти. Прасковья на чистый чай не варит, варит на крепкий, мне сегодня надо ясную голову.
- Сваришь на крепкий, - сказала Прасковья. - Сядешь не к столу, а к маленькой конторке у окна, там у тебя свет ровнее.
- Сяду.
Марина положила сумку с шестьюдесятью рублями на верхнюю полку шкафа, рядом с холщовым мешочком полыни Агнии. Зола, до этого сидевшая у окна, проводила её движение глазами, спрыгнула, прошла к шкафу, села под ним. Это означало, по её привычке, что место теперь под её охраной.
В кухне пахло сухим хлебом, горячей водой и едва уловимо - кожей от Кузьмы, оставшейся на рукаве шубы Марины. Прасковья принесла второй чайник. День перевалил за середину. В Светлогорске у Анны Антоновны Семирядской, по архивной набережной, дом восемь, продолжалась её собственная, ещё незнакомая Марине, рабочая среда января.
Глава 5. Пакет и Глеб
Среда, двадцать первое января. К полудню Кузьма прислал записку с Тимохой: ящик в работе, к четвергу к обеду будет готов с замком и кожей. Утро прошло у Марины за конторкой у окна на верху, в её рабочей комнате. Лидия сидела рядом с тетрадью переписанных вчерашних разговоров, Прасковья внизу с Ариной разбирали лавочные счета за неделю и попутно прикидывали, как Арина в отсутствие хозяйки будет вести запись по постоянным.
Описание по памяти Марина начала писать с шести утра. К полудню перед ней лежал лист, исписанный с обеих сторон ровным её рабочим почерком, и черновик второй редакции, в котором она вычёркивала и переписывала каждый второй оборот.
Главная сложность была не в том, чтобы рассказать, что в листе. Главная сложность была в том, чтобы рассказать так, чтобы Сомов, читая это, понимал: у Стожарской на руках есть документ, который она ему не показывает, и не показывает не из страха, а из права. И при этом - чтобы из самого описания не выводилось, какой именно это документ, в каком виде он сохранился и где хранится.
К полудню у неё был такой текст. Начинался он строкой: «Сим удостоверяю, что в личном архиве хозяйства Стожарских по Студёному Броду имеется документ реестрового образца, относящийся к первому десятилетию девятнадцатого века, составленный по форме закрытой части тогдашнего светлогорского архива записей. Документ содержит шесть имён, относящихся к лицам, проживавшим в Студёном Броде и Холмецкой Слободе в указанный период. Имена в настоящем описании не приводятся, поскольку их разглашение могло бы повредить интересам ныне живущих родственников по родовой линии». Дальше шло три абзаца про юридическую форму документа без упоминания знака ласточки и без указания на дефект подписи. Заканчивалось так: «Документ хранится в условиях, обеспечивающих его сохранность. Подлинность готова подтвердить лично в присутствии и для нужд светлогорской Палаты при необходимости. Студёный Брод, двадцать первое января тысяча девятьсот шестого года. М. С. Стожарская, хозяйка дома».
Марина перечитала ровно три раза. Потом отложила перо, спустилась к Прасковье.
- Прочти.
Прасковья читала медленно, ведя пальцем по строчкам, как умели читать в её поколении. Закончив, отложила лист на стол.
- Хорошо. Только в одном месте подправь.
- Где.
- «Подлинность готова подтвердить лично». Не «лично». «По собственному усмотрению хозяйки дома». «Лично» означает, что ты сама пойдёшь и предъявишь по их просьбе. «По собственному усмотрению» означает, что покажешь, если посчитаешь нужным. Для них разница не сразу видна. Для тебя в кабинете - вся разница.
- Поправлю.
- И ещё. «Интересам ныне живущих родственников по родовой линии» - это слишком расплывчато, они зацепятся. Напиши «интересам ныне живущих родственников по нескольким родовым линиям, не имеющим между собой прямой связи в семейном отношении». Эта формулировка их собьёт. Они начнут гадать, какие линии. Пока гадают - не выясняют главного.
- Поправлю и это.
- Больше нигде не лезу. Остальное по делу.
Марина вернулась наверх, переписала набело с двумя поправками. Получилась чистая страница с одной стороны. Подписалась снизу. Положила на отдельный угол стола под пресс-папье. Это был тот самый «девятый лист», который в пакет к восьми обязательным не входил, а лежал в верхней папке у неё на коленях для предъявления или непредъявления в кабинете по её решению.
К часу пришёл Глеб. Без письма, без записки заранее. Просто стук в дверь, два коротких, один длинный, и в сенях знакомый его голос: «Я с дороги, замёрз, пустите».
Прасковья пустила, приняла шубу, сразу повесила на крюк ближе к печи, чтобы оттаивало. Глеб прошёл в кухню, как у себя; в этом доме за два месяца у него выработалась привычка не спрашивать «куда», а идти сразу к плите, тереть руки и греть пальцы, прежде чем здороваться по-настоящему. Сегодня было так же.
Марина спустилась через минуту. Они посмотрели друг на друга через стол. Не обнялись. У них в этом доме на людях обнимать друг друга было не принято - не из стесняемости, а из того, что и Прасковья, и Лидия, и Арина считались своими, при которых лишних жестов не нужно, потому что у всех есть глаза и они сами видят, что между Мариной и Глебом не пустое.
- Ты вчера не приехал.
- Не приехал. У меня вчера в Сорочьей Гати был межуездный сход по полицейской части. Вернулся ночью, к утру не успевал к вам. С утра в управлении. К вам сейчас на час.
- На час.
- На час. К четырём мне обратно. Я обедал по дороге, не корми.
- Чай.
- Чай возьму.
Прасковья налила, поставила. Села к плите, не уходя из кухни, потому что разговор был общий, не вдвоём. Лидия осталась наверху, заранее предупредив, что в свои разговоры с Глебом Марина её не звала, и она в кухню сегодня сходить успеет позже.
- По уведомлению, - начал Глеб. - Я получил вчера утром в Сорочьей письмо от своего связного по светлогорской линии. Письмо не служебное, не идёт по моей подчинённости, идёт от частного человека, у которого ко мне свой долг по прошлому делу. Я тебе перескажу слово в слово, потому что письмо я по своему обычаю прочёл и сжёг. На бумаге у меня его нет.