Реестр вычеркнутых
- Слушаю.
- В Светлогорске у Сомова есть указание сверху. Не из его палаты, из вышестоящей. Указание, которое в его палату пришло в виде ответа на его собственный запрос от середины декабря. Он спрашивал, как поступать с лицами, имеющими в роду линию вычеркнутых при наличии у них живой связи с местами хранения старых документов. Ответ пришёл в виде распоряжения держать таких лиц на коротком, но не предъявлять им обвинений до тех пор, пока не получена возможность ввести их в положение, в котором они согласятся передать архивные материалы добровольно. То есть его инструкция - не ловить, а ловчить. Делать так, чтобы ты сама принесла.
- Это я подозревала.
- Подозрение и подтверждение - две разные вещи. Я тебе говорю подтверждение. Из этого следует одно: Сомов с тобой будет очень вежливым. Он не пойдёт на резкость. Он не будет на тебя давить открыто. Он будет создавать положение, в котором ты сама захочешь добавить к пакету то, что у тебя в нём нет. Он будет, грубо говоря, тебя уговаривать через мягкое.
- Я готова.
- Подожди, я не закончил. У него под рукой есть инструмент. Не публичный, в обиходе у его подчинённых известный как «параллельное предложение». Это когда Палата официально вызывает на одно дело, а в кабинете предлагает решить попутно второе. Второе обычно касается твоего дома. По моему пониманию, Сомов вторым делом тебе предложит превратить дом Стожарских в опорный пункт светлогорской Палаты на нашем уезде. С тебя при этом снимут половину налоговых отчётов и обещают защиту по любым проверкам. Взамен - дом перестанет быть твоим. Он станет филиалом.
- Это в их инструкции прямо так и написано?
- Так не написано. Так выходит из практики. В Холмецком уезде в прошлом году похожее сделали с домом Тереховых. Тереховы согласились. Тереховых сейчас нет.
- В каком смысле нет.
- В смысле, что дома Тереховых в Холмецкой больше нет как самостоятельного хозяйства. Есть филиал светлогорской Палаты под названием «дом Тереховых», в котором живут двое формальных хозяев из старого рода и одиннадцать сторонних служащих. Хозяева получают пенсию и право подписи по бытовым делам. По хозяйственным - подпись Палаты. Это, по сути, конец рода как самостоятельной единицы. Но юридически Тереховы остались в реестре, у них есть имя, у них есть дом. Многие со стороны не сразу видят, что дом уже не их.
- Сомов мне предложит то же.
- Предложит. И я тебе сразу говорю: я знаю, что ты откажешься. Я не сижу здесь, чтобы тебя в этом убеждать. Я сижу здесь, чтобы ты заранее знала, в какие именно слова он это завернёт. Он не назовёт это «филиалом». Он назовёт это «партнёрством» или «договором о содействии». Он будет напирать на то, что для тебя это снимает нагрузку, для дома - даёт защиту, а для дочери Лидии - открывает возможность остаться при доме, не уезжая в Светлогорск. На последнее он тебя будет ловить особенно.
- Я понимаю.
- Понимаешь. Тогда дальше. По моей линии. Я в Светлогорск еду с тобой не как при тебе.
- Я знаю.
- Я еду по своему делу, не связанному с твоим. У меня в Светлогорске встреча по реорганизации Северного предела. С июня наш округ переходит на двойное подчинение. Это означает, что моя должность с июня будет либо повышена, либо упразднена. Об этом я узнал на той неделе. В Светлогорск я еду решать эту часть.
- А я в каком положении в Светлогорске - при тебе или нет.
- Не при мне. Мы официально едем в одной партии, потому что иначе мне приходилось бы ехать на сутки раньше или позже, и это выглядело бы странно. Поэтому едем вместе. Селимся раздельно. Я в наместничьем доме на Соборной, ты в постоялом дворе у северного моста, мы для этого выбрали постоялый, где есть приличные комнаты для женщин. По делам нас в одном кабинете быть не должно. Если получится, иногда обедаем вместе. Если не получится - не обедаем. По моему сейчас положению я не могу рекомендовать тебя кому бы то ни было в Светлогорске официально. Я могу свести тебя по личной линии с одним-двумя людьми. Не более.
- Я понимаю.
- Это всё по службе.
- Хорошо. Теперь по тебе.
Глеб поставил кружку, посмотрел на неё. Прасковья встала, тихо вышла за чем-то на крыльцо. Это у неё в доме означало - дать им две минуты говорить как двоим, не как трём.
- По мне ничего нового, - сказал Глеб. - Я с этой реорганизацией боюсь не за должность. За должность я не боюсь, я не из тех, кто живёт ради погон. Я боюсь за то, что с июня мне могут предписать перевод. Светлогорск или дальше. Это разговор не на эту неделю. Это разговор на конец весны. Я тебе сейчас просто говорю, чтобы ты в Светлогорске не строила в голове картину, в которой я в нашем городе остаюсь до самой осени по службе. Возможно, останусь. Возможно, нет. Если переведут - буду думать, как мы.
- Если переведут.
- Если переведут.
- Я тебя в Светлогорске не отговариваю и не отговариваюсь от тебя. Я говорю одно: домом я в любом случае не торгую. Если Сомов сделает мне ту самую развилку через дочь - я её пройду. Если у меня в результате прохода будет меньше, чем сейчас, я с этим меньше буду жить. Дом - это не место, это институт. Я этому училась у Прасковьи и у Агнии. Дом, превращённый в филиал, перестаёт быть институтом и становится конторой. Контора в моём роду не нужна.
- Я знаю.
- Я с тобой по дороге в Светлогорск буду разговаривать по делу. По телу - тоже, насколько это в наших обстоятельствах возможно. Но я не буду торговаться твоим переводом и не буду себя в Светлогорске выставлять при тебе. Если меня там увидят при тебе - то увидят при тебе один раз, не два.
- Так и я тебя при себе не выставляю.
- Тогда мы поняли друг друга.
- Поняли.
Они посидели с минуту молча. В сенях стукнула дверь - Прасковья возвращалась.
- Глеб, - сказала Марина быстрее.
- Да.
- Аделаида Петровна Кудельникова. Урождённая. Мать Сомова. Имя.
Глеб посмотрел на неё. У него на секунду губы сжались тоньше обычного - не в гневе, в досаде, как у человека, который услышал то, что должен был сам узнать, но не узнал.
- Откуда?
- Голощёкин вчера в сенях.
- Голощёкин. Зачем.
- Снят с дела, не должен ему. Личная корысть. Хочет, чтобы у меня в Светлогорске были глаза.
- Аделаида Петровна Кудельникова. - Глеб повторил негромко, для себя. - У меня в материалах этого имени не было. У меня по Сомову подбирали служебную линию, по матери ничего не запрашивали. Это упущение моих людей. Я это выясню по своей возвращении в управление. Прасковья.
Она вернулась, села. - Что.
- Кудельниковы в Холмецком уезде вели книгу регистраций по чужим хозяйствам в первой половине девятнадцатого века. Это так?
- Так.
- В этой книге был оформлен Феоктист Стожарский как приписанный к чужому хозяйству.
- Был.
- Подпись Петра Кудельникова, деда Аделаиды Петровны.
- По моему пониманию, его.
Глеб откинулся к спинке. На минуту замолчал. Потом сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:
- То есть Сомов с тобой по делу Лидии Орловой связан не только по светлогорской Палате через дело о грамоте. Он с тобой связан по семейной линии прямо через лист, на котором стоит имя Феоктиста Стожарского. Его прадед по матери оформил холмецкую запись по линии Феоктиста. Через несколько лет имя Феоктиста ушло в реестр вычеркнутых. Сейчас, через сто лет, его правнук занимается делом, которое прямо касается остатков той самой линии.
- Так.
- И он этого, по моему чутью, не знает. У него в материалах по тебе таких глубоких выписок не делали. Они на тебя смотрят как на одиночную хозяйку с Лидией, принятой под кров, и одной коробкой в подвале. Имени Феоктиста у них в материалах нет, потому что Феоктист в формальных бумагах Стожарских не значится как хозяин основной линии, он по бумагам относится к холмецкому хозяйству боковой ветви, а это другая запись.
- То есть я о нём знаю то, чего он о себе и обо мне не знает.
- Так. И это - твоё лучшее преимущество. Сохраняй. Не выпускай. Особенно в первом разговоре. В первом разговоре он будет тебя прощупывать, чтобы понять, на каком уровне ты вообще понимаешь связи. Если ты с первой встречи покажешь, что знаешь про Кудельниковых и Феоктиста, - ты сольёшь это преимущество за пять минут. Он тут же выправит.
- Я не покажу.
- Не показывай. Держи в себе.
- Держу.
Глеб помолчал. Потом, уже к Прасковье:
- Прасковья, я выйду на минуту в подвал. Я подвал ваш не люблю, но мне нужно посмотреть на коробку своими глазами. По описанию Марины я её представляю не до конца.
- Спустись. Ничего не трогай. На печать рукой не клади. Если хочешь - я с тобой.
- С вами.
Они спустились вдвоём. Марина осталась в кухне у плиты с пустой кружкой, к которой больше не прикасалась. Через семь минут вернулись. Глеб шёл первым, у Прасковьи за спиной. Лицо у него было ровное, но в нижней челюсти стояло напряжение, какого у него обычно не бывало.
- Видел?
- Видел.
- И?
- И ничего. Я не верю в то, во что верит Прасковья. Я в этом доме не вижу того, что видит Прасковья. Но я вижу, что у коробки на печати действительно три пятна. Два светлых и одно тёмное с контуром буквы. Я не могу это объяснить ни одним из известных мне способов. Объяснений у меня к этому нет. Поэтому я к этому не подхожу с объяснениями. Я к этому подхожу как к факту. Факт: к моменту твоего отъезда в Светлогорске на коробке три пятна. Третье не прочитывается. Значит, в Светлогорске или прочтётся, или не прочтётся. И моё дело сейчас не объяснять, а в любом из этих случаев быть в нужном месте.
- Хорошо.
- Я приеду в субботу к утру. Двадцать четвёртого. Помогу с укладкой. Привезу свою служебную сумку. У меня в ней есть отделение, в котором я могу везти твой запечатанный лист с печатью Кузьмы. Лист в моей сумке безопаснее, чем в твоей: мою служебную сумку на постое не вскрывают.
- Хорошо.
- К четырём ушёл.
- Иди.
В сенях он остановился у вешалки. Накинул шубу. Посмотрел на Марину. Не сказал ничего. Она тоже не сказала. Они просто посмотрели друг на друга секунды три, и в этом взгляде у каждого из них было то, что лучше всего держится между людьми именно в молчании: я тебя помню, ты меня помнишь, идём по делу.
Он вышел. На крыльце ещё раз обернулся.
- Марина.
- Да.
- Если на коробке проявится имя до субботы - дашь мне знать. Не пиши на бумаге. Скажи Прохору, он завтра вечером будет в Сорочьей Гати, через него передашь устно: «третье читается». Без подробностей.
- Скажу.
- Иди в дом, холодно.
Она вошла. Прасковья закрыла за ней дверь, повернула запор.
- Что он сказал в подвале, когда увидел коробку?
- Ничего. Долго стоял молча. Потом сказал: «Я не хотел этого видеть, и теперь хорошо, что увидел». И всё.
- Хорошо.
Марина прошла в кухню, села к столу. Лидия сошла со ступеней через минуту, села рядом. Прасковья поставила третий чайник на жар.
- Завтра, - сказала Марина, - я допишу опись по основному пакету. Послезавтра ящик от Кузьмы. В пятницу - укладка. В субботу - Глеб. В воскресенье ночью - последняя ночь в доме до выезда. В понедельник в шесть утра выходим. Дорогу разбили по четырём суткам. Постои у нас по карте - Звонкий Овраг, Холмецкая Слобода, Сорочья Гать. В Холмецкой задерживаемся на четыре часа дольше обычного, чтобы я с Кузьмой связалась насчёт одной справки. В Сорочьей Гати ночуем на пятый день вечером и в шесть утра последний рывок в Светлогорск.
- Хорошо.
- Прасковья, что у тебя из сборов уже готово в дорогу?
- К завтра доберу. Сегодня вечером покажу.
- Лидия. Что у тебя из бумаг к описи у меня будет дополнительно лежать твоей рукой?
- Перепишу набело свидетельство о крещении из храма святого Власия, копию завещания матери, опись имущества Орловых на момент моего совершеннолетия. Это три листа. К пятнице будут готовы.
- Хорошо.
Они сидели втроём в кухне. За окном начались ранние сумерки. В подвале три пятна. К концу недели надо было собрать пакет, ящик, людей, дорогу. К двадцать шестого выйти. К десятому февраля - Светлогорск.
Зола вошла в кухню из сеней, посмотрела на каждую из трёх, по очереди, и легла под стол у ног Марины. Голову положила на ботинок. Это у неё было редкое.
Глава 6. Прохор и пуговица
Четверг, двадцать второе января. К полудню Тимоха привёз ящик от Кузьмы. Дубовый, тяжёлый, оковка по углам и по верхней крышке полосами в палец шириной, замок одинарный с прямым ключом, внутри подкладка из рыжей плотной кожи с двумя простёганными карманами по сторонам. Кузьма прислал записку: «Ключ при ящике, второй у меня в кузнице на случай. Если потеряете в дороге - в Сорочьей Гати у моего знакомого Степана Парамоновича Барышева, кузница на Озёрной, ключ можно перебить за день. К. И. Л.»
Марина приняла ящик в сенях, расплатилась с Тимохой - три рубля по уговору. Тимоха ушёл, не задерживаясь.
Ящик внесли в кухню, поставили на лавку. Прасковья тщательно осмотрела изнутри, провела пальцем по швам кожи, по замку, по петлям. Кивнула.
- Кузьма не подвёл. Ровно.
- Я и не сомневалась.
Лидия сошла со второго этажа с тремя готовыми листами своей бумаги. Свидетельство о крещении - переписанная начисто копия с заверкой храма святого Иоанна Богослова в её родной слободе под Ярославлем. Копия завещания матери - на двух листах с её детским подчерком, потому что подлинник у неё с собой был не в виде грамоты, а в виде писем, и она его восстанавливала по памяти и сверке с собственными ранними тетрадями. Опись имущества Орловых на момент совершеннолетия Лидии - короткая, на полстраницы. Имущества было немного: дом в слободе, который к её совершеннолетию уже был продан за долги, и ящик с матерью оставленными личными вещами, который ехал с ней по нескольким городам в течение двух лет и сейчас стоял в её комнате наверху.
- Положу к остальному, - сказала Лидия и положила свои три листа на верхнюю полку шкафа, рядом с папкой основного пакета. - Когда у вас будут готовы свои восемь, мы их сложим вместе и опишем.
- К пятнице. У меня сегодня доделать опись по Голощёкину и копию доверенности от Заостровского.
К двум часам Марина ушла на верх, к конторке. Прасковья в кухне с Ариной разбирала, как Арина будет в её отсутствие держать запись по постоянным клиенткам, у которых сборы оплачены вперёд за месяц. Их у Стожарских было одиннадцать: семь в Студёном Броде, три в окрестных деревнях, одна в Холмецкой Слободе. Этим одиннадцати Арина должна была раз в неделю выдавать готовые сборы по графику. К концу разговора Прасковья прикрепила к стене у плиты лист с расписанием: пять имён по понедельникам, четыре - по средам, две - по пятницам. Под каждым именем место для отметки и подписи получившей.
Кончили к трём. В это время в сенях раздался стук - один длинный, два коротких. Это был не глеба, это был Прохор.
Марина услышала стук с верху, узнала, спустилась. Прасковья уже стояла у двери, но не открывала, пока хозяйка не подошла. В этом доме открывала дверь только хозяйка, если хозяйка была дома.
- Аким Васильич с тобой? - спросила Марина через закрытую дверь.
- Без него. Один. По-своему.
Она открыла. На крыльце стоял Прохор в служебной шубе без знаков, без шапки - шапку он, видимо, нарочно снял, чтобы не выглядеть на чужом пороге официально. В руках у него был сверток в тёмной тряпице, неровный, размером с небольшую тетрадь.
- Не уйти ли мне в сени, - сказал Прохор тихо, - чтобы никто с улицы не видел.
- Войдите.
Он вошёл, дверь Марина за ним закрыла, в дом дальше не позвала. Прасковья стояла за её плечом. Прохор посмотрел на обеих, ровно, без излишней тревоги, но с тем выражением, какое бывает у человека, который пришёл сделать одно дело и хочет уйти, не оставляя следов.
- Марина Сергеевна. Я к вам не от Голощёкина. Я к вам от себя. На пять минут. По одному вопросу.
- Слушаю.
- У меня покойная тётка по матери, Феодосия Гавриловна Шумилова. Умерла в осемьдесят девятом году. У неё в её доме оставалась тетрадь. Эту тетрадь после её смерти разбирала моя мать вместе со мной, я тогда был молод, лет двадцати, и мы из её бумаг отобрали то, что относилось к семье, остальное оставили в коробке на чердаке. Коробку с её бумагами я в последний раз открывал лет пять назад, когда мать болела, и думал, что в этой коробке может быть что-то про родню по тёткиной линии. Не нашёл. Закрыл и больше не открывал.
- А сейчас открыли.
- Открыл вчера. После того, как Аким Васильич мне рассказал по дороге обратно из вашего дома, что у вас в доме готовится выезд в Светлогорск и что в Светлогорске у Палаты есть к вам, как он сказал, длинный список. Я тогда дома вечером сел и стал перебирать. Перебирал до половины ночи. И нашёл вот это.
Он положил свёрток на маленькую скамеечку в сенях, развязал тряпицу. Под ней оказалась тетрадь в кожаном переплёте, не толстая, листов на сорок. Переплёт тёмно-вишнёвый, с потёртостями. На передней крышке - выдавленные две буквы: «С. Л.». Без точек, прямо одна за другой.
- Тетрадь моей тётки. Она её сама вела. Тётка, как я уже сказал, в осемьдесят девятом умерла. Тетрадь начата в семидесятых, по виду. Записи внутри велись от руки тёткой, и в них - имена. Не её родственников. Имена чужих людей, по большей части. С пометками рядом: «передано», «не пришёл», «отказано», «принято». Я тетрадь прочёл за два часа. Понял, что моя тётка в восьмидесятые годы была кем-то вроде неофициального хранителя списка людей, которые в эти годы по светлогорской линии искали родовых документов, утерянных или изъятых в прошлом веке. Имена записаны коротко. Пометки рядом с каждым именем коротки тоже. На полях иногда стоят даты. Я не специалист по этому, я писарь у Голощёкина, я в этом не разбираюсь. Но я понял одно: эта тетрадь не должна остаться в моей коробке на чердаке. Она должна быть у вас.
- Почему у меня.
- Потому что в этой тетради на двадцать второй странице, я отметил закладкой, записаны три имени с пометкой «Стожарские, Студёный Брод». В скобках. Без расшифровки. Просто три имени с пометкой, что эти люди ищут что-то в Студёном Броде через дом Стожарских. По годам - это семьдесят восьмой год. К тёткиной смерти эти три имени не закрыты ни одной пометкой. Что с ними дальше - я не знаю. Я этих имён не знаю ни одного. Может быть, вы их знаете. Может быть, нет.
Марина смотрела на тетрадь молча. Потом подняла глаза на Прохора.
- Почему вы это передаёте мне сейчас, на пороге, не входя в дом.
- Потому что я служу у Голощёкина и я к нему привязан и я ему верный человек. Аким Васильич мне говорил вчера в санях, как ехали обратно, что он по делу с вами снят и пришёл к вам с честной корыстью. Это его слова. У меня нет корысти. У меня в сундуке лежит тетрадь, которая, если останется у меня, ничего не изменит. Если попадёт к вам - может изменить что-то. Это всё, что я понимаю в этом деле. Если я её отдам, я об этом не доложу никому, ни Акиму Васильичу, ни в Светлогорск. Если меня спросят - не было её. Если найдут у вас - я скажу, что не знаю, как к вам попала. Это будет моё слово против вашего, если до этого дойдёт. До этого, скорее всего, не дойдёт.
- Прохор Тимофеевич.
- Да.
- Я возьму. Спасибо.
- Не за что. Я ещё одно скажу. Тётка моя в этой тетради ничего не объясняет. Объяснений нет. Есть только список и пометки. Если у вас в Светлогорске тетрадь спросят - её у вас нет. Если она вам нужна как справочник в дорогу - возьмите с собой, но в пакет не вкладывайте. В ящик у вас, я слышал по Тимохе, есть кожаные карманы по бокам. Положите её туда. Если в дороге ящик откроют - тетрадь под подкладкой не сразу видна.
- Я учту.
- И ещё. Я в эту тетрадь больше не загляну. Я её передаю и забываю. Если что-то по ней понадобится - спрашивайте через мою мать, не через меня. Моя мать живёт у меня же в доме, ей шестьдесят два года, по-славянски ничего не понимает в этих делах, но она в осемьдесят девятом разбирала тёткины бумаги вместе со мной и помнит. Через неё спрашивайте. Через меня лучше нет.
- Я учту и это.
- Я пойду. Меня к четырём в управление.
- Идите.
Он завязал тряпицу обратно вокруг тетради, передал свёрток в руки Марине, наклонил голову не до конца, как наклоняют люди, которые признают за собеседником положение, но не выше своего. Открыл дверь сам, вышел, прикрыл за собой. Через две минуты с улицы донёсся стук копыт - одна лошадь, не сани, рысью.
Марина закрыла запор. В сени за ней стояла Прасковья.
- Прасковья.
- Что.
- Шумилова. Феодосия Гавриловна. С. Л.
- «С. Л.» - старое надомное обозначение, его в восьмидесятых годах в этих местах ставили на тетрадях те, кто вёл «список лишённых». Лишённые - это были люди, потерявшие в восьмисотых-семидесятых годах права по реестру вычеркнутых. К концу восьмидесятых их потомки в иных уездах начали тихо собираться и пытаться через частных хранителей искать свои родовые бумаги. Шумилова была одной из таких хранительниц. Я о ней слышала, но не знала, что у неё была тетрадь и что она пережила к нашему времени.
- На листе у Агнии - Шумилова Дарья.
- Может быть, прабабка этой Феодосии. Может быть, не прямая, а боковая родственница. Я не помню точно линии Шумиловых. У них в семье в восьмисотых годах было много дочерей, и часть выходила в Холмецкую Слободу, часть в Сорочью Гать, часть оставалась в Студёном Броде. Если в тетради записаны имена, мы их вечером разберём.
- Разберём.
Они прошли в кухню. Тетрадь в тряпице Марина положила на стол. Развернула. Кожаный переплёт, тиснёные «С. Л.», углы потёрты. Открыла на двадцать второй странице, где Прохор заложил полоской бумаги.
На странице - три имени. Кириллицей, ровным некрасивым почерком:
«Тереньев Михайла, плотник, ищет деда Корнилова Аркадия по матери, не нашёл. С. Б., 78 г., летом.
Парамонова Глафира, вдова, ищет мать Шумилову Дарью по сестре, не нашла. С. Б., 78 г., осенью.
Колосов Илья, дьячок, ищет сестру отца Колосову Анну, не нашёл. С. Б., 78 г., зимой».
Под каждой записью - короткая пометка без расшифровки: «не пришёл», «отказано», «принято к сведению, передано Стожарским».
Марина читала медленно. Потом подняла глаза на Прасковью.
- Прасковья.
- Что.
- Из шести имён на листе Агнии в этой тетради ищут троих. Корнилов Аркадий. Шумилова Дарья. Колосова Анна. Это половина списка.
- Половина.
- И все три искавших - не родственники тех, кого ищут, а боковые. Дальние. Не прямые потомки.
- Так и было. Прямые в этих местах к тому времени уже все умерли. Оставались боковые - племянники, внуки сестёр, дальняя родня.
- И в пометке у одного из трёх: «принято к сведению, передано Стожарским». Это значит, что в семьдесят восьмом году Шумилова Феодосия передавала запрос Колосова Ильи кому-то в нашем доме. То есть в семьдесят восьмом году в доме Стожарских ещё кто-то занимался этими делами по линии реестра вычеркнутых.
- В семьдесят восьмом году в этом доме хозяйствовала моя предшественница, Аграфена Никитична. Она занималась. У неё была память, которой у меня нет. Она умерла в восемьдесят втором. После неё в доме осталась небольшая папка с записями по таким запросам. Папка лежит у меня в моей комнате под комодом. Я в неё не заглядывала лет двадцать. Сегодня вечером посмотрю.
- Посмотрите.
Лидия за всё это время сидела у окна с пером и третьим листом, ещё не дописанной описью имущества родителей. Она тетрадь не трогала, в неё не заглядывала, но всё слышала. Сейчас положила перо, обернулась.
- Можно мне взглянуть, когда вы закончите?
- Сейчас, - сказала Марина. - Прасковья, я ещё раз пробегу по странице, потом передам Лидии.
Лидия пересела ближе. Через минуту тетрадь оказалась в её руках. Она прочитала запись на двадцать второй странице медленно. Потом перевернула на двадцать третью. На двадцать третьей было ещё четыре имени, и под одним из них - «Орлов Сергей Аркадьевич, племянник Корнилова Аркадия по сестре, ищет деда. С. Б., 79 г., весной. Принято к сведению. Передано Стожарским».