Четвертая бездна.

Глава 4. Клиновой лист

18-й день Времени Высокого Солнца, 1959 год Седьмой эпохи

Курьера разбудили за час до прибытия.

Мартен Лоун открыл глаза не сразу. Несколько мгновений он ещё лежал неподвижно, вслушиваясь в глухое, мерное дыхание корабля. За тонкой переборкой ходили поршни, стучали тяги, подрагивали листы железа, и где-то глубоко внизу, в утробе судна, горел уголь — старый, чёрный, надёжный кормилец всех машин, какие человек успел поставить себе на службу.

Корабль шёл к Меридии полным ходом.

Это был не изящный лиарский клипер и не новый эонитовый чудесный аппарат, о каких в 1999 году будут говорить в газетах с таким самодовольством, будто они существовали всегда. Нет, судно, на котором мчался Мартен Лоун, принадлежало ещё прежнему веку: с высоким дымовым трубам, с закопчённой кормой, с тяжёлым винтом, с машинной командой, почерневшей от пыли и жара. Оно было быстрым по меркам своего времени, но быстрота эта давалась ему натугой: углём, паром, потом кочегаров и дрожью всего корпуса.

— Господин Лоун, — послышалось за дверью. — Через час Меридия.

— Слышу, — отозвался он хрипло.

Мартен сел на койке, потянулся и поморщился от затёкшей спины. Спал он, как и положено курьеру особого поручения: на заправленной койке, не раздеваясь, в сапогах и даже в дорожной шляпе, которая за время короткого сна съехала ему на самый лоб. Через плечо его, не снятая даже во сне, была перекинута кожаная сумка. В сумке, в промасленном пакете и под двойной печатью Орвальдского горного управления, лежала депеша, которую велено было передать лично Первому консулу Гильдии Дальних Карт.

Он провёл ладонью по лицу, поднялся и первым делом проверил сумку. Печати были целы.

Только после этого Мартен позволил себе посмотреть на часы.

Корабельный циферблат висел над маленьким письменным столиком, прикрученный к стене четырьмя медными винтами. Стрелки показывали шестой час утра. Стекло дрожало от работы машины, и потому казалось, что время не идёт, а слегка колеблется вместе с кораблём.

Напротив койки висела политическая карта Эониры.

Мартен невольно задержал на ней взгляд. Такие карты любили помещать в каютах курьерских судов: капитаны говорили, что это воспитывает в людях уважение к расстояниям. На карте два человеческих материка лежали по обе стороны Лиарского океана. Слева — Вестария, густо исписанная границами, тесная, старая, беспокойная; справа — Арденния, шире, суровее, с большими пустыми пространствами, горными хребтами и северными областями, где и дороги-то существовали скорее в отчётах, чем на земле.

На Арденнии тянулась зелёная масса Орвальдской Державы — крупнейшего человеческого государства, которое Мартен покинул пять дней назад. На западном краю державы, у горного хребта Серый Венец, маленькой чёрной точкой была отмечена шахтёрская область, откуда и пришло то донесение, из-за которого его подняли среди ночи, посадили на поезд, потом на речное судно, потом на этот угольный пароход и велели не останавливаться нигде.

Между материками лежал Лиарский океан, весь в синих линиях течений, в мелких рисунках кораблей и предупреждающих пометках о туманах. Южнее главного пути была рассыпана сеть островов Аэларов — Лиарский архипелаг, с его белокаменными гаванями, верфями и лунными знаками. Один остров был обведён особенно тонкой чёрной линией и подписан: Лиар-Вейн. Но корабль шёл не туда.

Ниже и западнее архипелага, будто нарочно отодвинутая от чужих политик и торговых путей, лежала Меридия — небольшой остров, резиденция Гильдии Дальних Карт. Он не принадлежал ни одной державе, не признавал над собою ни корон, ни парламентов, ни военных губернаторов. На старых картах Меридию изображали просто точкой среди воды; на новых — уже с гаванью, башней обсерватории и знаком раскрытого циркуля.

Мартен перевёл взгляд на календарь.

Он был прибит рядом с картой и выполнен с тем старательным изяществом, какое любят чиновники, когда хотят придать порядку вид вечности. Год Эониры был разложен по кругу на четыре большие части. Время Пробуждения украшали зелень, первые цветы и тонкие ветви; Время Высокого Солнца — золотой диск Аурона над полями и морем; Время Багряных Ветров — летящая рыжая листва, согнутые деревья и косые дожди; Время Тихой Луны — снег, тёмные ели и две луны над белыми равнинами.

Стрелка календаря стояла на восемнадцатом дне Времени Высокого Солнца.

Мартен усмехнулся. День был изображён художником как торжество света, зелени и ясного неба. В действительности за иллюминатором висел серый утренний туман, а корабль пах углём, мокрым канатом и тревогой.

Он ещё раз проверил сумку, поправил шляпу и вышел из каюты.

На палубе ветер ударил ему в лицо. Дым из трубы стлался назад длинной чёрной полосой. Моряки спешили без суеты, но Мартен видел: все уже знали, что везут не обычное письмо. На курьерском корабле слухи ходили быстрее пара.

Впереди, сквозь туман, проступала Меридия.

Сначала она показалась низким тёмным силуэтом. Потом стали различимы скалы, маяк, длинная каменная пристань и, выше, на холме, строгие корпуса Гильдии Дальних Карт. Они не походили ни на дворец, ни на крепость. В их облике было что-то от монастыря, что-то от университета и что-то от военного штаба; но всё вместе составляло особое, меридийское выражение: здесь не правили и не молились — здесь измеряли мир.

Мартен положил руку на сумку.

Депеша под пальцами казалась тяжелее, чем могла быть бумага.

Он не знал ещё, что в это утро привёз на Меридию не просьбу о консультации, не отчёт о горной аварии и не очередной спор о границах рудных владений.

Он привёз конец одного века.

Совет консулов

В тот же час, когда пароход входил в гавань, в Зале меридианов шло собрание консулов.

Зал этот располагался в старом крыле Гильдии, там, где первые картографы Меридии ещё чертили береговые линии по рассказам моряков и спорили о том, следует ли наносить на карту земли, о которых известно только из чужого страха. Потолок был высок, тёмен и пересечён дубовыми балками. Между окнами висели карты: одни новые, цветные, политические; другие старые, выцветшие, с большими пустыми местами и осторожными надписями терра инкогнито.

За длинным столом сидели консулы Гильдии Дальних Карт.

Их было двенадцать: по морям, по небесным наблюдениям, по сухопутным путям, по архивам, по полярным областям, по народам и языкам, по недрам Эониры и ещё нескольким областям знания, без которых мир казался бы людям проще, чем был на самом деле.

Во главе стола сидел Первый консул Северин Астор.

Ему было около восьмидесяти лет. Сухой, сгорбленный, с тонкими руками, положенными на чёрную трость, он казался человеком, которого старость давно уже согнула, но не убедила отступить. Голубые некогда глаза его помутнели, однако взгляд не утратил силы. Он видел плохо, но слушал так, что каждому выступающему становилось неуютно: старик будто снимал с речи украшения и оставлял одну её пользу.

Слева от него, ближе к середине стола, сидел Элиан Ворн, консул по изучению недр Эониры.

Он был молод для такого места — слишком молод, как шептались некоторые. Светлая кожа, светлые волосы, серые глаза, невысокая сухощавая фигура — в нём не было ни внушительности старых горных профессоров, ни грубой уверенности промышленников. Но Северин Астор держал его на хорошем счету. Элиан обладал редкой способностью: он умел сомневаться быстро и решать медленно, а в науке, как считал старый Первый консул, это было ценнее блестящих речей.

В этот день обсуждали золото.

Тема была скучнее, чем могла показаться человеку со стороны. Не сокровища, не тайные жилы, не короны древних царей занимали консулов, а целесообразность полного картографирования золотосодержащих месторождений на обоих материках. Вестарские промышленники требовали новых сводок; Арденнские банки желали точных оценок; малые государства подозревали большие в сокрытии рудных данных; большие государства, как водится, подозревали малые в неблагодарности и невежестве.

— Гильдия не должна превращаться в счетную палату владельцев приисков, — говорил консул архивов, сухой человек с голосом, похожим на шелест бумаги. — Мы занимаемся знанием, а не алчностью.

— Знание, — ответил консул сухопутных путей, — становится особенно необходимым там, где алчность уже начала двигать войска.

Несколько человек одобрительно зашумели.

Элиан Ворн молчал. Перед ним лежали чертежи горных районов, старые отчёты о кварцевых жилах и таблица расходов. Он уже знал, что поиски золота съедят годы труда, потребуют экспедиций в опасные места и принесут Гильдии больше врагов, чем открытий. Но он также знал и другое: когда государства начинают спорить о богатстве недр, отсутствие точной карты становится не миролюбием, а приглашением к лжи.

Северин Астор слушал, не вмешиваясь.

За окнами было светло. Время Высокого Солнца делало каменные стены зала почти тёплыми. На длинном столе лежали раскрытые атласы, измерительные линейки, карандаши, лупы, запечатанные доклады. Никто из сидевших здесь ещё не знал, что в Орвальдской Державе уже найдено нечто, перед чем золото вскоре покажется украшением старого мира.

Дверь открылась без стука.

Такого в Зале меридианов почти не бывало.

Вошёл Олрик, старший служитель Гильдии, человек седой, аккуратный и обычно невозмутимый. Теперь он был бледен. В руке его лежал промасленный пакет.

— Господин Первый консул, — произнёс он, и голос его чуть дрогнул.

Несколько консулов недовольно обернулись.

Северин Астор поднял голову.

— Мы заседаем, Олрик.

— Я знаю, господин. Простите. Но это депеша со знаком клинового листа.

В зале стало тихо.

Даже те, кто никогда не работал с чрезвычайными сообщениями, знали этот знак. В Гильдии Дальних Карт клиновой лист означал высшую степень важности. Не «срочно», не «желательно немедленно», не «при первой возможности». Он означал: читать сразу. Даже если совет заседает. Даже если Первый консул болен. Даже если корабль тонет у пристани и все заняты спасением груза.

Олрик подошёл и положил пакет перед Северином Астором.

На верхней печати действительно был оттиснут клиновой лист.

Старик долго смотрел на него, потом протянул сухую руку.

— Заседание прерывается, — сказал он.

Никто не возразил.

Он вскрыл печать ножом для бумаг. Несколько секунд в зале слышался только слабый шорох промасленной оболочки. Северин Астор читал медленно. По мере чтения лицо его не менялось, но рука на трости сжалась сильнее.

Когда он поднял глаза, взгляд его остановился на Элиане Ворне.

— Консул Ворн, — сказал он, — останьтесь.

Остальные поднялись. Кто-то хотел задать вопрос, но Северин едва заметно повернул голову, и вопрос умер, не родившись. Консулы начали выходить: одни с достоинством, другие с плохо скрытым раздражением, третьи — с тревогой. Последним вышел Олрик, притворив дверь за собою так осторожно, будто в зале лежал больной.

Остались двое: старик и молодой консул.

Северин Астор положил депешу на стол между ними.

— Прочтите.

Элиан взял лист.

Почерк был деловой, местами неровный, будто писавший спешил или не вполне владел рукой после сильного потрясения.

Первому консулу Гильдии Дальних Карт Северину Астору.

От имени Горного управления Орвальдской Державы.

Доставка немедленная. Знак клинового листа подтверждён.

Далее сообщалось, что в западной части Орвальдской Державы, близ горного хребта Серый Венец, в угольной шахте Нор-Карн обнаружена неизвестная порода мутно-золотистого цвета. Порода была найдена в глубоком угольном пласте, где, по всем прежним геологическим сведениям, не должно было быть никаких металлических включений подобного рода.

Местные мастера сперва приняли её за разновидность золотосодержащего минерала. Затем, вследствие необычного блеска и слабого теплового излучения, образцы передали группе учёных из столицы Орвальдской Державы.

Через день после прибытия группы был произведён опыт по нагреванию руды.

На этом месте Элиан остановился.

Северин Астор не торопил его.

Элиан продолжил.

В результате опыта произошёл взрыв неизвестной природы. Шахта Нор-Карн, прилегающие строения, временный научный барак, подъездная дорога, лесной участок и всё, находившееся в радиусе двух миль, перестали существовать как пригодные к описанию объекты. Число погибших уточняется. Выживших в непосредственной близости от места опыта не обнаружено.

Некоторые образцы руды, отправленные до взрыва в столицу Орвальдской Державы, сохранились.

Горное управление, с одобрения правительства, призывает Гильдию Дальних Карт направить компетентную группу для осмотра места происшествия, изучения образцов и составления заключения о природе найденной породы.

Ниже стояла подпись министра горных дел Орвальдской Державы и ещё три печати.

Элиан медленно опустил лист.

— Две мили, — сказал он.

— Да.

— От нагревания образца?

— Так написано.

— Это невозможно.

Северин Астор посмотрел на него мутными голубыми глазами.

— Вы молоды, Элиан. Вам ещё простительно употреблять это слово. Но не злоупотребляйте им.

Элиан покраснел.

— Я хотел сказать: неизвестно ни одного минерала, способного при нагревании дать такой результат.

— Это лучше.

Старик поднялся с трудом. Он подошёл к окну, опираясь на трость. Внизу, у пристани, виднелся дым курьерского парохода. Меридийские служащие готовили его к отправке. По сходням спускался человек в дорожной шляпе, прижимая к боку кожаную сумку.

— Курьер шёл быстро, — сказал Северин. — Значит, в Орвальде боятся.

— И правильно делают.

— Вы поедете.

Элиан ожидал этого и всё же ощутил, как внутри что-то сжалось.

— В Орвальдскую Державу?

— Сначала в её столицу. Осмотрите образцы. Затем, если сочтёте необходимым, к Серому Венцу.

— Если место ещё допускает осмотр.

— Тем более.

Элиан снова посмотрел на депешу.

— Почему я?

Северин Астор повернулся к нему.

— Потому что это ваша область. Потому что вы умеете не верить первым объяснениям. Потому что вы достаточно молоды, чтобы выдержать дорогу, и достаточно упрямы, чтобы не дать министрам написать ваше заключение за вас.

Элиан молчал.

— И ещё, — добавил старик, — потому что вы не любите золото.

— Простите?

— Сегодня совет спорил о золоте. Все говорили о выгоде, опасности, границах, рынках. Вы один смотрели на карту хребтов. Мне нужны люди, которые сперва видят землю, а уже потом цену земли.

Элиан сложил депешу.

— Когда отправляться?

— Сегодня.

— Состав группы?

— Малый. Два геолога, один чертёжник, один врач, один фотограф, охрана по минимуму. Не берите с собой людей, которые любят сенсации.

— Таких трудно выявить заранее.

На губах Северина Астора впервые мелькнула слабая улыбка.

— Поэтому я и посылаю вас.

Он вернулся к столу и положил ладонь на карту Арденнии, туда, где был отмечен Серый Венец.

— Помните, Элиан: если это новое золото, вокруг него начнётся торговая драка. Если это новое топливо, вокруг него начнётся промышленная лихорадка. Если это новое оружие, вокруг него начнётся война.

— А если это нечто иное?

Северин Астор долго не отвечал.

Потом сказал:

— Тогда нам всем придётся признать, что наши карты слишком малы.

Элиан Ворн открыл глаза.

За окном его кабинета был уже другой день, другой век и почти другой мир.

Он сидел в кресле Первого консула Гильдии Дальних Карт. На стене за ним висела новая политическая карта Эониры — куда точнее той, что когда-то висела в каюте курьерского парохода, и всё же с такими же белыми пятнами у полюсов, с теми же упрямыми надписями терра инкогнито там, где человеческое знание ещё не решалось поставить точку.

Элиану было уже не двадцать с небольшим, с тех пор прошло 40 лет. Светлые волосы его поседели; лицо стало суше; серые глаза сохранили ясность, но под этой ясностью лежала усталость человека, который слишком долго наблюдал, как одно открытие меняет весь мир и вовсе не делает людей мудрее.

Сорок лет прошло с того дня, когда Мартен Лоун привёз на Меридию депешу с клиновым листом.

Сорок лет с тех пор, как слово эонит впервые прозвучало в стенах Гильдии.

Теперь оно было повсюду: в газетах, в военных отчётах, в медицинских журналах, в речах министров, в молитвах саарийцев, в проклятиях шахтёров, в договорах с Аэларами. Эонит освещал города, двигал машины, лечил болезни и заряжал орудия такой силы, что старые крепости действительно стали похожи на детские игрушки.

Северин Астор умер много лет назад.

Мартен Лоун, вероятно, тоже.

А Серый Венец всё ещё стоял на картах, только вокруг него теперь было больше рудников, железных дорог, военных складов и красных отметок, означавших закрытые области.

Элиан провёл рукой по лицу.

Он не спал. Он вспоминал.

Иногда прошлое приходило к нему не во сне, а среди дня: в виде запаха угля, стука пароходной машины, шороха депеши, голоса Северина Астора. «Наши карты слишком малы», — сказал тогда старик. Элиан за сорок лет убедился, что это была не мысль, а приговор.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился оператор телеграфа — молодой человек по имени Грег. Он был взволнован, но старался держаться официально.

— Господин Первый консул, — произнёс он. — Сообщение с Лиар-Вейна.

Элиан выпрямился.

— Говорите.

— Договорённость по дирижаблю выполнена. Картографы Брокк и Марцелл приняли «Аурелию». Аэларская сторона передала припасы и оборудование согласно описи. Картографы приступили к работе.

Элиан некоторое время молчал.

Потом кивнул.

— Спасибо, Грег.

Оператор поклонился и вышел.

В кабинете снова стало тихо.

Элиан поднялся и подошёл к карте. Его взгляд нашёл Меридию, затем Лиар-Вейн, затем северные и южные пустоты, где всё ещё лежала неведомая земля. Где-то там вскоре пойдёт «Аурелия» — самое совершенное создание аэларских мастеров, купленное Гильдией ради того, чтобы наконец увидеть то, чего не видели прежние поколения.

Он хотел бы радоваться.

Но память о депеше с клиновым листом не уходила.

Старый Первый консул когда-то сказал: если найденное окажется новым оружием, начнётся война; если иным — карты окажутся слишком малы.

Элиан смотрел на белые пятна полюсов, на Лиарский океан, на острова Аэларов, на Орвальдскую Державу, богатую эонитом и окружённую завистью соседей.

Потом медленно положил ладонь на край карты.

— Только бы мы не опоздали, — сказал он негромко.

Но в пустом кабинете эти слова прозвучали не как надежда.

Скорее как запоздалое признание.

Глава 5. Люди Чёрного Венца

74-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Господин Тарв говорит, что вещь становится опасной не тогда, когда она непонятна, а тогда, когда её начинают понимать не те люди. В тот день я ещё не знал, что он прав».

Из дневника Ардея Фенна

К Вирну в тот день шли не только Лукан Тарв и Ардей Фенн.

С южной стороны, где старая дорога давно распалась на узкую звериную тропу и несколько луж, похожих скорее на маленькие болота, к выгоревшей деревне приближались трое. Они шли не так, как ходят случайные путники: не останавливались без нужды, не разглядывали деревья, не бранили погоду с тем простодушным ожесточением, какое свойственно людям, попавшим под осенний ливень не по своей воле. Эти трое знали, куда идут, и знали, что за их дорогу уже заплачено.

Впереди шагал Гаррик Вейн.

Он был низок ростом, широк в плечах и грудной клетке, отчего казался вырубленным из плотного, не слишком красивого дерева. Светло-русые волосы его давно потеряли прежний цвет; короткая бородка, такая же выцветшая, делала лицо ещё более усталым. Карие глаза смотрели спокойно, без раздражения и без любопытства. Гаррик не походил на человека, которого можно удивить дождём, старой деревней, чужой смертью или дурным заказом. Он производил впечатление ремесленника, только ремеслом его было находить то, что другие предпочли бы оставить в земле.

За ним, чуть сбоку, легко перепрыгивая через корни и лужи, шла Мейра Феннор. Ей было двадцать девять лет, но в её лице, усеянном рыжими веснушками, держалась почти девичья живость. Рыжие волосы она стянула под кожаный капюшон, из-под которого выбивались мокрые пряди; зелёные глаза блестели весело и азартно. Даже грязь на сапогах, сырость плаща и тяжелая сумка через плечо не портили в ней того особенного вида, будто всякое затруднение — не беда, а приглашение к игре.

Замыкал тройку Рикард Лоут.

Ему было около тридцати. Лицо его оставалось молодым, почти мальчишеским, но волосы на темени уже начинали редеть, и он, кажется, решительно отказывался замечать это обстоятельство. Тёмная короткая борода была густа, ухожена и придавала ему больше уверенности, чем заслуживала. Рикард шёл легко, с наглой непринуждённостью человека, который привык выходить из неприятностей раньше, чем остальные успевают понять, что неприятность уже началась.

— Я всё ещё считаю, что за такую погоду полагается надбавка, — сказал он, перешагивая через поваленную ветку.

Гаррик не обернулся.

— Ты считаешь это с самого утра.

— Потому что с самого утра идёт дождь.

— Дождь был в смете.

— Дождь может быть в смете как вероятность. Но когда вероятность льётся тебе за воротник шестой час подряд, она становится личным оскорблением.

Мейра засмеялась.

— Если бы заказчик платил тебе за жалобы, Рикард, мы бы уже купили собственный пароход.

— Если бы заказчик платил честно, — ответил Рикард, — мы бы купили два. Один для плавания, другой — чтобы Гаррик хранил в нём своё молчание.

Гаррик остановился у развилки, вынул из внутреннего кармана промасленный лист и сверился с наброском. Лист был старый, сложенный по сгибам до белых трещин. На нём была грубо обозначена местность вокруг Вирна: лес, холм, высохший ручей, северная окраина деревни и дом, отмеченный маленьким косым крестом. Рядом кто-то чужой рукой написал: «старик Маар».

— До места меньше четверти часа, — сказал Гаррик.

— Превосходно, — оживился Рикард. — Значит, скоро я смогу узнать, стоит ли эта мокрая прогулка тех денег, которые нам обещали.

— Стоит, — сказала Мейра.

— Ты говоришь так, будто видела предмет.

— Я видела контракт.

Рикард прищурился.

— Мы видели один и тот же контракт?

Они снова двинулись.

Лес здесь был старый, неровный, с буреломом и глубокими промоинами. Багряные Ветра успели разукрасить его в ржавые и медные тона, но дождь лишил эти краски праздничности. Всё вокруг казалось размокшим, тяжёлым, оседающим в землю. Мокрая листва липла к сапогам; ветви хлестали по лицу; где-то в стороне глухо перекатывался гром.

— Скажи всё же, Гаррик, — проговорила Мейра, — ты веришь, что это тот самый предмет?

— Я верю бумаге, если бумагу добывали долго и дорого.

— Прекрасная вера, — заметил Рикард. — Надо будет учредить при ней храм. Вместо алтаря — сейф, вместо священника — бухгалтер.

Гаррик убрал лист.

— На маяк указывали три независимых источника. Старое газетное дело. Запись в частном дневнике. И показания торговца из Вейрского герцогства, купившего часть вещей после смерти одного коллекционера.

— Коллекционеры, — Мейра презрительно фыркнула. — Самые скучные грабители на свете. Прячут украденное за стекло и называют это сохранением истории.

— А мы как называем то, чем занимаемся? — спросил Рикард.

— Быстрой работой за хороший гонорар.

— Разница нравственная и потому почти невидимая.

Мейра улыбнулась.

Гаррик не вмешался. Он не любил таких разговоров, но и не запрещал их. Люди, идущие к опасному месту, должны как-то расходовать страх. Один молчит, другой шутит, третий говорит о деньгах. Всё это одинаково полезно, пока не мешает делу.

— А что наш добрый Чёрный Венец говорит об этом маяке? — спросил Рикард. — Кроме того, что он старый, редкий и за него дают сумму, от которой у Мейры загорелись глаза.

— У меня глаза горят от природы, — сказала Мейра.

— И от чужих сейфов.

— Это тоже природа.

Гаррик чуть замедлил шаг.

— Заказчик говорит, что предмет не должен попасть в публичные руки.

— Газеты? Университеты? Гильдия?

— Все.

— Звучит как вещь, которую обязательно надо показать газетам, университетам и Гильдии, — сказал Рикард.

— Ты можешь так поступить, если хочешь прожить короткую, но нравственно выразительную жизнь.