Четвертая бездна.

Глава 3. Аурелия

81-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи

«Теренс говорит, что карта есть обещание человеку: смотри, здесь уже побывал разум. Но чем дальше мы уходим от известных берегов, тем чаще мне кажется, что белые места на карте — не пустота, а чьё-то молчание».

Из дневника Ардея Фенна

В небольшой каюте слышались постоянные шаги.

Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок.

Теренс Брокк ходил от круглого иллюминатора до двери, от двери до узкой койки, от койки снова к иллюминатору. Каюта была так тесна, что всякий его поворот походил на манёвр малой артиллерийской батареи в чулане. Широкие плечи его задевали то спинку стула, то висящий на стене плащ, то собственный кожаный кофр с чертёжными принадлежностями. Невысокий, плотный, круглолицый, с русыми волосами и упрямым носом, который Кай Марцелл однажды неосторожно назвал «картофельным», Теренс был сейчас похож не на учёного картографа Гильдии Дальних Карт, а на человека, которого заперли в комнате вместе с его нетерпением.

— Перестань ходить, Теренс, — произнёс Кай, сидевший в мягком кресле у стола. — Эонитоход быстрее не поплывёт. Это, между прочим, вершина человеческого прогресса, а не возок твоего дядюшки.

Он говорил лениво, почти насмешливо, но без злобы. Кай был выше Теренса почти на голову, строен, темноволос; редкая бородка придавала его правильному смазливому лицу некоторую учёность, которой он пользовался с тем же удовольствием, с каким другие пользуются дорогими перчатками. Карие глаза его обычно смотрели на мир так, будто тот был создан частью для изучения, частью для развлечения.

— Хорошо, хорошо, Кай, — пробормотал Теренс и, не переставая ходить, взглянул на часы на запястье. — Но как ты можешь сидеть? Как? Ты понимаешь, что мы сейчас увидим? Понимаешь, чем нам предстоит управлять?

— Я рассчитываю, что управлять будет экипаж, а мы будем делать вид, что всё предусмотрели.

— Не смешно.

— Совсем немного смешно.

Теренс остановился у иллюминатора. За толстым стеклом ходило серое море. Вода, тяжёлая после ночного ветра, поднималась длинными валами; на их гребнях вспыхивали клочья пены, и всякий раз, когда эонитоход входил носом в волну, корпус вздрагивал, будто большое железное животное фыркало от досады.

— А сколько ещё нам предстоит увидеть? — быстро заговорил Теренс, словно боялся, что мысль исчезнет, если её не высказать. — Что там дальше, за нанесёнными берегами? Что на северных ледяных равнинах? Что у южного полюса? Какие хребты, какие озёра, какие пещеры? Может быть, там животные, которых никто не описал. Может быть, там целые острова, которые все карты обходили стороной, потому что до них не доходили ни паруса, ни дирижабли.

Кай улыбнулся.

— Я думаю, там миллионы тонн снега.

— Нет, нет, нет, — заторопился Теренс. — Не только снег. Снег — это поверхность. Ты слишком охотно принимаешь поверхность за истину. А под снегом может быть всё что угодно.

— Например, ещё снег.

— Под снегом могут быть горные кряжи, тёплые источники, древние пещеры, неизвестные породы камня, следы народов, которых давно нет. Ты же сам говорил, что карта — это не рисунок земли, а спор с неведением.

— Я говорил это на экзамене, — заметил Кай. — На экзаменах люди говорят многое, за что позднее не должны нести полной нравственной ответственности.

Теренс махнул рукой и снова пошёл по каюте.

Они оба были молоды, но принадлежали к тому редкому разряду молодых людей, которым уже доверили слишком много и которые потому держались то чрезмерно серьёзно, то почти мальчишески. Гильдия Дальних Карт, стоявшая на отдалённом острове Меридия и не подчинявшаяся ни одной человеческой державе, отправила их на Лиар-Вейн не как праздных учеников. Они ехали принять величайшую покупку Гильдии за последние десятилетия: эонитовый разведывательный дирижабль «Аурелия», построенный аэларскими мастерами по особому заказу главы Гильдии.

Вместе с дирижаблем, по договору с правительством Лиар-Вейна, им должны были передать припасы, сухие пайки, навигационные инструменты, запасные фотопластины, новую камеру, защитные костюмы, походную лабораторию и ящики с оборудованием, назначение которого Теренс уже трижды перечитывал по описи, но всё ещё не мог представить в действии.

В договоре имелся особый пункт, написанный сухим и потому особенно внушительным языком: всё приобретённое у Аэларов имущество должно было применяться исключительно в мирных, исследовательских и картографических целях. Фотокамера и журнал экспедиции служили не только науке, но и доказательством того, что «Аурелия» не станет орудием человеческой войны.

Кай называл этот пункт «страховкой для совести сенаторов». Теренс считал его справедливым.

— Ты понимаешь, — сказал он, снова остановившись, — что после «Аурелии» белые места на карте начнут отступать?

— Белые места редко отступают сами, — ответил Кай. — Обычно они заманивают человека внутрь, а потом смотрят, как он выпутается.

— Вот именно! — обрадовался Теренс. — В этом и дело.

Кай покачал головой.

— Иногда мне кажется, что Гильдия приняла тебя не за память на рельеф, а за готовность радоваться опасностям, которые прочие называют служебными затруднениями.

Теренс хотел возразить, но в эту минуту над дверью прозвенел корабельный колокольчик. Почти сразу в коридоре послышались шаги, и кто-то крикнул:

— Лиар-Вейн по правому борту!

Теренс замер.

Потом схватил со стола полевую тетрадь, чуть не опрокинул чернильницу, ударился бедром о край койки и бросился к двери.

— Ты идёшь? — спросил он уже из коридора.

— Разумеется, — сказал Кай, поднимаясь. — Я не могу позволить тебе первым увидеть историю. Ты потом будешь рассказывать её неточно.

На палубе их встретил ветер.

Он был солёный, влажный и чистый, не похожий на тяжёлый угольный дух материковых портов. Эонитоход шёл ровно, почти без дыма: внутри его бронированного чрева работали эонитовые котлы нового образца, и только низкое дрожание палубы напоминало, что железное судно движется не волею ветра и не силой парусов, а заключённой в мутно-золотой руде энергией.

Справа, в полосе голубоватого утреннего света, поднимался Лиар-Вейн.

Сначала остров казался просто тёмным силуэтом на границе моря и неба. Потом стали различимы высокие берега, террасы белого камня, уходящие к воде, башни маяков, длинные доки и бесчисленные мачты. Но чем ближе подходило судно, тем яснее становилось: Лиар-Вейн не был обычной гаванью. Он был городом-мастерской, городом-верфью, городом, где сама береговая линия казалась подчинённой чертежу искусного корабельного инженера.

Вдоль пристаней стояли лиарские клиперы — длинные, лёгкие, стремительные суда с низкими корпусами и высокими кормами. Их обводы были так чисты, что Теренс невольно подумал о морских птицах. На некоторых уже не было парусов: вместо них по бокам кормы виднелись гладкие эонитовые движители в аэларской бронзе, матовой и голубоватой, будто металл долго хранили под лунным светом.

Кай присвистнул.

— Теперь я понимаю, почему наши судостроители не любят говорить об Аэларах.

— Почему?

— Зависть портит техническую дискуссию.

Теренс не ответил. Он смотрел на остров, и круглое лицо его светилось таким чистым восторгом, что даже Кай не нашёл подходящей колкости.

Вдруг вода у борта пошла кругами.

Сначала это было похоже на мель или подводное течение: море забурлило, стало белесым, зашипело, будто под ним разожгли огромный невидимый котёл. Один из матросов, стоявший неподалёку, снял шапку и, улыбнувшись, сделал жест, похожий не на человеческий знак Трёх Сводов, а на что-то более плавное: коснулся губ, лба и раскрыл ладонь к морю.

— Лиарены, — сказал он.

Теренс перегнулся через поручень.

Из воды взметнулась гибкая тёмно-синяя спина. За ней — вторая, третья, пятая. Животные, похожие на крупных дельфинов, но длиннее и стройнее, с серебристыми боками и узкими плавниками, выскакивали парами, пересекали друг другу путь, падали обратно и снова поднимались. Они двигались с такой скоростью и согласованностью, что вода вокруг них действительно казалась кипящей.

— Брачный танец, — сказал матрос. — У Аэларов это добрый знак. Морские певцы Лиары благословляют путь.

Лиарены кружили всё быстрее. Их влажные тела ловили голубой свет неба, и на миг Теренсу показалось, что сами волны обрели волю и радость. Один из зверей выскочил почти у борта, повернулся в воздухе, блеснул круглым тёмным глазом и исчез в пене.

Кай, прежде ленивый и насмешливый, теперь смотрел молча.

— Запиши, — сказал Теренс, не оборачиваясь.

— Что именно?

— Всё.

— Ты же у нас человек памяти на берега, рельеф и течения.

— А ты человек красивого почерка и бесполезных замечаний. Работай.

Кай засмеялся, но вынул тетрадь.

Когда эонитоход вошёл в гавань, брачный круг лиарен остался позади, постепенно распадаясь на отдельные всплески. Впереди же открылась вся мощь Лиар-Вейна.

Доки тянулись вдоль берега уступами. По ним двигались высокие фигуры Аэларов — голубоватокожие, стройные, неторопливые. Даже рабочие среди них держались с достоинством, которое у людей часто бывает только у старых дворян или хороших хирургов. На верфях гудели подъёмные машины; бронзовые краны переносили балки; где-то били молоты, но этот стук не был грубым. Он сливался с шумом моря так естественно, будто остров не строил корабли, а выращивал их.

У центрального причала стояла делегация.

Среди встречающих Теренс сразу заметил её.

Девушка-Аэларка была высока даже по меркам своего народа. Она возвышалась над многими мужчинами, стоявшими рядом, и всё же в её облике не было ни тяжести, ни угловатости. Рост её, как позднее узнал Теренс, приближался к двумстам десяти сантиметрам. Голубоватая кожа казалась в утреннем свете почти перламутровой; лицо — красивое, круглое, спокойное; волосы, собранные у затылка, отливали чистым золотом. Но более всего поражали глаза: не голубые и не зелёные, как у большинства Аэларов, а золотые, ясные, внимательные.

— Если это не представитель мастерских, — тихо сказал Кай, — я готов признать, что остров встречает нас лучше, чем мы заслуживаем.

— Не начинай, — буркнул Теренс.

— Я ещё даже не начал.

Когда трап опустили, первым сошёл капитан эонитохода. Затем — несколько служащих Гильдии, сопровождавших грузовые документы. Теренс и Кай последовали за ними, стараясь выглядеть значительнее, чем два молодых человека, впервые прибывшие в главный кораблестроительный центр Аэларов.

Девушка сделала шаг вперёд. Её приветственный жест был медленным и точным: пальцы коснулись губ, затем лба, затем раскрытая ладонь обратилась к морю.

— Лиара да сохранит чистоту слова и ясность мысли, — произнесла она на безупречном человеческом языке. — Я Элира Саон, представительница мастерских Лиар-Вейна. От имени сената острова и дома Саон приветствую посланников Гильдии Дальних Карт.

Теренс поспешно поклонился.

— Теренс Брокк, картограф Гильдии. Для нас честь прибыть на Лиар-Вейн.

— Кай Марцелл, — добавил Кай с более изящным поклоном. — Также картограф. Хотя мой спутник сейчас готов представлять не только нас, но и всё человечество сразу, если ему позволить.

Теренс метнул в него быстрый взгляд.

Элира едва заметно улыбнулась. Эта улыбка не нарушила её достоинства, но сделала лицо теплее.

— Нам говорили, что люди Гильдии отличаются любознательностью.

— Это самая вежливая формулировка, какую я слышал, — сказал Кай.

Элира повернулась к Теренсу.

— Ваше судно пришло вовремя. Дирижабль готов к передаче. Припасы, сухие пайки, фотографическое оборудование, навигационные приборы и походная лаборатория будут доставлены в главный док в течение часа. Описи вы сможете сверить до захода Аурона.

— Всё уже здесь? — не удержался Теренс.

— Разумеется. Договор с Гильдией Дальних Карт был утверждён сенатом Лиар-Вейна и подписан моим отцом, Саэроном Саоном. Мы не заставляем гостей ждать того, что сами обязались приготовить.

При имени Саэрона Саона несколько Аэларов, стоявших позади, чуть склонили головы. Теренс отметил это машинально: значит, отец Элиры был не просто чиновником, а человеком веса.

Кай, разумеется, отметил то же самое.

— Нам известно, что договор вызвал споры, — сказал он осторожно.

Элира посмотрела на него спокойно.

— На Лиар-Вейне всякий договор с людьми вызывает споры.

— Из-за эонита?

— Из-за того, что люди слишком часто находят военное применение вещам, купленным для мира.

В её голосе не было упрёка, но именно поэтому слова прозвучали сильнее.

Теренс выпрямился.

— Гильдия не служит ни одному государству. «Аурелия» будет использоваться для картографии и исследований. Фотографии, журналы и отчёты будут предоставляться согласно договору. Мы не станем превращать ваш труд в оружие.

Элира внимательно посмотрела на него. Взгляд её золотых глаз был прямым, почти испытующим.

— Я верю, что вы говорите искренне, Теренс Брокк. Но искренность одного человека не всегда сильнее страха целого мира.

Кай впервые за долгое время ничего не сказал.

С причала они пошли к главному доку. Дорога вела вдоль воды, мимо мастерских, складов и открытых площадок, где лежали ребра будущих кораблей. Аэлары работали неторопливо, без суеты, но всякий их жест был точен. Теренс заметил, что многие инструменты были не человеческой выделки: тонкие, изящные, с голубовато-бронзовым блеском. На стенах доков висели знаки Лиары — малой луны, заключённой в морской круг.

— Вы не принимаете политику изоляции? — спросил Кай, когда они проходили мимо склада эонитовых контейнеров.

Элира не удивилась вопросу.

— Некоторые наши партии требуют её. Союз Чистой Луны громче других. Они считают, что всякая торговля эонитом оскверняет Путь Лиары.

— А вы?

— Я считаю, что чистота, доведённая до беспомощности, перестаёт быть добродетелью. У наших островов мало собственного эонита. Без торговли мы начнём отставать от людей — в медицине, связи, навигации, научных приборах. Мы не можем лечить детей одними молитвами и строить корабли одними воспоминаниями о прежнем величии.

Она сказала это ровно, но Теренс почувствовал: слова эти не раз произносились в спорах, и всякий раз за ними стояло не только рассуждение, но и боль.

— Значит, ваш отец поддерживает торговлю?

— Осторожную торговлю, — поправила Элира. — И различает военный заказ от научного. Поэтому ваш договор был возможен.

Они остановились перед широкими воротами главного дока.

За воротами было полутемно. Внутри слышались голоса, скрип блоков, низкое гудение эонитовых регуляторов. Потом створки начали расходиться.

Сначала Теренс увидел только свет.

Из глубины дока лилось ровное мутно-золотое сияние, смешанное с холодным голубым блеском отражателей. Затем проступили опоры, подвесные мостки, бронзовые фермы, тросы и огромная тень под сводами.

А потом они увидели её.

«Аурелия» стояла в доке, поднятая над каменным полом на широких опорах, как спящая птица, которой ещё не позволили расправить крылья.

Она была больше, чем представлял Теренс. Не такая громоздкая, как материковые пассажирские дирижабли, с их тяжёлыми оболочками и медлительной важностью, но длинная, стремительная, почти хищная. Её корпус вытягивался тонкой серебристо-синей линией; эонитовые двигатели у кормы были закрыты гладкими кожухами аэларской работы; под брюхом висела узкая гондола с окнами наблюдения и выступающей площадкой для фотосъёмки. На носу, тёмно-синими буквами, было выведено имя:

АУРЕЛИЯ

Теренс молчал.

Все его прежние слова, тревоги, вопросы, радости вдруг оказались слишком малы. Перед ним стояло не просто средство передвижения. Перед ним была возможность взглянуть на Эониру сверху — на леса, горы, полюса, острова, на все места, где ещё не проходила человеческая линия карты.

Кай подошёл ближе и тихо сказал:

— Миллионы тонн снега, говоришь?

Теренс, не отрывая глаз от дирижабля, ответил:

— Если снег окажется таким же как это судно, я готов посвятить ему жизнь.

Элира Саон стояла чуть в стороне. В золотых глазах её отражалась «Аурелия», но выражение лица оставалось сложным: гордость мастера смешивалась с тревогой дочери сенатора, знающей цену всякому договору с людьми.

— Она прекрасна, — сказал Теренс наконец.

— Она опасна, — тихо ответила Элира. — Всякая прекрасная вещь, способная унести человека дальше его мудрости, опасна.

Кай посмотрел на неё с новым вниманием.

— Вы говорите как философ.

— Нет, — сказала Элира. — Как дочь народа, который слишком хорошо строит корабли для тех, кто слишком часто ищет войны.

В этот момент где-то высоко под сводами дока вспыхнул эонитовый контур. По корпусу «Аурелии» пробежал слабый золотистый свет. Дирижабль будто вдохнул.