Ярмарка потерянных сказок

Глава 1. Афиша без гвоздей

Утро в Заворотино началось не с петуха, а с каши. Каша убежала из кастрюли, разлеглась по плите и пузырилась так самодовольно, будто всю ночь ждала именно этого момента.

Агафья Ладина стояла с ложкой в руке и смотрела строго.

— Ну и куда ты собралась? — спросила она. — Я тебя варила, а не отпускала на ярмарку.

Из сеней донёсся топот. Дверь распахнулась, и на кухню вошёл Генерал Громыхало. Петух был взъерошен, важен и явно собирался командовать, хотя его никто не назначал.

— Нарушение порядка во дворе! Куры пересекли кормовую линию без разрешения!

— У тебя вся жизнь кормовая линия, — сказала Агафья. — Марш отсюда, пока я тебя в суповой отчёт не внесла.

У порога сидела Марфа-Полночница. Перед ней стояло блюдце со сметаной. Целое. Нетронутое. Для Марфы это было почти официальное заявление о бедствии.

— Ты чего, старая? Сметана не той системы?

Марфа не мяукнула. Она смотрела в окно, туда, где за огородами начиналась дорога к Чёртову Пятачку.

— Не нравится мне это, — сказала Агафья.

После истории с детским порталом Заворотино третье утро подряд спорило, кто виноват в игровой калитке. Виноватых было много, а толку мало: пять минут без присмотра в этой деревне давно считались опасным сроком.

Агафья вытерла плиту, накормила кур и пошла проверить калитку. Та стояла у старого забора — маленькая, деревянная, с медной щеколдой. Если к ней подходил ребёнок с доброй фантазией, доски теплели и на них проступали мелом кораблики, замки и драконы.

Сегодня калитка молчала.

— Вот и правильно, — сказала Агафья. — Молчание тебе к лицу.

Из бывшего клуба донёсся протяжный вздох. Там теперь был санаторий «Тихий Пятачок» — дом отдыха для тех, кто слишком долго пугал людей и устал. На крыльце леший Степан Мохнатый жаловался на храпящую сову, а за клубом дракон малой мощности грел теплицу и старался не чихать дымом на помидоры.

Всё выглядело почти нормально. Для Заворотино это значило только одно: беда ещё не вошла, но уже топталась на крыльце.

У магазина стояли Прасковья Шептунова и Филимон Балагуров. Прасковья говорила быстро и для всех сразу. Филимон слушал с невинным видом, а это всегда было хуже признания.

— Я вам точно говорю, — заявляла Прасковья, — детей винить нельзя. А кто записи оставил? Архип. Кто инструменты не спрятал? Архип. Кто кошку не допросил? Никто. Вот где ошибка.

— Кошку допрашивать опасно, — сказал Филимон. — Она молчит, а ты уже виноват.

— Марфа не кошка для допросов, — сказала Агафья. — Если бы она заговорила, половина деревни переехала бы в лес от стыда.

Прасковья сразу повернулась к ней.

— Агафья, эта игровая калитка точно безопасная?

— Если головой пользоваться.

— А если дети?

— Тогда рядом должна быть взрослая голова. Желательно не пустая.

Филимон хмыкнул, но тут со стороны Чёртового Пятачка донёсся странный хлопок. Не громкий, не страшный. Будто кто-то расправил большую бумагу и встряхнул её на ветру.

Все замолчали. Хлопок повторился.

— Вот, — сказал Филимон. — А вы на меня. Я сегодня ещё ничего не успел.

— Это и пугает, — сказала Агафья.

К околице они пошли втроём. Потом к ним присоединились две соседки, Громыхало в качестве самоназначенного караула и Бурчик, который выкатился из Архипова сарая без спроса.

Архип Чудин выскочил следом с гаечным ключом в руке.

— Что там?

— Ещё не знаем, — сказала Агафья. — Поэтому ключом пока не маши. В прошлый раз ты «ещё не знаем» за пять минут до портала починил.

— Я тогда петлю чинил. Портал сам подлез.

— Вот пусть теперь сам и не подлезает.

Чёртов Пятачок лежал за деревней, как всегда: круглая пустая плешь, где трава росла неохотно, зато слухи всходили густо. В этот раз посреди Пятачка висела афиша.

Она висела прямо в воздухе. Без столба, без верёвки, без гвоздей. Большой жёлтый лист чуть покачивался, а тёмно-синие буквы на нём сияли так уверенно, будто им тут давно отвели место.

Агафья подошла ближе и прочитала:

— «Потерянные сказки. Концовки, мечты, судьбы. Недорого. Возможен обмен».

Прасковья ахнула.

— Судьбы? Недорого? А оптом дешевле?

— Тебе зачем судьбы оптом?

— Не себе. Для деревенской статистики.

Филимон обошёл афишу кругом. С другой стороны буквы тоже были на месте и поворачивались вслед за ним.

— А розыгрыши без последствий есть? — спросил он.

Афиша дрогнула. Внизу проступила строка: «Уточняйте в лавке недосказанного смеха».

— Вот! — обрадовался Филимон. — Серьёзное заведение.

— Серьёзное заведение без разрешения не висит, — сказала Агафья. — У нас тут хранители есть.

Архип подошёл к афише с видом мастера, который уже видит внутреннее устройство.

— Интересно, на чём держится. Бумажное поле? Воздушная петля?

— Руки убери.

— Я глазами.

— У тебя глаза с отвёрткой связаны.

Бурчик подъехал к краю Пятачка и важно фыркнул. На капоте у него лежала свежая тряпочка, словно трактор приготовился к мероприятию.

— Ему чего надо? — спросила Прасковья.

— Транспортное сопровождение, — сказал Архип.

— Сопровождение пусть стоит и не сопровождает беду первым, — отрезала Агафья.

Филимон тем временем достал огрызок карандаша. Вид у него стал совсем невинный.

— Балагуров, даже не думай.

— Я только точку поставлю. Афиша без точки — письменное безобразие.

Он наклонился и попытался приписать что-то снизу. Бумага вспыхнула, буквы сами перестроились и выдали новую фразу: «Посетителям с сомнительными шутками рекомендуется держать руки при себе».

Прасковья расхохоталась.

— Филимон, тебя бумага пристыдила!

Афиша подумала и добавила: «Орфография исправлена. Нравственность — на усмотрение автора».

— Это не бумага, — сказал Филимон с достоинством. — Это конкурирующий рассказчик.

Агафье было смешно, но смех не отменял тревоги. Афиша появилась сама. Без вызова, без ведомства, без детской калитки. Просто повисла посреди Пятачка и предлагала судьбы, будто семечки у магазина.

Она шагнула ближе. Бумага пахла старой книгой, яблочным вареньем и печной золой. Марфа-Полночница вышла из травы и села рядом. На Пятачок она не зашла. Только посмотрела на афишу и отвернулась.

— Вот и я так думаю, — тихо сказала Агафья.

К полудню на Пятачке собралась почти вся деревня. Пришли те, кто «просто мимо», и те, кто «за грибами», хотя корзин не взяли. Пациенты санатория тоже подтянулись под видом лечебной прогулки.

Мирон Перьев прибыл с папкой. Алёна — с телефоном, который возле Пятачка сразу сделал вид, что не знает слово «связь».

— Объект не зарегистрирован, — сказал Мирон. — Требуется согласование.

— С кем? — спросила Алёна.

Мирон открыл папку, посмотрел на чистый лист и помрачнел.

— Сложный вопрос.

— Растёшь, — сказала Алёна. — Уже признаёшь, что не всё можно оформить.

Мирон подошёл к афише и официально кашлянул.

— Прошу предоставить сведения об организаторе, товарах, условиях обмена и мерах безопасности.

Афиша зашуршала. На ней проявились четыре печати: одна ссылалась на незапамятные времена, другая спорила, третья ставила подпись, которой не было, четвёртая просто расплылась кляксой.

Мирон побледнел от профессиональной боли.

— Это не документ.

— Почему? — удивилась Прасковья. — Бестолковый, с печатями, никто ничего не понял. Самый настоящий документ.

В этот момент воздух за афишей пошёл складками. Из них выскользнул край шатра, потом деревянная стойка, кусок крыши и прилавок, будто ярмарка не строилась, а вспоминала, что всегда тут стояла.

Первый шатёр был сшит из старых книжных страниц. На одной мелькнула царевна с упрямым лицом. На другой волк нёсся куда-то с опозданием. На третьей дрожала строка письма: «Я хотел сказать тебе давно…» Дальше слова исчезали.

Потом вырос зелёный шатёр, будто из листьев и театральных занавесок. Следом низкая лавка с дверцей в половину человеческого роста. Из неё высунулся маленький продавец в полосатом колпаке и бодро крикнул:

— Концовки! Счастливые, спорные, недожитые! Две мечты по цене одного сожаления!

— Гарантия есть? — спросил Филимон.

— На чужую мечту гарантия не распространяется! — ответил продавец. — Но завернуть можем красиво.

Со всех сторон появлялись лавки: стол с маленькими дверцами без ручек, корзина с засушенными лепестками, полка с пузырьками, где шептали недоговорённые слова. Над шатрами зазвучала музыка. Простая, знакомая и забытая. Такая могла играть на сельском празднике или в детстве перед сном.

Деревня двинулась вперёд.

— Стоять! — сказала Агафья.

Остановились почти все. Бурчик сделал вид, что к нему команда не относится, потому что он транспорт. Громыхало тоже сделал шаг, но исключительно для разведки.

— Никто ничего не покупает, — громко сказала Агафья. — Никто ничего не примеряет. Никто не меняет воспоминания, мечты, поясницу и молодость на неизвестно что. Филимон, тебя это касается первым.

Филимон уже стоял у лавки «Смех без расплаты». Он виновато убрал руки за спину.

— Я только цену спросил.

— И какая?

— Один неловкий случай из молодости.

Прасковья оживилась:

— У тебя их сколько?

— Мне самому надо, — сказал Филимон. — На старость.

Прасковья оказалась у прилавка «Тайны соседок, слегка подержанные». Торговка предложила обмен: чужая тайна за одну собственную, которую никто не знает.

— Это что же выходит? — возмутилась Прасковья. — У порядочной женщины такая тайна всего одна? Вы меня не оскорбляйте.

Агафья оттащила её за рукав.

— После твоей безопасности общественность по погребам прячется.

Архип, конечно, нашёл лавку «Истории, где техника работает с первого раза». Он стоял перед ней с таким лицом, будто ему показали райскую мастерскую.

— Чудин, издали смотри.

— Представляешь, двигатель заводится без уговоров, печка не дымит, Бурчик не ревнует к телеге…

Бурчик оскорблённо загудел.

— Техника, которая не ломается, тебе зачем? Ты без поломок через день заскучаешь.

Архип подумал.

— Тоже правда. Но красивая мечта.

Агафья отвернулась, будто только за лавками следила. На деле слова зацепили и её. Все хотели чего-то полегче: шутку без последствий, тайну без цены, технику без поломок. Даже леший Степан подошёл и спросил тихо, нельзя ли купить сон без кошмаров.

— Нельзя пока, — сказала Агафья уже мягче. — Сначала узнаем, что за цена.

— А если маленькая?

— У таких вещей маленькая цена только на вывеске.

Степан послушно отошёл. Агафья смотрела ему вслед и вдруг почувствовала усталость. Всем опять было нужно чудо. Всем хотелось легче. А ей снова стоять посреди этого с лицом строгой хозяйки и следить, чтобы никто не обменял свою жизнь на красивую бумажку.

— Хозяйка, — произнёс рядом незнакомый голос, — вы смотрите так, будто уже нашли свой ряд.

Перед ней стоял торговец. Невысокий, сухой, в длинном жилете с множеством карманов. Лицо приятное, даже доброе, только глаза старше лица. За плечом висела сумка, из которой торчали ярлыки, перья и свернутые листы.

— Я ничего не ищу, — сказала Агафья.

— Это самые надёжные покупатели, — улыбнулся он. — Кто ничего не ищет, тот обычно давно устал находить.

— У нас здесь хранители есть. Ярмарки на Пятачке без спроса не ставят.

Торговец оглядел шатры, лавки, толпу, Бурчика и Громыхало, который уже командовал двумя пустыми корзинами.

— Разве мы поставили? Мы появились там, где нас позвали.

— Я не звала.

— Не вы одна здесь живёте.

— Но отвечаю часто я одна.

Он кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Хранители тоже иногда устают от своих историй.

Фраза попала туда, куда чужому человеку попадать не полагалось. Агафья крепче сжала скалку.

— Ты мне зубы не заговаривай. Кто главный?

— Главный подойдёт, когда история будет готова.

В дальнем ряду вспыхнули фонари из стеклянных банок. В каждой банке светился маленький сюжет: девочка бежала за красным шаром; старик стоял у калитки и не решался войти; царевна рвала письмо и тут же пыталась собрать обрывки. На верёвках висели ярлыки: «Подвиг без синяков», «Прощение, сказанное вовремя», «Финал без свекрови».

— Красиво, — шепнула Прасковья. — Может, правда праздник? Без комиссии, без конца света, без ведомственного приказа.

— Праздник, который не спрашивает разрешения, потом сам решает, когда закончится, — сказала Агафья.

Прасковья хотела возразить, но замолчала. Марфа всё ещё сидела у границы Пятачка и не заходила внутрь.

Агафья проследила за её взглядом. На дальнем краю ярмарки стоял человек в тёмном кафтане. Он не зазывал и не торговал, толпе не улыбался. Только смотрел. Рядом суетился маленький помощник с кипой ярлыков.

Человек в кафтане миновал взглядом деревню, афишу, Мирона с папкой и Филимона у лавки смеха. Он смотрел прямо на Агафью.

Архип подошёл ближе.

— Ну что? Разгонять будем или сначала разберёмся?

— Сначала разберёмся, — сказала Агафья. — Разгонять потом легче, когда знаешь, кого.

— Я рядом.

Он сказал это просто, без хвастовства. От таких слов становилось спокойнее, хотя Агафья не собиралась признавать это даже под протокол.

Человек в тёмном кафтане наклонился к помощнику. Слова были тихие, но Агафья почему-то услышала их ясно:

— Вот эта давно не позволяла себе хотеть тишины.

И ярмарочная музыка стала на одну ноту ниже.

Глава 2. Торговцы недосказанным

Прасковья Шептунова честно собиралась стоять рядом с Агафьей и никуда не лезть. Она даже руки на животе сложила, чтобы выглядело строго. Но ярмарка шумела, звенела, пахла яблоками, старой бумагой и чужими тайнами, а это уже было не любопытство. Это была общественная необходимость.

— Я на разведку, — сказала Прасковья.

Агафья стояла у входа между двумя шатрами со скалкой в руке. Лицо у неё было такое, что любой торговец должен был сам завернуться в свой товар и уйти домой.

— Какая ещё разведка?

— Обычная. Соседская. Я же не покупать, я посмотреть.

— Ты когда смотришь, потом вся деревня знает даже то, чего не было.

— Так людям надо объяснить, чего опасаться.

— Сначала сама не вляпайся.

Прасковья обиделась для порядка. Если Агафья закроет прямую дорогу, придётся пробираться боком, а это хуже для репутации.

— Агаша, ну кто там разберётся? Мирон бумажки мучить будет, Архип к лавке с гайками прилипнет, Филимон себе беду со скидкой найдёт. А я сразу вижу, где подвох.

— Ты подвох видишь уже после того, как его всем пересказала.

— Зато быстро.

Агафья вздохнула.

— Руками ничего не трогай.

— Конечно.

— Ртом тоже аккуратнее.

— Вот это уже нарушение гражданских прав.

— Это техника безопасности.

Прасковья поправила платок и пошла между шатрами. Ярмарка была устроена хитро: не просто показывала товар, а угадывала, кто мимо идёт. Перед мужиками вспыхивали подвиги, перед бабками — молодость без больной спины, перед нечистью — покой без страшной службы. А перед Прасковьей распахнулся ряд с вывеской «Недосказанное».

Под вывеской тянулись маленькие прилавки. На одном лежали извинения, похожие на тёплые камушки. На другом стояли пузырьки с признаниями. Внутри шевелились слова, но прочитать их было нельзя. В ящике рядом лежали письма, которые никто не отправил.

Прасковья остановилась у коробки с надписью: «Несостоявшиеся предложения руки и сердца. Возможна подгонка».

— Вот это товар, — сказала она. — У нас бы половина деревни посмотрела, кому что не предложили.

Из-за прилавка выглянула торговка в синем платке, расшитом серебряными запятыми.

— Интересует предложение? Есть робкие, поздние, несвоевременные. Есть одно почти сказанное у колодца, но оно пахнет дождём и трусостью.

— Мне не надо, — сказала Прасковья. — Я для статистики.

— Статистика любит несостоявшиеся браки.

— А это что?

Прасковья кивнула на длинный ящик.

— Письма, которые не отправили.

— Чужие читать можно?

— Можно. Если купите.

— А если не куплю?

— Тогда письмо само прочитает вас.

Прасковья убрала руки за спину. Она любила чужие новости, но не настолько, чтобы новость полезла в неё обратно.

Рядом стояли баночки: «Прости», «Я скучал», «Я тогда соврал», «Ты была права». Последняя дрожала чаще других.

— А тайны есть? — спросила она как можно спокойнее.

Торговка достала из-под прилавка плоскую шкатулку с медной защёлкой. Шкатулка шептала, но слов не разобрать.

— Тайны соседок. Слегка подержанные. Без тяжёлых последствий, если не вскрывать при свидетелях.

Прасковья почувствовала радостный укол. Тайна, которую никто не знает, лежит без пользы. А если её знает Прасковья, она уже при деле.

— Сколько?

— Деньги только для вида. Настоящая цена другая.

— Какая?

— Одна ваша тайна, которую никто не знает.

Прасковья даже оскорбилась. Не ценой, нет. Другое было обидно.

— Это что же, по-вашему, у меня такая тайна всего одна?

— А больше есть?

— У порядочной женщины всегда есть запас.

— Тогда можете выбрать товар крупнее.

Прасковья уже открыла рот, чтобы ответить достойно, но внутри вдруг неприятно шевельнулось. Она вспомнила не ту тайну, которую можно пересказать у забора и посмеяться. Настоящую. Про то, что вечером, когда все новости уже розданы, дома бывает тихо до звона. И что страшно однажды перестать быть нужной, если перестанешь знать всё обо всех.

Шкатулка сама щёлкнула защёлкой, будто услышала.

— Нет, — сказала Прасковья резко. — Не беру.

— Цена подходит.

— Мои тайны мне самой нужны. Для внутреннего пользования.

Торговка не спорила. Прасковья отошла от прилавка и сделала вид, что просто идёт дальше. На самом деле ей стало неуютно. Ярмарка лезла не к ушам, а глубже.

У центральной лавки уже стоял Мирон Перьев. Папку он держал перед собой, как щит. Алёна стояла рядом и наблюдала не за бумагами, а за товарами.

— Прошу предоставить лицензию на межмировую торговлю нематериальными объектами, — сказал Мирон продавцу в зелёном жилете.

Продавец достал свиток. Свиток сам раскатился до земли, подпрыгнул, свернулся обратно и опять раскатился. На пергаменте красовались печати, подписи и важная клякса.

Мирон наклонился.

— Здесь указано: «Разрешено тем, кто помнит». Это не юридическая формулировка.

— Очень древняя, — сказал продавец.

— Древность не заменяет реквизиты.

Одна печать на свитке шевельнулась и пискнула:

— Сам ты реквизит!

Мирон выпрямился.

— Печати не должны вступать в устную переписку.

Вторая печать фыркнула:

— А чиновники не должны душить сказку в колыбели.

Алёна засмеялась.

— Мирон, кажется, документ живее многих ваших инструкций.

Прасковья подошла ближе. Мирон пытался классифицировать лоток с недосказанными признаниями. Признания, едва он на них смотрел, прятались в пузырьки и краснели.

— Объект торговли, — бормотал он. — Фраза эмоционального назначения. Состояние — несказанное. Риск воздействия на судьбу — высокий.

— Пиши проще, — сказала Алёна. — Опасно, потому что люди молчат.

Мирон замер с пером.

— Это не классификация.

— Зато правда.

Один пузырёк подкатился к Алёне и тихо стукнулся о край стола. Внутри мелькнули слова, но она отвернулась. Мирон увидел это и стал серьёзнее.

— Товар реагирует на покупателя.

— Не на покупателя, — сказала Алёна. — На то, что человек не хочет признавать.

Прасковья поёжилась. После шкатулки с тайнами она была с Алёной согласна, хотя вслух это признала бы только под пыткой пирогами.

— А реестр товаров есть? — спросил Мирон.

Продавец хлопнул в ладоши. Перед ним появился список. На первой строке было: «То самое слово». На второй: «Запоздалое да». На третьей: «Смелость на пять минут». Дальше список смутился и свернулся.

— Это не реестр, — сказал Мирон устало.

— А что?

— Поэтическая провокация.

С другого конца ряда донёсся голос Агафьи:

— Я сказала: пока ничего не брать!

Толпа расступилась. Агафья шла между лавками, а рядом с ней Архип изображал человека, который ничего не трогал. На пальце у него болталась бумажная бирка: «История мастера, у которого всё получилось с первого раза».

— Это само прицепилось, — объяснил он.

— У нас всё само, — сказала Агафья. — Порталы открываются без спроса, трактора лезут куда не надо, мужики возле вредного товара оказываются.

— Я только прочитал.

— А палец зачем подставил?

Бирка пискнула:

— Покупатель сомневается. Предложить скидку?

Агафья сорвала её и сунула продавцу.

— Предложи себе совесть.

— Совесть временно отсутствует, — поклонился продавец. — Можем записать вас в очередь.

— Запиши себя за куст и стой там молча.

Прасковья с удовольствием отметила, что Агафья держит ярмарку в тонусе. Но сама ярмарка будто ждала запрета. Стоило Агафье повысить голос, как на ближайшем шатре появилась новая табличка: «Запрещённое хранительницей — особая цена».

Толпа ахнула.

Филимон присвистнул.

— Вот это реклама. Сразу хочется.

— Тебе и без рекламы хочется, — сказала Агафья.

Прасковья заметила, что товары стали ярче. Пузырьки засветились теплее, письма высунули уголки из конвертов, а шкатулка с тайнами приоткрылась и снова закрылась, словно подмигнула именно ей.

— Агафья, твой запрет им на пользу пошёл.

— Вижу.

— Может, запретить наоборот? Сказать: покупайте все, кому жить надоело.

— Народ сначала спросит, есть ли скидка для пенсионеров.

Громыхало залез на пустой ящик и расправил крылья.

— Объявляю торговую тревогу! Куры к прилавкам не допускаются! Люди допускаются только под присмотром здравого смысла!

Деревня засмеялась. Смех был лёгкий, почти праздничный. Прасковье от этого стало тревожнее. Беда не обязана рычать и дымиться. Иногда она пахнет яблоками и обещает, что всё будет легко.

Алёна подошла к Прасковье.

— Вы что-то нашли?

— Нашла, что тут всё вредное. Особенно то, что хочется.

— Значит, ярмарка работает точно.

— Ты городская, умная. Объясни: если человеку дают чужую тайну за свою, это торговля или грабёж?

Алёна подумала.

— Если человек понимает цену и соглашается — торговля. Если цену прячут — грабёж. А если знают, что он не сможет отказаться, тогда ловушка.

— Я бы сказала короче: свинство.

Мирон подошёл к ним со свитком в двух пальцах.

— Лицензия недействительна. Печати не признают друг друга, адрес указан как «между было и могло быть», перечень товаров неполный. Фраза «возможен обмен» не раскрывает предмет обмена.

Прасковья уважительно посмотрела на него.

— Когда ты говоришь почти по-человечески, сразу страшнее.

Агафья тем временем поднялась на широкий камень у края Пятачка. Камень раньше там не стоял, но сейчас было не до камней.