Ярмарка потерянных сказок

Глава 3. Чужая роль на прокат

Филимон Балагуров стоял у лавки «Смех без расплаты» и чувствовал, что жизнь опять несправедлива. С одной стороны, Агафья запретила всем покупать, брать, нюхать и даже интересоваться товаром с серьёзным лицом. С другой стороны, ярмарка сама подсовывала вывески туда, куда человек смотрел.

А человек, если он Филимон, не может не смотреть на вывеску, где обещают розыгрыши без последствий. Это уже не любопытство, а проверка качества.

— Я ничего не покупаю, — сказал он сам себе. — Я глазами изучаю. Глаза у меня пока не поднадзорные.

За спиной спорили Мирон и продавец лицензий. Прасковья следила за рядом недосказанного, но сама всё время косилась на шкатулку с чужими тайнами. Агафья стояла у серого шатра и делала вид, что не смотрит на вывеску «Жизни, от которых вы отказались».

Филимон решил, что обстановка требует разрядки.

Между двумя книжными шатрами открылась узкая улочка. Её раньше не было. На входе висела табличка: «Героические роли. Прокат. Первые пять минут — почти бесплатно».

Филимон остановился.

— Почти бесплатно — это, конечно, мошенничество, — сказал он. — Но ради науки можно узнать, в чём именно.

Из лавки вышел худой продавец с усами в разные стороны. На плечах у него висели плащи, кольчуги, шапки, пояса и один трагический взгляд в деревянной рамочке.

— Господину требуется роль? — спросил продавец.

— Господину требуется понять, как вы тут население дурите.

— Есть роль народного разоблачителя. Хриплый голос, праведный гнев, лёгкая усталость от человечества.

— Нет, это у меня своё. Что-нибудь смешнее есть?

Продавец снял с вешалки тёмный плащ.

— Молчаливый суровый богатырь с трагическим взглядом. Очень ходовой товар. Не шутит, не оправдывается, смотрит вдаль. Все сразу уважают.

Филимон насторожился.

— Совсем не шутит?

— Совсем. Зато походка тяжёлая, прошлое загадочное, плечи шире на два вершка.

— На пять минут можно? Проверить, так сказать, вредность для организма.

— На пять минут роль почти не прирастает.

Слово «почти» Филимону не понравилось. Но вокруг уже собиралась толпа, а когда народ смотрит, отступать поздно. Прасковья издалека смотрела так внимательно, будто уже сочиняла три версии происшествия.

— Ладно, — сказал Филимон. — Только без обмана. Я человек после конца света осторожный.

Продавец накинул на него плащ. Ткань легла тяжело, как мокрый тулуп. Филимон хотел сказать что-нибудь про героическую сырость, но язык будто прилип к нёбу.

Он нахмурился. Толпа ахнула.

— Смотрите, — сказал кто-то. — Балагуров молчит.

Филимон хотел возмутиться. Хотел ответить, что молчит не он, а временная ярмарочная глупость. Но наружу вышел только медленный поворот головы и взгляд куда-то за дальний шатёр.

Прасковья подошла ближе.

— Филимон? Ты живой?

Он открыл рот и услышал собственный низкий голос:

— Я пришёл.

Деревня захлопала. Филимон внутри застонал. Куда пришёл? Зачем пришёл? Он сам не знал, но роль знала за него и держала лицо каменным.

— Вот бы тебя таким на собрание, — сказала Прасковья. — Минут десять тишины — и народ оздоровился.

Филимон повернулся к ней. В груди тяжело шевельнулась чужая важность.

— Смех слаб.

Прасковья отступила.

— Ой. Это уже не смешно.

Филимон был с ней согласен. Шутка без права пошутить оказалась хуже каши без соли. Он попытался снять плащ, но руки не поднялись. Роль держала мягко, вежливо и крепко.

Прасковья решила, что теперь ей тоже надо проверить ярмарку. Она подошла к соседней лавке, где висели серые накидки и белые платки. Вывеска обещала: «Мудрые отшельницы. Ответы на все вопросы. Молчание обязательно».

— Это что за издевательство? — спросила Прасковья. — Ответы есть, а говорить нельзя?

Из шатра выглянула круглая старушка.

— В этом и мудрость.

— Нет, милая, это не мудрость. Это порча полезной информации.

— Первые десять минут бесплатно.

Агафья резко обернулась.

— Прасковья!

Но белая накидка уже легла Прасковье на плечи. Лицо у неё стало спокойным, глаза глубокими, а рот закрылся с такой силой, что несколько жителей невольно перекрестились от счастья.

— Ну? — спросила Агафья. — Что чувствуешь?

Прасковья подняла палец, открыла рот, закрыла и побагровела.

— Говорить нельзя? — уточнила Алёна.

Прасковья кивнула. Кивок вышел такой злой, что платок съехал на ухо.

Филимон в плаще мрачно произнёс:

— Молчание — путь.

Прасковья посмотрела на него так, что любой путь сразу захотел свернуть в лес. Она явно знала всё: кто врёт, кто чего хочет, почему свиток Мирона дымится и чем опасен серый шатёр. Но сказать не могла.

Сначала деревня радовалась. Потом стало тревожно. Прасковья начала писать носком ботинка на земле, но буквы превращались в красивые завитки. Она замычала, замахала руками и чуть не задела торговку платком.

— Снимайте с неё это, — сказала Агафья. — Она сейчас от молчания лопнет.

Старушка развела руками.

— Роль держится, пока человек верит, что она ему подходит.

Прасковья замотала головой. Видно было: не подходит. Но накидка всё равно липла к плечам. Видимо, где-то в глубине Прасковье нравилось знать ответы на всё, даже если нельзя их выкрикнуть через всю деревню.

Архип Чудин стоял рядом и старался не смотреть на лавку с вывеской «Мастер без ошибок». Старался плохо. Лавка была скромная: чистый стол, аккуратные инструменты, ни одной ржавой гайки. Для Архипа это выглядело подозрительнее любого дракона.

Продавец в кожаном фартуке протянул ему тонкие перчатки.

— Хотите примерить историю мастера, у которого ничего не ломается?

— Так не бывает, — сказал Архип.

— Потому и ценится.

— А если ничего не ломается, что он чинит?

— Он делает сразу правильно.

Архип усмехнулся.

— Сразу правильно — это скука с инструментами.

Но руки всё равно потянулись к перчаткам. Просто посмотреть. Пять минут. Понять устройство вредной ярмарочной выдумки.

— Архип, — сказала Агафья.

— Я быстро.

— У нас сегодня все быстро. Один уже богатырь, другая отшельница.

Архип надел перчатки. Мир сразу стал неприятно правильным. Перед ним положили сломанный замочек. Обычно он сначала ворчал, щурился, пробовал не с той стороны, потом находил свой ход. Теперь руки сами раскрыли замок, заменили пружину и закрыли защёлку.

Быстро. Чисто. Без радости.

— Готово, — сказал продавец.

Архип посмотрел на замок.

— Это не я сделал.

— Ваши руки.

— Руки — да. А голова где была?

Он взял странную петлю и хотел повернуть её по-своему, но пальцы выбрали правильный угол сами. Архипу стало противно. Поломка, упрямый болт, дымящий мотор — это ведь разговор. А тут разговор отняли и выдали инструкцию.

Бурчик стоял рядом и гудел всё тревожнее. На его капоте уже появилась ленточка: «Верный конь настоящего героя».

— Не вздумай, — сказал Архип.

Бурчик обиженно фыркнул и покатил к соседнему шатру. На вывеске значилось: «Сказочные ездовые средства. Обмен образа по желанию владельца или по обиде транспорта».

— Бурчик! Назад!

Трактор не послушался. Он скрылся за пологом так решительно, словно хлопнул дверью.

Архип рванул следом, но перчатки заставили его сначала аккуратно положить инструмент на место. Это заняло пару секунд, а бесило так, будто у него украли полдня. Он стянул перчатки зубами и бросил их на стол.

— Хватит с меня безошибочности.

Из соседнего шатра донёсся топот, потом ржание, потом знакомое моторное возмущение.

На площадь вышел белый конь.

То есть должен был выйти белый конь. Грива сияла, копыта блестели, на спине красовалось седло с кистями. Но глаза были Бурчиковы: упрямые, обидчивые и уверенные, что мир опять недооценил техническое обслуживание.

На боку висела табличка: «Боевой скакун представительского класса».

Архип остановился.

— Мать честная.

Бурчик-конь вскинул голову и заржал. Ржание вышло с тракторным тарахтением внутри.

Продавец ездовых средств держал ведро овса и бумажку.

— Ваш транспорт пожелал соответствовать героическому стилю. Правда, указал особые требования.

— Какие ещё требования?

— Овёс заменить соляркой. Ржание оплачивать отдельно. Седло не затягивать без диагностики. На скачках делать технические перерывы.

Алёна смеялась. Мирон пытался понять, считать ли Бурчика животным, транспортом или нарушением сразу двух реестров. Прасковья тряслась от невозможности высказаться, а Филимон стоял мрачным богатырём и страдал молча.

— Бурчик, — сказал Архип, — немедленно обратно в трактор.

Конь отвернулся.

— Он обиделся, — сказала Алёна. — Вы пошли к мастеру без ошибок, а он решил, что вам нужен настоящий геройский транспорт.

— Он у меня и так геройский.

Бурчик выразительно фыркнул.

— Ладно, геройский и лучший. Но конём тебе зачем? У тебя копыта без гарантии.

Конь сделал красивый шаг, споткнулся о собственную привычку к колёсам и чуть не задел седлом прилавок. Толпа расхохоталась. Бурчик задрал голову с таким достоинством, что Громыхало возмутился:

— Нарушение строевой дисциплины среди транспорта!

Смех покатился по ярмарке. Люди хлопали, показывали пальцами, спорили, можно ли запрячь Бурчика в телегу. И тут Филимон понял, что у него исчезла первая шутка.

Потом вторая.

Потом прибаутка про козу, которая знала новости лучше Прасковьи. Он хотел ухватить их, но они рассыпались, как сухие листья. На их месте оставалась тяжёлая героическая пустота.

Филимон испугался. Роль не давала испугу выйти наружу. Суровый богатырь не боялся, не суетился, не просил помощи. Он стоял.

Агафья увидела не лицо, а глаза. Подошла быстро.

— Филимон, что с тобой?

Он хотел сказать: «Вытаскивай, Агаша, я глупость сделал». Но голос произнёс:

— Герой не просит помощи.

— Это не ты говоришь.

Прасковья бросилась к ним и замахала руками. Она показывала на плащ, на голову Филимона, потом делала движение, будто что-то стирают тряпкой. Агафья поняла сразу.

— Роль ест память?

Прасковья кивнула так яростно, что накидка наконец сползла с плеч. Она шумно вдохнула и выпалила:

— Роли прирастают! Чем больше смотрим, смеёмся и верим, тем крепче держатся! Филимон забывает шутки, Архип чуть не стал живой инструкцией, а Бурчик теперь конь с претензией на автосервис!

— Говори короче, — сказала Агафья.

— Всё плохо!

— Вот теперь понятно.

Агафья взялась за край Филимонова плаща. Ткань была холодная и тяжёлая. Продавец героических ролей шагнул ближе.

— Осторожно. Договор примерки ещё действует.

— Где договор?

— Молчаливое согласие.

— Молчаливое согласие у нас только у картошки в мешке. Человек молчал, потому что ты ему роль накинул.

Архип подошёл с гаечным ключом.

— Плащ швом держится?

— Историей, — сказал продавец.

— Историю тоже можно расклепать, если найти слабое место.

Агафья посмотрела Филимону в глаза.

— Балагуров, вспоминай любую шутку. Самую глупую. Про курицу, про сапог, про то, как ты Прасковью болотником пугал.

Филимон напрягся. В голове было пусто и торжественно. Он увидел Прасковью — злую и испуганную. Увидел Агафью со скалкой, Архипа с ключом, Бурчика-коня и Громыхало на ящике. Все ждали не богатыря. Все ждали его.

На самом дне памяти всплыла маленькая детская присказка.

Он выдавил:

— Шёл петух на базар…

Громыхало вскинулся:

— Клевета на командный состав!

Толпа прыснула. Плащ дрогнул.

— Купил не зерна, а самовар, — продолжил Филимон, — потому что тоже хотел командовать паром.

Шутка была слабая. Зато своя. Люди засмеялись уже не над ролью, а над Филимоном — с облегчением. Плащ ослаб, и Агафья стянула его с плеч.

— Ещё раз накинешь на кого-нибудь без спроса, — сказала она продавцу, — я тебе трагический взгляд скалкой поправлю.

Филимон сел на пустой ящик. Лицо у него было бледное.

— Я ведь почти забыл, как шутить.

Прасковья села рядом.

— Ничего. Теперь будешь думать, прежде чем примерять.

— Это ты мне говоришь? Ты же сама мудрой отшельницей стала.

— Я исследовала.

— Молча?

— Вот именно. Никому не советую.

Архип тем временем уговаривал Бурчика вернуться в прежний вид. Белый конь стоял боком, не давался снять седло и требовал уважения всем видом.

— Солярки хочешь? — спросил Архип.

Бурчик оживился.

— Сначала обратно в трактор.

Конь мотнул гривой.

— Тогда овёс ешь.

Бурчик посмотрел на ведро овса так оскорблённо, что даже Алёна пожалела его.

Агафья подошла и постучала скалкой по седлу.

— Ну, красавец представительский. Зимой кто тебя заводить будет? Конюх или Архип с паяльной лампой?

Бурчик насторожился.

— А в грязь сядешь? Колёса у тебя были, гусеницы тоже, а копыта эти праздничные. До первой лужи.

Конь опустил голову. Видимо, лужу представил.

— Вот, — сказал Архип мягче. — Ты у меня не хуже коня. Ты лучше. Ты с фарой.

Бурчик тихо заржал, но ржание уже перешло в моторное урчание. Белая грива осыпалась бумажной пылью, копыта снова стали колёсами, седло сползло на землю. Через минуту у шатра стоял обычный Бурчик — важный, обиженный и вполне тракторный.

Смех вернулся, но уже осторожный. Люди начали класть обратно ленточки, пузырьки и коробочки. Лавки чуть потускнели, будто ярмарка недовольно прикрыла глаза.

Агафья обвела всех взглядом.

— Наигрались?

Никто не ответил. Даже Филимон промолчал. Но это было уже его молчание, не чужое.

Из травы вышла Марфа-Полночница. В зубах она несла узкий ярмарочный листок, похожий на чек. Кошка подошла к Агафье, положила бумажку ей под ноги и села рядом. Вид у Марфы был такой, будто люди снова всё поняли позже, чем кошка.

Агафья подняла листок. Мирон сразу наклонился, но она отодвинула его локтем.

— Потом протоколировать будешь.

На чеке не было суммы, печати и подписи. Только одна строка синим ровным почерком:

«Один спокойный день уже зарезервирован».

Филимон тихо спросил:

— Это чей день?

Марфа посмотрела на серый шатёр у дальнего ряда. Полог там едва заметно шевельнулся, будто кто-то внутри услышал вопрос и улыбнулся.

Агафья сложила чек и убрала в карман.

— Вот это, — сказала она спокойно, — мы сейчас и выясним.

Глава 4. История без портала

Агафья шла к серому шатру так, будто несла туда не ярмарочный чек, а налоговую проверку. Чек лежал в кармане, сложенный пополам, и неприятно холодил через ткань. Бумажка была тонкая, почти невесомая, но тянула сильнее ведра с водой.

На ней было написано: «Один спокойный день уже зарезервирован».

Спокойный день. Слова вроде хорошие. Нормальному человеку скажи — обрадуется. Агафья же сразу почувствовала подвох. В Заворотино спокойствие бесплатно не выдавали. Если день начинался спокойно, значит, к обеду кто-нибудь находил дверь в чужой мир под курятником, а к вечеру Мирон составлял протокол на говорящую репу.

Прасковья пыталась идти рядом, но Агафья остановила её взглядом.

— Ты куда?

— С тобой. Для поддержки и свидетелей.

— Мне свидетелей хватает. Полдеревни за спиной дышит.

— А если он тебя обманет?

— Тогда ты первая узнаешь. По звуку.

Прасковья посмотрела на скалку в Агафьиной руке и отступила.

— Только не входи одна надолго.

— Я не девочка в лесу. Я женщина с хозяйством.

— Вот именно. Женщин с хозяйством ярмарки особенно любят: у них всегда есть что отнять.

Агафья ничего не ответила. Потому что Прасковья, как назло, сказала умно.

Серый шатёр стоял чуть в стороне от шумных лавок. Там было без пузырьков, фонарей и зазывал. Ткань у шатра была простая, пепельная. На вывеске всё ещё темнели слова: «Жизни, от которых вы отказались». Остальные, похоже, видели только узор. Агафья читала ясно, как расписание автобуса.

Полог сам отодвинулся.

Внутри оказалось не темно. Там стоял мягкий вечерний свет, будто солнце зависло за занавеской и не хотело уходить. На полках лежали тонкие книжки, свёртки, коробочки, катушки ниток, старые фотографии без лиц и маленькие дверцы без ручек. Воздух пах пылью, свежим бельём и чем-то домашним. Не ярмарочным. Опаснее.

У дальнего стола стоял тот самый человек в тёмном кафтане. Купец Концовок. Агафья ещё не знала его имени, но сразу поняла: главный здесь он. Не потому что важничал. Наоборот, стоял спокойно, будто всё вокруг давно уже случилось, а он только записывает итог.

— Агафья Ладина, — сказал он. — Хранительница Заворотино.

— Обойдёшься без торжеств, — ответила она. — Я по делу.

— У хранителей всегда дело.

Агафья достала чек и положила на стол.

— Это что?

Купец посмотрел на бумажку без удивления.

— Предварительное уведомление.

— У нас такие уведомления через почту ходят. А это кошка принесла.

— Кошки часто доставляют то, что люди не хотят брать руками.

— Не умничай. Кто зарезервировал мой день?

— Разве написано, что ваш?

Агафья прищурилась.

— А чей?

— Тот, кто сильнее всего его захотел.

— Я ничего не хотела.

Купец улыбнулся. Не широко, не нагло. Почти жалостливо.

— Люди часто называют желанием только то, что готовы сказать вслух.

— Ага, а ярмарочные купцы сразу знают, что у кого внутри лежит? Хороший у вас промысел. Налоговая рыдала бы от зависти.

— Мы ничего не берём силой.

— Скажи это Филимону. Он чуть шутки не забыл. И Прасковье, которую молчанием едва не разорвало.

— Они примеряли роли.

— Им дали крючок с ленточкой. А потом сказали: сами подошли.

Купец провёл пальцем по чеку. Синие буквы вспыхнули и снова стали ровными.

— Ярмарка показывает только то, что уже есть в человеке.

— Тогда покажи накладную.

— На что?

— На судьбы. На мечты. На этот твой спокойный день. У меня хозяйство, я знаю: если что-то выдают, оно откуда-то взято. Без накладной даже картошку не принимаю.

Купец на миг растерялся. Видно было: ругаться с ним умели многие, просить тоже. А вот требовать накладную на судьбу ему ещё не доводилось.

— Вы необычная покупательница.

— Я вообще не покупательница. Я пришла вернуть чек.

— Возврат возможен только после осмотра товара.

— Вот оно как. Значит, товар всё-таки есть.

Купец не спорил. Он повернулся к полке и достал маленькую книжицу в серой обложке. Никакого золота, никаких узоров, только мягкая ткань, потертая по краям. На обложке проступили слова: «Жизнь без портала. Тихая, мирная, без тревог».

Агафья сразу почувствовала запах. Чистое бельё после мороза. Печка, в которой ровно горят дрова. Вечерний чай без стука в окно, без срочного спасения лешего и без подписи на акте о незаконном чуде. Запах был такой простой, что стало больно.

Она отвела взгляд.

— Убери.

— Почему?

— Потому что пахнет приманкой.

— Это не приманка. Это возможность.

— Возможность у вас всегда с мелким шрифтом?

Купец положил книжицу на стол, но не придвинул.

— Просто посмотреть, как могло быть. Один день. Без обязательств.

— Я не девочка, чтобы примерять чужие бантики.

— Это не чужой бантик. Это ваша несбывшаяся тишина.