Ярмарка потерянных сказок
Агафья хотела рассердиться. Честно хотела. Сказать, что у неё и так дел хватает, что тишину ей выдавать не надо, что Заворотино без неё опять что-нибудь купит на ярмарке и начнёт ржать с копытами. Но рука сама задержалась над книжицей.
Серая обложка была тёплой.
— Откуда она взялась? — спросила Агафья.
— Из той жизни, где вы не стали хранительницей.
— Я не выбирала становиться хранительницей. Меня туда скалкой занесло.
— Иногда судьба приходит именно так. Сначала ударом, потом обязанностью.
— Красиво говоришь. Неприятно.
— Зато честно.
Снаружи донеслось возмущённое ржание. Потом голос Архипа:
— Бурчик, я тебе сказал: копыта — обратно!
Агафья резко обернулась. В просвете полога было видно, как Архип возится с белым конём, который недавно снова почти стал трактором, но всё ещё пытался сохранить сказочное достоинство. Бурчик стоял у шатра ездовых средств: передняя часть уже была тракторная, задняя подозрительно конская. Хвост исчезал и появлялся рывками, словно роль не хотела отпускать добычу.
— Не дёргай! — крикнула Алёна. — У него сейчас седло с карданом спорит!
— У него седла вообще быть не должно! — рявкнул Архип.
Мирон бегал вокруг с листом.
— Необходимо установить, является ли объект транспортным средством, животным или временным смешением образа!
— Он является моим Бурчиком! — ответил Архип. — Этого достаточно!
Агафья шагнула к выходу, но Купец тихо сказал:
— Видите? Даже один спокойный день мог бы быть полезен.
Она остановилась.
— Ты на Архипа не кивай. Он без меня справится.
— Я не о нём. О вас.
Агафья обернулась медленно.
— Мне справляться привычно.
— Привычка не всегда радость.
Снаружи Архип почти победил. Бурчик фыркнул мотором, белая пыль осыпалась с гривы, хвост исчез. Но в этот миг ярмарочная музыка изменилась. Она стала ниже, мягче, будто кто-то повернул ручку старого приёмника.
На площади на секунду стало тихо.
Агафья увидела странное: Архип стоял с ключом в руке и не понимал, зачем держит его. Мирон смотрел на бумагу и моргал, будто забыл первую строку протокола. Прасковья открыла рот, но не произнесла ни слова. Филимон держался за край плаща, который уже сняли, и вдруг снова глядел вдаль чужими глазами.
Даже Громыхало на ящике перестал командовать.
Секунда прошла. Шум вернулся. Бурчик обиженно уркнул уже вполне тракторно, Архип выругался под нос и полез проверять колёса. Прасковья заговорила сразу за троих. Филимон выдавил слабую шутку про богатыря без инструкции.
Но Агафья поняла: ярмарка умеет заставить людей забыть, зачем они пришли.
— Хорошая у вас музыка, — сказала она. — Вороватая.
— Она ничего не крадёт.
— Тогда зачем все на миг рот закрыли?
— Чтобы услышать себя.
— Себя я и без вас слышу. Особенно когда устала.
Купец впервые посмотрел на неё внимательнее.
— Вот видите.
Агафья сжала скалку.
— Ничего я не вижу. У меня деревня на Пятачке, люди к чужим ролям липнут, трактор чуть конём не остался, кошка чеки носит. А ты мне книжечку подсовываешь, будто я пришла на базар за платком.
— Вы пришли за ответом.
— Я пришла ругаться.
— Иногда это одно и то же.
Агафья хотела сказать, что сейчас он договорится, но снова посмотрела на книжицу. «Жизнь без портала». Слова были простые, без нажима. Серые. Тихие. И от этого опасные.
Она вдруг представила утро. Обычное. Петух орёт, но не командует. Кошка ест сметану, а не следит за границами миров. Архип чинит свой сарай, Бурчик просто тарахтит. Прасковья обсуждает не магические сделки, а кто у кого капусту затоптал. Внуки приезжают просто на каникулы, без дневников с зубами и детских порталов. Никто не зовёт её хранительницей. Никто не смотрит так, будто от неё зависит, выживет ли очередная сказка.
Только один день.
Мысль была маленькая. Стыдная. Но своя.
Купец не торопил. Это раздражало сильнее, чем уговоры.
— Цена? — спросила Агафья.
— Для примерки — никакой.
— Вот теперь точно врёшь.
— Цена появится, если захотите остаться.
— А если просто посмотреть?
— Просто посмотрите.
— И назад вернусь?
— Если назовёте то, что держит вас в настоящей истории.
— Хитро.
— Честно.
— У тебя все слова скользкие.
Купец перевернул книжицу. На последней странице, где должен был быть пустой форзац, проступили мелкие буквы. Очень мелкие. Такие, что их будто стыдно было показывать.
Агафья наклонилась и прочитала:
«Согласие считается молчанием сердца».
— Вот! — сказала она. — Я же говорила, мелкий шрифт. У приличной магии мелкий шрифт на совести висит.
— Сердце редко подписывает бумаги.
— Сердце у меня вообще без доверенности ничего не подписывает.
Купец улыбнулся.
— Тогда вам нечего бояться.
Агафья взяла книжицу. Просто чтобы доказать, что не боится. Обложка легла в ладонь мягко, будто старое полотенце после стирки. Внутри что-то тихо щёлкнуло, но не снаружи — в ней самой.
Снаружи снова донёсся голос Архипа:
— Агафья! Ты там жива?
— Жива! — крикнула она. — И без тебя пока никого не прибила!
— Это хорошо или плохо?
— Это временно!
Она хотела положить книжицу обратно. Правда хотела. Но пальцы не разжались. Не потому что ярмарка держала. Нет. Это было бы проще. Тогда можно было бы сердиться на Купца, на шатёр, на серую обложку. Но книжицу держала она сама.
Один день тишины. Разве это преступление?
От этой мысли стало стыдно. Перед Архипом, Алёной, Марфой и всем Заворотино. Но стыд не отменял усталости. А усталость сидела глубоко. Не сегодняшняя, не после ярмарки. Давняя. С тех пор как каждый день стал не просто днём, а дежурством у чужого чуда.
— Я только посмотрю, — сказала Агафья.
Купец не поклонился. Не улыбнулся шире. Только кивнул, будто услышал не её слова, а то самое молчание, которое было написано мелким шрифтом.
— Конечно.
— И без ваших фокусов.
— Только ваша история.
— Это не моя история.
— Тогда она не удержится.
Агафья сунула книжицу под мышку и вышла из шатра.
Ярмарка шумела. Бурчик снова был трактором, но стоял обиженно и не давал Архипу трогать капот. Прасковья говорила так быстро, словно пыталась наверстать время молчания. Филимон сидел на ящике и осторожно проверял шутки, как зуб после драки. Мирон спорил с печатью, которая записалась в свидетели сама.
Алёна первой заметила книжицу.
— Бабушка, что это?
— Ничего. Посмотрю и верну.
Архип поднял голову.
— Агафья…
В его голосе было не предупреждение. Скорее просьба. Он и сам не понял, о чём. Просто увидел серую обложку и сразу перестал ругаться с Бурчиком.
— Не начинай, Чудин, — сказала она. — Я не маленькая.
— Я знаю.
— Тогда не смотри так.
— Как?
— Будто я уже полезла в прорубь.
Архип помолчал, потом сказал тихо:
— Я бы за тобой полез.
Агафья резко отвернулась к ярмарке.
— Вот и не надо. Вода холодная, а у тебя поясница.
Прасковья подскочила к ним.
— Что за книжка? Откуда? Почему серая? Почему я не видела?
— Потому что тебе не положено всё видеть, — сказала Агафья.
— Это удар по основам моей личности.
— Переживёшь.
Марфа-Полночница вышла из-под шатра и посмотрела на книжицу. Потом на Агафью. Потом отвернулась. Это было хуже любого мяуканья.
— Да видела я твой взгляд, — пробормотала Агафья. — Не учи меня жить, шерстяная совесть.
Марфа пошла рядом с ней до самого дома.
Вечер спустился быстро. Ярмарка осталась на Пятачке, но Агафья велела всем разойтись по домам и выставила дежурство: Мирон с протоколом, Алёна с головой, Архип с инструментами, Прасковья с запретом говорить больше пяти минут подряд. Последний пункт никто не смог выполнить, но попытка была записана как частичный успех.
Дома Агафья поставила чайник, проверила печь, покормила Марфу и долго смотрела на серую книжицу, лежавшую на столе. Книжка не шевелилась. Не светилась. Не шептала. Просто лежала. От этого становилось ещё хуже.
— Ну и что ты хочешь? — спросила Агафья.
Книжка молчала.
— Правильно. Молчи. Мне говорящих предметов хватает.
Марфа сидела на подоконнике и не сводила с неё глаз.
— Не смотри. Я только посмотреть взяла.
Кошка моргнула.
— Вот именно. Посмотрю — и верну. Один день тишины человеку даже врач прописать может. Если врач нормальный, а не межмировой.
Агафья сама услышала, как оправдывается перед кошкой, и рассердилась. На себя, на Купца, на Заворотино, на эту серую обложку. Она взяла книжицу, чтобы убрать в буфет, но та раскрылась сама.
На первой странице ничего не было.
Потом медленно проступила строка:
«Утро без тревог начинается с того, что никто не зовёт».
Агафья закрыла книгу.
— Хватит.
Она легла поздно. Сон пришёл не сразу. За окном где-то далеко звучала ярмарочная музыка. Тихо, почти неслышно. Не песня даже, а напоминание. Агафья повернулась на другой бок и подумала, что утром надо первым делом вернуть книжку. Без разговоров. Без примерок. Без этого глупого «только посмотреть».
Потом подумала: один день тишины. Разве это преступление?
Книжка на столе открылась без звука. Страницы сами перелистнулись. Серый свет вытек тонкой полоской, прошёл по полу, коснулся печи, лавки, половика, Марфиной миски и скалки у двери.
Марфа вскочила, выгнула спину, но не успела даже мяукнуть.
Утро пришло тихо.
Агафья открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Не было привычного дрожания воздуха у окна. Не пахло ярмарочной бумагой. Не слышался далёкий гул Пятачка. Дом стоял обычный, тёплый, простой.
За окном петух закричал обычным петухом.
И от этого стало страшнее, чем от любого дракона.
Глава 5. Утро, в котором петух молчит
Агафья открыла глаза и не сразу поняла, почему ей тревожно. Дом был её. Потолок тот же, с маленькой трещинкой у балки. Занавеска на окне та же, с выцветшими васильками. Печь тихо держала тепло, половик лежал у кровати чуть криво, как всегда после Марфиных ночных прогулок.
Только что-то важное исчезло.
Она полежала ещё несколько секунд, прислушиваясь. Обычно утро в Заворотино начиналось не просто звуками, а распоряжениями. Генерал Громыхало командовал курами, Марфа скреблась у двери с видом свидетеля мирового заговора, где-то за окном могло пискнуть яйцо с предсказанием или хлопнуть маленькое портальное эхо.
Сегодня петух просто кукарекал.
Обычным петухом. Без построения, тревоги и обвинений соседского кота в диверсии. Крикнул, замолчал, потом подал голос ещё раз — именно так, как должен нормальный деревенский петух, у которого нет должности и завышенного мнения о себе.
Агафья села на кровати.
— Громыхало?
За окном снова прокричал петух. Ничего больше. Ни «подъём», ни «нарушение границы», ни «куры клевать без приказа не имеют права».
— Вот тебе и доброе утро, — сказала Агафья.
Марфа лежала на сундуке у стены. Старая кошка сонно приоткрыла один глаз, потянулась и зевнула. Ни тревоги, ни тяжёлого взгляда в угол, ни намёка, что где-то опять открылась щель между мирами.
— Марфа, — позвала Агафья. — Иди сюда.
Кошка спрыгнула, подошла, потерлась о ногу и мяукнула. Обыкновенно. Даже ласково. Агафья наклонилась и посмотрела ей в глаза. Глаза были жёлтые, внимательные, кошачьи. Но в них не было того старого знания, от которого иногда хотелось спросить разрешения, прежде чем ставить чайник.
На столе не было серой книжки. Не было ярмарочного чека. Скалка висела у двери, обычная, деревянная, без тёплого отклика в руке. Агафья сняла её с крючка, взвесила и постучала по ладони.
— Ну? Что скажешь?
Скалка ничего не сказала. И даже не намекнула.
Это было глупо, но Агафья обиделась. За годы чудес она привыкла, что вещи в Заворотино если и молчат, то с характером. А тут молчали просто потому, что были вещами.
Она быстро оделась, завязала платок и вышла во двор. Куры копались у забора. Петух молчал по-человечески: важно ходил между ними, но важность у него была птичья, не генеральская. На Агафью он посмотрел пустым круглым глазом и снова принялся искать зерно.
— Громыхало, — сказала она строго.
Петух наклонил голову, будто решил, не съедобно ли это слово.
— Ах ты ж безобразник пернатый, — пробормотала Агафья. — Раньше тебя рот закрыть было нельзя, теперь слова не добьёшься.
Она насыпала зерна. Куры бросились к кормушке без строя, без команды, без спора о боевой готовности. В другой день Агафья порадовалась бы такому порядку. Сегодня порядок казался подозрительным.
У окна не дрожал воздух. Возле старой калитки не теплилась медная щеколда. В углу двора, где ещё вчера должна была стоять безопасная игровая калитка, торчали обычные доски старого забора. Ни меловых корабликов, ни следов детской магии.
Агафья подошла и провела рукой по доскам. Шершавая древесина. Заноза. Пыль.
— Значит, вот как, — сказала она тихо.
Она пошла к Чёртову Пятачку почти бегом. Потом заставила себя замедлиться. Негоже хозяйке нестись по деревне с видом человека, за которым гонится собственный сон. Тем более деревня выглядела мирно. Дымки поднимались из труб, у Петровых кто-то колол дрова, на дороге лежала собака и лениво чесала ухо.
Возле магазина две соседки обсуждали сахар и рассаду. Ни слова о ярмарке. Ни о ролях, ни о Бурчике-коне, ни о Филимоне, который чуть не забыл шутки.
— Доброе утро, Агафья Петровна, — сказала одна. — Вы сегодня раненько.
— Раненько, — ответила Агафья. — А на Пятачке что?
— На каком?
— На Чёртовом.
Женщина удивилась.
— Да ничего там. Пустырь как пустырь. Полынь одна. Мальчишки раньше туда бегали, сейчас и они не ходят.
Агафья посмотрела на неё внимательно. Соседка говорила спокойно, без хитрости. Для неё Чёртов Пятачок был простым пустырём — не дверью между мирами, а никому не нужным лысым куском земли.
— Ясно, — сказала Агафья.
— А что случилось?
— Да так. Проверяю, не заросло ли.
— Заросло, конечно. Кому оно надо?
Агафья пошла дальше. Эти слова почему-то ударили больнее, чем следовало. Кому надо? Ещё вчера надо было всем: ведомству, нечисти, детям, ярмарке, сказкам, да и ей самой, хотя она в этом редко признавалась. А теперь место стало никому не нужным.
Пятачок действительно оказался пустырём. Полынь, сухая трава, несколько камней, следы старых кострищ. Никакого круга с тревожной тишиной. Никакой афиши без гвоздей. Никаких шатров из книжных страниц. Даже воздух не дрожал.
Агафья прошла до середины и остановилась. Здесь, где раньше мог открыться проход куда угодно, теперь под ногами хрустела сухая ветка. Она наклонилась, подняла камешек и бросила его в сторону. Камешек упал просто на землю: ни исчезновения, ни звона о невидимую дверь, ни межмировой комиссии.
— Ну и ладно, — сказала Агафья.
Получилось неубедительно.
На обратном пути она специально свернула к бывшему клубу. Сердце неприятно ёкнуло ещё издалека. Там не было вывески «Тихий Пятачок». Не было расписания лечебной зарядки для леших. Не было Дуниного платка на перилах, Кощеева ворчания из окна, драконьего дымка над теплицей.
Клуб стоял закрытый. Дверь перекосилась, на окнах висели серые доски. На стене болтался старый обрывок афиши про концерт десятилетней давности. Возле крыльца росла крапива.
Агафья поднялась на ступеньку и дёрнула дверь. Заперто. Изнутри пахнуло пылью и пустотой.
— Дом отдыха, значит, отменяется, — сказала она. — И некому теперь кашу варить на нечистую душу.
Ей стало странно. Не страшно ещё. Скорее пусто. Будто из большого шкафа вынули шумные вещи, которые мешали, падали, цеплялись, а теперь шкаф чистый и аккуратный. Только пользоваться им почему-то не хочется.
От клуба она пошла к Архипову сараю. Бурчик стоял у ворот. Старый мини-трактор, облезлый, с потускневшими фарами, чуть просевший на одно колесо. Просто техника. Ни обиженного урчания, ни важного фырканья, ни ревности к телеге.
Агафья подошла и машинально постучала по капоту.
— Ну что, представительский транспорт? Молчишь?
В ответ послышался только скрип остывшего железа. На капоте лежала пыль. Никакого характера. Даже обидеться было некому.
— Эх ты, — сказала Агафья. — А ведь вредный был. Зато свой.
В сарае звякнул инструмент. Архип, видно, был внутри. Агафья уже подняла руку, чтобы постучать, но остановилась. Что она ему скажет? «Чудин, твой трактор больше не живой, петух не говорит, а Пятачок зарос полынью»? Он решит, что она ночью дурной сон видела.
Из сарая донёсся голос Архипа:
— Кто там?
Голос был его. Тот же. Чуть хриплый, живой, с привычной смешинкой. Агафья почему-то обрадовалась и тут же рассердилась на себя.
— Это я.
Архип вышел с тряпкой в руках. Усы чуть в сторону, рубаха в масляном пятне, взгляд внимательный. Всё как надо. Только в нём не было той уверенной тревоги хранителя, который привык чинить невозможное. Перед ней стоял сосед. Хороший, рукастый, немного чудной. Но просто сосед.
— Агафья Петровна? Что-то случилось?
«Петровна». Вот тут её будто холодной водой облили. В настоящем Заворотино он давно так не говорил, разве что при чужих или когда виноват. А тут произнёс вежливо, по-соседски, с осторожной дистанцией.
— Да нет, — сказала она. — Шла мимо. Смотрю, Бурчик стоит.
Архип оглянулся на трактор.
— Стоит, куда ему деваться. Завести бы надо, да руки не доходят. Старый уже.
— Он у тебя не старый, а избалованный.
Архип усмехнулся.
— Это вы его баловали, что ли?
Агафья хотела ответить: «Мы все его баловали, пока он конём не прикинулся», но прикусила язык.
— С железом разговаривать надо, — сказала она. — Оно тогда лучше служит.
— Это верно. Только если железо начнёт отвечать, я первым делом брошу пить чай у Филимона.
Он сказал это легко. Шутка была обычная, деревенская. Никакого знания, никакой памяти. Агафья кивнула и пошла прочь, потому что ещё немного — и она начнёт объяснять ему про живой трактор, ярмарку, роль мастера без ошибок и серую книжку.
— Агафья Петровна, — позвал Архип.
Она обернулась.
— Калитка у вас скрипит. Вечером зайду, посмотрю?
Сердце сделало глупый шаг вперёд, раньше головы.
— Если время будет, зайди.
— Будет.
Он улыбнулся неловко, будто сам удивился, что предложил. Агафья быстро отвернулась и пошла домой. Дорога казалась обычной до обидного: пыль, трава у заборов, курица возле лужи, соседский мальчишка с велосипедом. Мир стоял ровно: без треска, мигания и срочных решений.
К обеду Агафья уже проверила всё, что могла. Чёртов Пятачок был пустырём. Клуб был заброшен. Калитка была обычной. Петух молчал по-человечески, то есть по-петушиному. Марфа ела сметану, умывалась и не смотрела в углы. Скалка не грелась в руке.
И самое странное — никто не звал.
Не прибегал Мирон с протоколом. Не звонила Алёна: «Бабушка, у нас тут маленькая юридическая катастрофа». Никто не стучался с жалобой на сову, не кричал про конец света и не гудел у ворот, требуя уважения.
Агафья поставила чайник. Села за стол. Посмотрела на чашку.
Чайник закипел и просто засвистел.
— И всё? — спросила Агафья.
Чайник молчал. Пар шёл ровно, без букв, предсказаний и намёков.
— Совсем техника обленилась, — сказала она. — Хоть бы «осторожно» написал для приличия.
Она налила чай, достала хлеб, варенье, кусок сыра. Села удобнее. Подождала, что сейчас что-нибудь случится. Ничего не случилось. Куры не ворвались в дом с требованием защиты. Марфа не принесла чек. За окном не возникла чужая дверь.
Агафья сделала первый глоток. Чай был горячий.
Она даже вздрогнула. Горячий. Не остывший за время спасения очередной беды, не забытый на краю стола, не выпитый на бегу между порталом и санаторием. Обычный горячий чай.
Агафья медленно отпила ещё. Потом ещё.
В груди что-то отпустило. Не всё, но немного. Она положила ладони на стол и впервые за долгое время позволила себе просто сидеть. Дом был тихий. За окном шумела листва. Марфа устроилась на подоконнике и щурилась на солнце. Петух где-то во дворе кукарекнул, но без командного состава.
— Вот, значит, как люди живут, — сказала Агафья.
Сначала она сказала это с подозрением. Потом — почти с завистью.
После чая она вышла в огород. Полола грядку, подвязала помидоры, собрала огурцы, поругала сорняки. Сорняки были просто сорняками: без обид, споров и планов захватить мир через корневую систему. Работа шла легко, потому что никто не отвлекал.
У забора остановилась Прасковья. Обычная Прасковья: в цветастом платке, с сеткой в руке, живая, быстрая. Но речь шла не о ярмарке, а о недосказанных признаниях и сером шатре. Она рассказывала, что у Петровых коза влезла в капусту, а у Филимона племянник прислал какую-то городскую кофеварку.
— Представляешь, кофеварка сама воду греет и пыхтит. Я ему говорю: Филимон, у тебя теперь почти жена. Только молчит и кофе даёт.
Агафья усмехнулась.
— Филимон с молчаливой техникой не уживётся.
— А с говорящей, думаешь, ужился бы?
Прасковья засмеялась. Агафья тоже. И на миг стало легко. Прасковья была рядом, Архип обещал зайти, огород не горел, мир не требовал, чтобы его чинили скалкой.
Только потом Агафья спросила:
— Прасковья, а ты про Чёртов Пятачок что-нибудь слышала?
— Про пустырь-то? Да что про него слышать. Бросовое место. Раньше дети там костры жгли, теперь полынь одна.
— А если бы там ярмарка появилась?
Прасковья прищурилась.
— Какая ярмарка?
— Ну… странная. Сказочная.
— Агаша, ты на солнце не перегрелась? Сказочная ярмарка у нас если и будет, то только в клубе на Новый год. И то с баяном, который плачет.
Агафья кивнула. Прасковья посмотрела на неё внимательнее.
— Ты чего сегодня чудная?
— Не знаю.
— Давление?
— Может, и давление.
— Ты поешь нормально. А то начнёшь мне тут пустыри со сказками придумывать.
Прасковья ушла дальше, а Агафья осталась у забора. Смешно. В настоящем Заворотино Прасковья первая поверила бы в ярмарку, ещё и три версии бы добавила. Здесь она жалела подругу и советовала поесть.
К вечеру тишина уже не резала. Она стала мягче. Агафья приготовила ужин, убрала со стола, подшила полотенце. Никто не постучал. С улицы не закричали. Летающий протокол не прилетел. Она поймала себя на том, что ждёт беду, как ждут запоздалого гостя, а гость всё не идёт.
И это было не только страшно.
Это было приятно.
Приятно — вот что хуже всего. Не надо было никуда бежать. Не надо было решать, кого спасать первым: лешего, трактор, ревизора или собственную внучку. Не надо было быть центром, вокруг которого всё крутится. Можно было просто быть хозяйкой своего дома.
Она снова поставила чайник. На этот раз не спрашивала у него пророчеств. Просто налила чай и села у окна. Небо медленно темнело. Деревня затихала. Где-то лаяла собака, стучало ведро, хлопнула дверь у соседей.
По дороге прошёл Архип.
Он нёс ящик с инструментами. Остановился у её калитки, посмотрел на дом. Постоял. Агафья сидела у окна и видела, как он переминается с ноги на ногу. Сейчас зайдёт, подумала она. Скажет про калитку. Попросит чаю. Сядет на край табурета и будет шутить про петли.