Водный барон. Том 1

Я взял карточку, повертел в руках, оценил вес. Лёгкая, грамм тридцать максимум. Качество пластика — прочный, не хрупкий, защита от воды — герметичный корпус:

— Взвешивание каждые шесть часов у контрольной точки? — Я знал правила наизусть, но хотел услышать подтверждение.

— Совершенно верно, — кивнула она, поправляя волосы, которые растрепал ветер с залива. — Контрольные точки в три ноль-ноль, девять ноль-ноль и пятнадцать ноль-ноль. Судейский катер будет стоять на якоре в центральной точке залива — координаты у вас в приложении. Если пропустите хотя бы одну контрольную точку — дисквалификация без права на апелляцию. — Она посмотрела на меня серьёзно, улыбка сошла с её лица. — Без исключений. Даже если мотор сломается, даже если заболеете, даже если начнётся шторм. Правила есть правила.

— Понял, — сказал я, пряча карточку во внутренний карман куртки. — Спасибо за инструктаж.

Регистратор пожелала мне удачи и уже переключилась на следующего участника, который стоял за мной в очереди с таким же нетерпеливым выражением лица.

Я вернулся к пикапу, чувствуя, как предстартовое напряжение начинает разливаться по телу — приятное, знакомое ощущение, которое я испытывал перед каждым турниром. Отцепил катер от фаркопа, проверив крепления дважды: привычка, выработанная после того случая, когда у одного из участников катер сорвался прямо на спуске. Завёл мотор пикапа и аккуратно, сантиметр за сантиметром, спустил катер по слипу — гладкому бетонному спуску, уходящему в воду под небольшим углом. Вода встретила катер всплеском. Волны сразу же начали плескаться о борта, раскачивая катер мерно и настойчиво, словно проверяя его на прочность.

Я закрепил идентификационный трекер под приборной консолью, убедившись, что он сидит плотно и не сорвётся при первой же большой волне. Проверил мотор — повернул ключ зажигания, нажал кнопку запуска и прислушался к звуку, который знал наизусть. Мотор завёлся с первого раза, заработал ровно, без перебоев, без того характерного троения, которое обычно означало проблемы со свечами или топливом. Хороший, надёжный звук.

Начал загружать снаряжение методично, как всегда делал перед турнирами, проверяя каждую мелочь. Удилища — пять штук, разных длин и жёсткости, каждое под свой тип приманки и проводки: лёгкое для джига, среднее для воблеров, тяжёлое для джерков. Ящики с приманками: воблеры всех размеров и расцветок, от крошечных трёхсантиметровых до здоровенных пятнадцатисантиметровых монстров. Джиг-головки от четырёх до сорока граммов, блёсны вращающиеся и колеблющиеся, силиконовые твистеры и виброхвосты всех мыслимых цветов. Эхолот — последняя модель Garmin с боковым сканированием, которая обошлась мне в половину месячной зарплаты, но окупилась уже на втором турнире. Термос с кофе — два литра крепкого, горького, без сахара — топливо для длинной ночи. Дождевик: прогноз обещал переменную облачность, но я не верил прогнозам. Запасной аккумулятор для эхолота на случай, если основной сядет. Налобный фонарь с красным светом, чтобы не слепить себя ночью.

Всё, что нужно для двадцати четырёх часов войны с водой, рыбой и конкурентами.

Я посмотрел на часы — массивные, водонепроницаемые, с крупными светящимися стрелками. Двадцать пятьдесят. До старта оставалось десять минут, и эти минуты тянулись мучительно долго — время ожидания, когда всё уже готово, когда остаётся только сидеть и слушать, как нервы натягиваются, словно леска перед забросом.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в тревожный грязно-розовый цвет, который обещал перемену погоды. Ветер заметно усилился по сравнению с тем, что был днём, принося с собой запах надвигающегося дождя. Флаги на причалах трепались на ветру, хлопая, как паруса на старинных кораблях, создавая монотонный звуковой фон, под который можно было медитировать.

Я сел в катер, устроившись в кресле капитана так, чтобы найти наиболее удобное положение для долгих часов впереди. Откинулся на спинку, закрыл глаза и позволил себе погрузиться в то состояние сосредоточенного спокойствия, которое я всегда старался найти перед стартом.

«Двадцать четыре часа без сна, — думал я, чувствуя, как дыхание замедляется, становится глубже. — Это будет тяжело, очень тяжело. Тело будет требовать отдыха, глаза начнут слипаться, руки — дрожать от усталости. Но я готов. Я готовился к этому всю неделю — спал по девять часов, ел правильно, не пил алкоголь. Я готов».

Вокруг гудели голоса — возбуждённые, нервные, полные предвкушения. Кто-то смеялся, рассказывая анекдот. Кто-то ругался, обнаружив, что забыл дома важную приманку. Из чьей-то машины доносилась музыка — тяжёлый рок, который кому-то помогал настроиться на нужный лад. Пахло жареным мясом — кто-то разжёг мангал прямо на парковке и готовил шашлыки, превращая предстартовое ожидание в маленький пикник. Турнир ещё не начался, и люди расслаблялись, пользуясь последними минутами спокойствия.

А я просто сидел в своём катере и ждал, погружённый в себя, свои мысли, свою стратегию.

Ждал, когда взревёт сирена и начнётся то, ради чего я здесь.

И тогда начнётся настоящая работа.

Сирена взревела ровно в девять вечера, разорвав сумерки своим протяжным, почти животным воем, который, казалось, исходил не из динамиков, а из самой земли. Я открыл глаза — и в тот же миг мир вокруг меня взорвался движением, как будто кто-то нажал кнопку запуска гигантского механизма.

Десятки моторов завелись одновременно, создавая симфонию рёва, грохота и воя, которая заглушала всё остальное. Катера сорвались с места практически синхронно, ринувшись вперёд с такой яростью, словно это была гонка за жизнью. Волны начали биться друг о друга, создавая хаос на воде. Брызги летели во все стороны, оседая на лицах, одежде, стёклах приборов. Прожекторы десятков катеров резали сгустившуюся темноту белыми и жёлтыми лучами, выхватывая из мрака куски воды, носы других лодок, чужие лица — напряжённые, сосредоточенные, полные азарта.

Я не спешил, оставаясь на месте, когда как вся флотилия неслась мимо меня.

Сидел за штурвалом неподвижно, смотрел на экран эхолота, изучая рельеф дна по загруженной карте глубин. Я всегда готовился к турнирам заранее, изучая акваторию по спутниковым снимкам и батиметрическим данным. И терпеливо ждал, пока эта стартовая лихорадка утихнет, пока толпа рассеется, пока каждый найдёт свою точку или решит, что нашёл. Другие неслись к камышам — туда, где классические учебники по рыбалке советуют искать щуку и окуня, где все привыкли начинать, потому что это самое очевидное место, где ловят те, кто полагается на стереотипы, а не на понимание поведения рыбы. Я видел, как их огни уходят вправо, к мелководью, к зарослям, стягиваясь в одну светящуюся массу. Слышал, как их моторы ревут на максимальных оборотах, перекрикивая друг друга, создавая гул, который, наверное, распугивает рыбу за километр.

«Идиоты, — подумал я без злобы, скорее с профессиональным сожалением, глядя на карту глубин, которую вывел на экран эхолота. — Ночью судак не стоит у камышей, как днём. Ночью он выходит кормиться на бровки, на мелководные столы, где днём было слишком светло и опасно. Они идут по дневной логике в ночную воду. Они идут не туда, куда нужно».

Я повернул штурвал влево, плавно и уверенно, и катер развернулся, послушно реагируя на моё движение. Я направил его в противоположную сторону от общей массы — туда, где эхолот показывал резкий свал глубины, ту самую классическую бровку, любимое место ночной охоты судака. С четырёх метров дно резко уходило на десять, создавая своеобразную подводную стену, вдоль которой концентрировалась кормовая рыба, а за ней и хищник.

Вода была тёмной, почти чёрной, поглощающей свет. Неба не видно — только сплошная чернота, в которой невозможно различить, где заканчиваются облака и начинается космос. Ни луны, ни звёзд. Только свет моего прожектора, бьющий по воде узким лучом и превращающий всё остальное в непроглядную тьму.

Я шёл медленно, почти на холостом ходу, внимательно следя за экраном эхолота бокового обзора — дорогого устройства, которое позволяло мне видеть не только под лодкой, но и по бокам от неё, создавая трёхмерную картину подводного мира. Серые линии на экране складывались в понятную мне картинку дна: песчаные плато, каменистые гряды, корчи — затонувшие деревья, служившие укрытием для рыбы. И точки. Маленькие, плотные, светящиеся на экране, как звёзды на небе. Рыба.

«Вот, — подумал я, увидев плотное скопление отметок на глубине семь метров, прямо на той самой бровке, о которой я думал. — Крупные отметки, стоят плотной группой. Это не мелочь. Это они, судаки, вышли на охоту».

Я заглушил мотор, и тишина накрыла меня мгновенно, как тяжёлое одеяло.

Плеск воды о борт катера, который покачивался на мелкой волне. Далёкий, еле слышный гул чужих моторов где-то у камышей, доносящийся через воду, как воспоминание о шуме. Моё собственное дыхание и стук сердца, который постепенно замедлялся, входя в рабочий ритм.

Я взял удилище из держателя, выбрав спиннинг средней жёсткости — лёгкий, чувствительный, позволяющий ощущать каждое прикосновение приманки ко дну, каждый удар рыбы, даже самый осторожный. Привязал к плетёному шнуру джиг-головку весом двенадцать граммов, оптимальный вес для глубины семь метров и слабого течения, и насадил на крючок силиконовую приманку — твистер тёмно-зелёного цвета с мелкими золотистыми блёстками, которые ловят любой намёк на свет и превращают его в провоцирующие блики.

Забросил, выполняя привычное движение — взмах удилища, отпускание лески, полёт приманки через темноту.

Приманка упала в воду с тихим, почти нежным всплеском, который едва нарушил ночную тишину. Я начал считать секунды, отслеживая падение по натяжению лески, представляя в голове, как приманка планирует вниз сквозь толщу воды: раз два три четыре Стук — характерное ощущение, когда джиг-головка касается дна, передающееся через удилище прямо в руку.

Дно найдено. Семь метров. Точно по эхолоту.

Я начал проводку, используя классическую ступенчатую технику: два оборота катушки, приманка поднимается от дна; пауза три секунды, приманка падает обратно. Два оборота — пауза. Два оборота — пауза. Медленно, методично, позволяя приманке играть, позволяя хищнику заметить её, проследить за движением, принять решение.

Удар пришёл на пятой проводке.

Резкий, злой, как удар кулаком в живот.

Удилище согнулось мгновенно, превратившись в дугу под тяжестью рыбы на другом конце лески. Я почувствовал, как леска натянулась, вибрация прошла через удилище прямо в мои руки, в мои плечи.

— Есть, — сказал я вслух в пустоту, хотя меня никто не слышал, но мне нравилось произносить это слово — короткое, победное, констатирующее факт.

Я подсёк коротким, жёстким движением кисти вверх, фиксируя крючок в пасти рыбы, не давая ей возможности выплюнуть приманку. Рыба дёрнулась в ответ, пошла вниз мощным рывком, но я уже держал контроль. Катушка запела под нагрузкой, издавая тонкий, высокий звук фрикциона, который я настроил именно так, чтобы стравливать леску только при критической нагрузке. Я работал спокойно, применяя технику, отточенную годами: выбирал леску, когда рыба слабела, ослаблял давление, когда она делала рывок, снова выбирал. Не спешил, не давил, не форсировал — просто методично забирал метр за метром, утомляя противника.

Через минуту, которая показалась вечностью, я завёл добычу в подсак — широкую сетчатую корзину на длинной ручке, которая позволяла безопасно взять даже крупную рыбу, не рискуя сорвать её у самого борта.

Судак. Килограмма на полтора, может, чуть больше. Тёмные вертикальные полосы по серебристым бокам. Красные плавники. Глаза, отражающие свет фонаря, как два зелёных огонька. Красивый, чистый, здоровый экземпляр.

Я аккуратно снял его с крючка, стараясь не повредить пасть. Это турнир, а не промысел, и рыба всё равно пойдёт на взвешивание, но мне не нравилось калечить её без необходимости. Опустил в садок — специальный сетчатый мешок, привязанный к борту длинной верёвкой и опущенный глубоко в воду, где рыба могла оставаться живой до самого взвешивания. Судак дёрнулся, почувствовав пространство, и ушёл на дно садка, успокаиваясь в темноте и прохладе.

Я посмотрел на часы, подсветив циферблат фонариком. Девять двадцать. Двадцать минут с момента старта.

«Хорошее начало, — подумал я, готовя удилище к следующему забросу. — Очень хорошее начало. Если так пойдёт всю ночь, у меня есть шансы».

Ночь тянулась с той особенной вязкой медлительностью, свойственной только длительным бессонным испытаниям, когда время перестаёт течь нормально и начинает то замедляться до полной остановки, то вдруг проскакивать целыми кусками.

Я ловил методично, с той же системностью, с какой работал в офисе, раскладывая сложные логистические цепочки: без суеты, без эмоций, без того азартного возбуждения, которое я видел у многих других рыбаков. Каждые полчаса проверял эхолот, анализируя изменения в поведении рыбы. Если косяк уходил с точки (а это случалось регулярно — рыба не стоит на месте, она постоянно перемещается в поисках корма), я менял позицию, используя знание акватории и логику поведения хищника. Если клёв затихал даже в присутствии рыбы под лодкой, это означало, что она сыта или напугана. Тогда я менял приманку, экспериментируя с размером, цветом, типом игры. Силикон заменял на воблер, когда нужна была более активная игра. Воблер менял на блесну, когда требовалась быстрая проводка. Блесну возвращал обратно на силикон, когда рыба требовала медленной, осторожной подачи.

Каждый час, точно по расписанию, пил кофе из термоса — горький, обжигающий, чёрный, как ночь вокруг меня, без сахара и молока: мне нужен был кофеин в чистом виде. Он обжигал горло, растекался по желудку жгучей волной, но через несколько минут приносил желанную ясность мысли, держал в тонусе, не давал провалиться в дрему, бороться с которой было все труднее.

Дождь зарядил около полуночи, когда на большинство участников уже накатила первая волна усталости. Мелкий, противный, косой ливень, который задувало ветром прямо в лицо. Я быстро натянул дождевик, который лежал под сиденьем, поднял капюшон и продолжал ловить, не давая дождю сбить ритм. Вода барабанила по ткани, стекала по лицу, попадала за воротник. Руки стали мокрыми, скользкими. Лицо покрылось каплями, все расплывалось в слепящей пелене дождя. Но останавливаться было нельзя — каждую минуту простоя использовали конкуренты.

К трём часам ночи, когда усталость уже по-настоящему давила на виски, а в глазах появилась резь от света эхолота и фонаря, у меня в садке было двенадцать судаков — неплохой результат для первой четверти турнира.

Я подошёл к первой контрольной точке — плавучей платформе, которая стояла на якоре в центре залива, залитая светом прожекторов, превращающих окружающую тьму в ярко освещённую сцену. На платформе стояли весы и сидели судьи в ярко-жёлтых спасательных жилетах, с планшетами в руках, фиксирующие каждое взвешивание. Я пришвартовался к платформе и выгрузил садок на палубу, наблюдая, как судья методично перекладывает рыбу на весы, проверяя каждый экземпляр на соответствие правилам.

— Двенадцать килограммов ровно, — объявил он после взвешивания, записывая результат в планшет и показывая мне экран для подтверждения. — Второе место на данный момент. Немец впереди с небольшим отрывом. У него четырнадцать килограммов.

Я кивнул молча, принимая информацию без эмоций, как данность. Опустил садок обратно в воду, развернул катер и ушёл обратно на свои точки, чувствуя, как усталость начинает превращаться в тупую, давящую боль в затылке.

«Два килограмма отставания, — думал я, возвращаясь к бровке, где оставил косяк. — Это не критично. Два килограмма — это одна крупная рыба весом в два кило, или три средних по семьсот граммов. У меня впереди ещё восемнадцать часов, и всё может измениться десять раз».

Солнце поднималось медленно, нехотя, словно не хотело вылезать из-за горизонта в такую погоду. Небо окрасилось сначала в грязно-розовый цвет, потом потускнело до серого, унылого. Вода, которая ночью была чёрной и таинственной, стала видимой — тусклой, свинцовой, рябой от ветра.

Дождь кончился, оставив после себя мокрую, холодную реальность. Но ветер к утру только усилился. Он продолжал трепать воду, создавая волны, которые раскачивали катер и затрудняли проводку.

Я чувствовал усталость всем телом — она сидела в плечах, натруженных постоянными забросами; в шее, затёкшей от неудобной позы; в глазах, которые резало от недосыпа и постоянного напряжения. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые гири. Руки затекали, пальцы плохо слушались, иногда промахиваясь мимо рукоятки катушки. Спина ныла от долгого сидения в одной позе. Но останавливаться было нельзя, немыслимо, невозможно — это было бы предательством самого себя, всей подготовки, всех усилий, которые я вложил в этот турнир.

Я продолжал менять приманки, пробовал разные техники проводки — от агрессивной быстрой до медленной, волочащейся по дну. Облавливал новые точки, используя карту глубин и свой опыт: бровки, перепады глубин, ямы, глубокие впадины, где рыба отдыхает, коряжники, затонувшие деревья, создающие укрытия. Ловил, ловил, ловил, превращая процесс в медитацию, в транс, в состояние, когда мозг отключается от всего лишнего и работает только на одну задачу.

К девяти утра, через двенадцать часов с начала турнира, у меня в садке было тридцать три килограмма рыбы — результат половины марафона, половины пути к финишу.

Я снова подошёл к контрольной точке для второго взвешивания, чувствуя, как тело перестает слушаться команд. Взвесил улов под внимательными взглядами судей.

Судья, тот же самый, что и ночью, посмотрел в планшет, сравнивая результаты:

— Тридцать три килограмма. Хороший темп, но всё ещё второе место. Немец держит лидерство — у него тридцать четыре с половиной килограмма. Отрыв сократился, но он впереди.

Я кивнул, не тратя силы на слова, и снова развернул катер, уходя обратно на воду.

«Всё равно мало, — думал я, чувствуя, как разочарование начинает подтачивать уверенность. — Темп хороший, но его недостаточно. Если я буду просто набирать по полкило в час, я приду вторым. Мне нужен трофей. Одна крупная рыба — щука на пять-восемь килограммов или судак-монстр, которая одним махом перевесит весь отрыв и даст мне преимущество».

Но где её искать? Где прячется та самая трофейная рыба, которая решит исход турнира?

День тянулся бесконечно, превращаясь в пытку. Ветер продолжал трепать воду, создавая условия, при которых ловля превращалась в борьбу не только с рыбой, но и со стихией. Волны били в борт катера с монотонной настойчивостью. Катер качало так, что иногда приходилось держаться за поручни, чтобы не вылететь за борт.

Я продолжал работать как автомат. Менял точки, когда рыба уходила. Менял приманки, когда клёв затихал. Снова ловил, снова взвешивал каждую рыбу в руке, прикидывая, сколько она добавит к общему весу.

К шести вечера у меня было сорок пять килограммов.

К восьми — пятьдесят два.

Немец всё ещё лидировал с результатом пятьдесят три килограмма.

Время утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, неумолимо приближая конец турнира, и я чувствовал, как шансы на победу тают с каждым часом.

Восемь пятьдесят вечера. Двадцать часов пятьдесят минут.

До финиша турнира оставалось ровно десять минут — десять минут, которые могут решить всё.

Я сидел на глубокой яме, которую нашёл случайно, следуя за стаей чаек. Они обычно указывают на скопление кормовой рыбы, а где кормовая рыба — там и хищник. Глубина двенадцать метров, дно ровное, каменистое. Смотрел на экран эхолота с отчаянием человека, который понимает, что время истекает, а чуда не происходит. Эхолот молчал, показывая пустое безжизненное дно. Экран рисовал серую линию дна — ровную, монотонную, без единой отметки рыбы. Ни точек, ни пятен, ни признаков жизни.

«Рыба ушла отсюда, — думал я, вглядываясь в экран так пристально, словно мог силой воли заставить там появиться нужные мне отметки. — Все косяки ушли. Давление падает. Я чувствовал это по тому, как ломило виски. Температура воды снижается. Перед дождём, перед сменой погоды рыба всегда меняет поведение — уходит на мель, перестаёт кормиться, становится пассивной. Я опоздал. Я выбрал не то место».

Но что-то меня держало здесь, на этой яме, не давая уйти на другие точки. Какое-то внутреннее чувство, интуиция рыбака, которая нарабатывается годами проб и ошибок и которую невозможно объяснить логикой.

Я продолжал смотреть на экран эхолота, перестраивая его настройки, меняя частоту сканирования, чувствительность, пытаясь выжать из прибора максимум информации. И вдруг я заметил нечто, что раньше принимал за помеху.

Не рыбу. Не дно. Слой.

Тонкая, едва заметная линия на глубине семь метров, которая шла параллельно дну. Это была не донная структура, не камни, не коряга. Это был термоклин — граница между слоями воды разной температуры, невидимая глазу, но отчётливо видимая на эхолоте. Тёплая вода сверху, холодная снизу, и между ними — эта тонкая граница.

И под этой линией, если присмотреться очень внимательно, можно было разглядеть облако. Не сплошное, плотное, а рассеянное, размытое, как туман. Мелкая рыба — ряпушка, корюшка, другая кормовая мелочь, которая собирается на термоклинах, потому что там концентрируется планктон.

«Они не на дне, — понял я с такой внезапной ясностью, что даже перехватило дыхание. — Хищник не будет стоять на дне на глубине двенадцать метров, если вся еда находится в пяти метрах над ним. Он стоит под этим облаком кормовой рыбы, прямо под термоклином, прячется в холодной воде, откуда может сделать бросок вверх. Он невидим для эхолота, потому что его отметки смешиваются с отметками кормовой рыбы. Он там. Я знаю, он там».

Я схватил удилище — не лёгкое спиннинговое, а тяжёлое джерковое, предназначенное для больших приманок и крупной рыбы. Привязал к шнуру джиг-головку весом тридцать граммов — тяжёлую, как небольшой камень, и большой силиконовый твистер размером почти с мою ладонь, ярко-жёлтый с красным хвостом — комбинация, которая хорошо работает в сумерках.

Вертикальный сброс — техника, которую я использовал редко, но именно она идеально подходила для этой ситуации.

Я встал с кресла, чувствуя, как затёкшие мышцы протестуют против движения. Поднял удилище над головой обеими руками, прицелился и бросил приманку прямо вниз, за борт катера.

Она пошла вниз сквозь толщу воды, которую я представлял в голове по картинке эхолота: сквозь тёплый верхний слой, сквозь термоклин, ту самую тонкую линию, сквозь облако ряпушки, которое должно было расступиться перед тяжёлой приманкой, дальше вниз к тому месту, где, как я был уверен, стоял хищник.

Я считал секунды падения, представляя траекторию движения приманки.

Раз два три четы

Удар.

Это был не просто удар, какие я чувствовал за эту ночь и день сотни раз. Это был взрыв, детонация, катаклизм.

Удилище согнулось так резко и так сильно, что я услышал треск — бланк трещал под нагрузкой, грозя сломаться пополам. Катушка завизжала фрикционом на таких оборотах, что звук превратился в сплошной вой. Леска резала воду со свистом, натянутая как струна, вибрируя от напряжения.

— Есть! — выдохнул я сквозь зубы, чувствуя, как адреналин обжигает кровь, прогоняя усталость последних двадцати трёх часов.

Это была не просто рыба. Это был зверь, монстр, трофей, о котором мечтает каждый рыбак.

Щука пошла вниз — яростно, мощно, делая рывки такой силы, что мне приходилось упираться ногами в пол катера, чтобы не вылететь за борт. Я не форсировал вываживание, не давил на леску, не пытался силой вытащить её наверх, потому что знал из опыта: при такой нагрузке даже прочная плетёная леска может лопнуть, как нитка, оборвавшись в самый неподходящий момент. Я работал удилищем терпеливо и методично, гасил каждый рывок, выбирал по сантиметру, давая рыбе устать, выбиться из сил, сдаться.

Две минуты вываживания, которые показались часом. Три минуты. Четыре минуты, на которых я уже думал, что руки не выдержат.

Руки горели от напряжения, мышцы наливались свинцом. Спина ныла так, что каждое движение отдавалось острой болью. Пот лился по лицу ручьями, заливал глаза, мешал видеть, смешивался с брызгами воды.

Но я держал, не отпуская, не ослабляя хватку ни на секунду.

Рыба показалась на поверхности воды, разрывая её в фонтане брызг.

Огромная. Невероятно огромная для этих вод. Тёмная, почти чёрная, с зеленоватым отливом на спине. С жёлтыми глазами, горящими злобой и яростью. Щука-мамка, матёрая хищница, которая прожила в этой воде не один год. Килограммов на восемь, а может быть, и больше — на глаз было трудно определить точно.

Я завёл её в подсак с первого раза, выполнив широкое, уверенное движение, отработанное тысячами повторений. Поднял подсак из воды, и тяжесть рыбы оттянула мои натруженные руки так, что я едва удержал равновесие.