Водный барон. Том 1
Быстрым движением посмотрел на часы, хотя и так знал, который час.
Двадцать пятьдесят восемь. Двадцать часов пятьдесят восемь минут.
До финиша турнира оставалось ровно две минуты.
Я бросил подсак с рыбой на дно катера, не церемонясь и не заботясь о сохранности улова. Она всё равно пойдёт на взвешивание, а не обратно в воду. Рванул мотор на полную мощность, выкручивая рукоятку газа до упора. Катер взревел мотором, поднимая облако брызг, и понёсся к контрольной точке с максимальной скоростью, на которую был способен. Ветер бил в лицо так, что невозможно было дышать. Вода летела брызгами, заливая палубу, одежду, лицо. Я видел огни судейской платформы впереди — яркие, белые, манящие, как маяк для корабля в шторм.
Я успел.
За десять секунд до того, как взревела финальная сирена.
На платформе меня встретили аплодисментами — громкими, искренними, такими, какие заслуживает человек, прошедший через двадцать четыре часа без сна и победивший.
Главный судья, седой мужчина в жёлтом жилете с нашивкой «Chief Judge», подошёл к моему катеру, заглянул в подсак и присвистнул — низко, уважительно. Поднял щуку из подсака, бережно, как священную реликвию, обеими руками — она была настолько тяжёлой, что одной рукой её было не удержать, и положил на электронные весы на центральном столе платформы. Посмотрел на цифровой дисплей, на котором загорелись светящиеся красные цифры. Глаза его округлились от удивления.
— Восемь килограммов триста граммов! — объявил он громко, чтобы слышали все присутствующие на платформе и в соседних катерах. — Общий вес улова участника номер пятьдесят три — Он нажал кнопку на планшете, суммируя результаты всех четырёх взвешиваний. — Шестьдесят килограммов триста граммов!
Толпа на платформе и в окружающих катерах взорвалась криками восторга и поздравлениями. Кто-то свистнул пронзительно. Кто-то захлопал в ладоши. Кто-то просто кричал «Ура!», радуясь зрелищу.
Судья поднял руку, требуя тишины, дожидаясь, пока гул стихнет:
— Господа! Это не просто победный результат. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Это новый абсолютный рекорд турнира «Сутки на воде» за всю историю его проведения!
Мои ноги стали ватными, тело отказывалось слушаться. Я стоял у поручня платформы, держась за него рукой, чтобы не упасть, и просто дышал. Тяжело, глубоко, ртом, как после долгого бега. Усталость наваливалась на меня теперь всей своей массой, как тяжёлый мокрый тулуп, под которым невозможно двигаться.
Немец — высокий парень лет тридцати пяти в красной куртке Gore-Tex, который лидировал почти весь турнир — стоял рядом, облокотившись на перила. Смотрел на щуку, которая всё ещё лежала на весах, и качал головой в немом изумлении. Потом повернулся ко мне, и на его лице была не злость проигравшего, а искреннее уважение профессионала к профессионалу:
— Где ты её нашёл? — спросил он с лёгким акцентом, но вполне понятно. — Я облавливал все известные точки. Все! И ничего подобного не видел.
Я пожал плечами, слишком уставший, чтобы вдаваться в подробности:
— Там, где никто не искал. Под термоклином, на глубине.
Он усмехнулся, и в этой усмешке были и восхищение, и лёгкая зависть:
— Ты чёртов везунчик.
— Дело не в везении, — сказал я, глядя ему в глаза. — Дело в том, что я знал, где искать.
Мне вручили кубок под вспышки фотокамер и аплодисменты. Тяжёлый, килограмма на три, не меньше, металлический, холодный на ощупь, несмотря на тёплый вечер. На нём была выгравирована надпись золотыми буквами по отполированной поверхности: «ТУРНИР СУТКИ НА ВОДЕ — 2024. ПОБЕДИТЕЛЬ».
Вспышки фотокамер били в глаза с разных сторон, ослепляя так, что приходилось щуриться. Люди жали мне руку одна за другой, хлопали по плечу, кричали поздравления, спрашивали о технике, о приманках, о точках. Я улыбался — устало, но искренне, чувствуя, как удовлетворение разливается по телу, смешиваясь с усталостью.
«Я снова доказал, что я лучший, — думал я, глядя на свое отражение в отполированной поверхности кубка. — Доказал не словами, а делом. Доказал тем, кто понимает. Снова».
Но усталость накрывала меня всё сильнее, превращаясь из фонового ощущения в нечто доминирующее, всепоглощающее. Я не спал со вчерашнего утра — прошёл через весь рабочий день с переговорами, через дорогу на турнир и двадцать четыре часа непрерывной рыбалки. Больше сорока часов на одном только кофе и адреналине. Руки тряслись мелкой дрожью, которую я уже не мог контролировать. Ноги стали ватными, подкашивались при каждом шаге. Голова гудела, как улей. В глазах плыло, картинка двоилась.
Немец протянул мне руку для финального рукопожатия:
— Поздравляю. Заслуженная победа. Действительно заслуженная.
Я пожал его руку, чувствуя сильное, крепкое рукопожатие профессионала:
— Спасибо. Ты тоже был силён. В следующий раз, возможно, повезёт тебе.
Я сошёл с платформы, осторожно перешагивая с неё в свой катер, который покачивался на волнах. Вернулся на своё место. Начал методично укладывать снаряжение, сматывать лески, убирать приманки — выполняя привычные действия на автопилоте, не думая. Вывел катер к берегу, поднял его на трейлер, используя лебёдку. Закрепил крепления, проверив каждое дважды. Загрузил всё оборудование в пикап.
Поехал домой, чувствуя, как с каждым километром усталость становится всё тяжелее.
Ночное шоссе было пустым, словно после апокалипсиса — ни одной машины впереди, ни одной в зеркалах заднего вида. Только я, пикап, катер на трейлере и бесконечная дорога. Фары пикапа резали темноту двумя жёлтыми лучами, высвечивая мокрый асфальт. Недавно прошёл дождь, оставив после себя лужи, белую разметку, отбойники, которые мелькали за окном с монотонной регулярностью. Вскоре он начался снова, сильнее, чем утром. Капли барабанили по крыше пикапа, по капоту, по лобовому стеклу с такой силой, что казалось, будто кто-то сверху сыплет горох. Дворники скрипели, работая на максимальной скорости, но едва справлялись, оставляя на стекле мутные разводы, сквозь которые дорога была едва видна.
Я вёл машину медленно, осторожно, держа скорость на десять километров ниже разрешённой. Пикап тащил за собой трейлер с катером — тяжёлый, под тонну весом, неповоротливый груз, который на мокрой дороге превращал любой манёвр в потенциально опасное действие. Нельзя было резко тормозить — трейлер мог пойти юзом и развернуть машину, нельзя было резко поворачивать — катер на трейлере мог опрокинуться, нельзя было рисковать.
На пассажирском сиденье лежал кубок, который я не стал убирать в багажник. Он покачивался на поворотах, постукивая металлом о пластик торпеды, создавая лёгкий мелодичный звук. Металл поблёскивал в свете приборной панели, отражая зеленоватое свечение лампочек.
«Хорошие выходные, — думал я, глядя на дорогу сквозь пелену дождя, но видя не асфальт, а прошедшие два дня в ретроспективе. — Очень хорошие выходные. Сделка с норвежцами на восемьдесят тонн груза закрыта. Премия от Виктора Петровича обещана. Турнир выигран с новым рекордом. Трофей — дома. Завтра весь день буду отсыпаться, отключив телефон. Может быть, в понедельник возьму отгул, съезжу на дачу, порыбачу спокойно, без гонки, без турнирного стресса, просто для души».
Я зевнул — широко, до хруста в челюсти. Усталость давила на веки так, что они буквально слипались, как будто кто-то привязал к ним грузы. Глаза слипались каждые несколько секунд. Я моргнул — раз, второй, третий. Резко тряс головой, прогоняя дрёму, которая подкрадывалась всё настойчивее. Открывал окно, впуская внутрь холодный влажный воздух, который должен был взбодрить, но помогал всё меньше.
«Ещё час, — думал я, глядя на навигатор, который показывал оставшееся расстояние. — Максимум час до дома. Я потерплю. Я должен потерпеть. Заснуть за рулём с трейлером — это смерть».
На заднем плане тихо играло радио — какая-то ночная программа на одной из FM-станций. Голос ведущего был монотонным, убаюкивающим: он рассказывал что-то про старые рок-композиции. Я потянулся к кнопке переключения станций, чтобы найти что-то более бодрое, ритмичное — рок, металл, что-то с быстрым темпом, чтобы удержаться в тонусе.
Опустил взгляд на панель управления магнитолой на секунду — всего на одну секунду.
Нажал кнопку поиска станций.
Поднял глаза обратно на дорогу.
И увидел огни.
Слепящие, яркие, огромные, заполняющие всё лобовое стекло.
Прямо передо мной, на расстоянии, которое мозг не успел даже оценить.
Фура.
Она лежала поперёк дороги, перекрывая обе полосы полностью, превратив шоссе в тупик — огромная, белая, с красными габаритными огнями, которые горели, как глаза чудовища. Её занесло на мокром асфальте (водитель, видимо, не справился с управлением), и теперь она лежала боком, как огромная мёртвая рыба, вытащенная на берег. Полностью перекрыв проезжую часть. Как стена. Непреодолимая стена из металла.
«Тормо»
Я не успел даже договорить мысль.
Ударил по педали тормоза всем весом, со всей силы, на которую были способны мои уставшие ноги.
Пикап пошёл юзом по мокрому асфальту, и я услышал визг тормозных колодок — пронзительный, высокий, как крик. Запах горелой резины ударил в нос, едкий и удушливый. Катер на трейлере дёрнулся вперёд под действием инерции, толкая пикап, превращая торможение в скольжение. Я вывернул руль вправо резко, до упора, пытаясь уйти хотя бы на обочину. Пикап пошёл боком, занесло, колёса потеряли сцепление с дорогой.
Не помогло. Слишком поздно. Слишком быстро. Слишком мокро.
Удар.
Оглушительный, как взрыв динамита в замкнутом пространстве.
Металл ломался, рвался, скрежетал с таким звуком, который невозможно забыть. Стекло взрывалось на тысячи осколков, которые полетели во все стороны. Я летел вперёд, хотя сидел на месте — инерция толкала моё тело к лобовому стеклу. Ремень безопасности впился в грудь, в плечо, так, что я почувствовал, как ломаются рёбра, и душил, перекрыв дыхание. Подушка безопасности взорвалась мне в лицо — жёсткая, как камень, как удар кулаком в нос.
Боль.
Взорвалась в груди, голове, руках, которые ударились о руль, везде сразу, заполняя всё сознание.
Потом тьма поглотила меня, быстро и безжалостно.
Темнота.
Полная, абсолютная, непроглядная, какой не бывает даже ночью.
Я не видел ничего — ни света, ни теней, ни форм. Не слышал ничего — ни звуков, ни голосов, ни шума. Не чувствовал ничего — ни тела, ни веса, ни температуры. Только пустота, которая заполняла всё пространство сознания.
«больно»
Глава 2
Первая мысль пришла откуда-то издалека, извне, как эхо в огромной пещере, слабое, размытое, едва различимое.
«Голова болит Всё болит Я жив?»
Я попытался пошевелиться, подать сигнал телу, заставить его отреагировать на команду. Не получилось. Тело не отвечало, не слушалось, словно его вообще не существовало.
«Авария Фура Я врезался Скорая Больница»
Память возвращалась обрывками, фрагментами, как плохо смонтированный фильм. Огни фуры. Визг тормозов. Удар в грудь. Боль. Тьма.
«Я жив. Раз я думаю — значит, я жив. Больница? Реанимация? Кома?»
Но что-то было не так. Что-то фундаментально, жутко не так.
«Холодно. Почему так холодно? Если я в больнице, там должно быть тепло. А здесь здесь ледяной холод, который пробирает до костей».
Я собрал всю волю, которая у меня оставалась, и попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно их залили свинцом и прибили гвоздями к черепу. Я напрягся изо всех сил, заставляя мышцы работать.
Свет.
Тусклый, серый, мутный, как взгляд сквозь грязное стекло.
Я моргнул с трудом. Снова. Картинка становилась чётче с каждым морганием, медленно, мучительно медленно.
«Это не больница. Это не палата. Это не реанимация».
Я видел дерево — грубое, потемневшее от воды и времени, с торчащими сучками. Деревянные борта, обшитые досками, которые прилегали друг к другу неровно, оставляя щели. Запах сырости, плесени, гнили.
«Лодка? Я в лодке?»
Паника кольнула меня — острая, ледяная, как удар ножом под рёбра.
Я попытался пошевелить руками, чтобы схватиться за борт, подняться, понять, что происходит.
Не получилось.
Руки были за спиной, связаны. Что-то грубое, жёсткое впивалось в запястья, резало кожу при каждом движении.
«Верёвка. Меня связали. Кто-то связал мне руки».
Я дёрнулся рефлекторно, пытаясь разорвать верёвку. Верёвка врезалась сильнее, до крови, но не поддалась ни на миллиметр. Я попытался сесть, опираясь на локти, и почувствовал воду.
Холодную.
Ледяную.
Она хлестала у щиколоток, плескалась на дне лодки, создавая мокрый, хлюпающий звук. Я посмотрел вниз, заставив глаза сфокусироваться, и увидел чёрную щель в днище лодки, из которой сочилась вода тонкой, но постоянной струйкой.
Лодка тонет. Я связан. Я в тонущей лодке с связанными руками.
Я снова дёрнулся — резко, яростно, отчаянно, используя всю силу, какая у меня была. Верёвка не поддавалась, врезаясь в кожу еще глубже, и я почувствовал, как что-то тёплое течёт по ладоням.
Кровь.
«Где я?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?!»
Я поднял голову, преодолевая боль в шее, и огляделся, пытаясь понять, где я нахожусь.
Вокруг была вода.
Тёмная, широкая, быстрая река, которая тянулась во все стороны до самого горизонта. Туман стелился по поверхности воды плотным белым покрывалом, скрывая берега, превращая мир в серое, размытое ничто. Вдали — очень далеко, почти на пределе видимости — виднелись крошечные огоньки. Может быть, деревня. Может быть, костры. Может быть, галлюцинация.
Холодный влажный ветер дул в лицо —, он принёс запах ила, гнили, мокрой древесины и чего-то ещё. Я не мог определить, чего именно, но это вызывало инстинктивный страх.
Я попытался крикнуть, позвать на помощь, привлечь чьё-то внимание.
Горло было сухое, как пустыня. Вместо крика вышел хрип — жалкий, сдавленный, который не долетел даже до ближайшего берега.
«Помогите Кто-нибудь»
Никто не ответил.
Только ветер, который унёс мой крик в пустоту, плеск воды о борта лодки и тишина, которая была громче любого звука.
«Это сон, — думал я, пытаясь найти логическое объяснение происходящему. — Это должен быть сон. Кошмар. Авария. Я в коме. Мозг создаёт галлюцинации. Сейчас я проснусь в больнице, и всё будет нормально».
Но холод был слишком реальным, слишком осязаемым. Вода — слишком мокрой. Верёвка — слишком жёсткой. Боль в запястьях — слишком острой.
«Это не сон. Это реальность. Какая-то невозможная, безумная, но реальность».
И тут я почувствовал нечто, что заставило меня забыть обо всём остальном.
Руки.
Я чувствовал, как верёвка впивается в кожу, как запястья трутся друг о друга за спиной в попытках освободиться. И в этот момент мой мозг зафиксировал деталь, которая не укладывалась в сознание.
Странную. Невозможную. Ужасающую.
Запястья были тонкие.
Я почувствовал это сквозь боль, сквозь панику, сквозь шок. Почувствовал, как кости трутся — острые, выпирающие под тонкой кожей. Как кожа натянута туго, без слоя мышц, без жира, без той массы, которая должна быть у взрослого мужчины.
«Что»
Я был сильным человеком. Мне тридцать лет. Тренажёрный зал три раза в неделю минимум. Гребля, подтягивания, жимы. Мои руки могли часами удерживать удилище с десятикилограммовой рыбой, затащить катер весом в тонну на трейлер, порвать обычную верёвку, если приложить усилие.
Но эти руки
Эти руки не могли.
Они были слабыми, тонкими, костлявыми, как руки подростка, который ещё не набрал мышечную массу.
«Это не мои руки. ЭТО НЕ МОИ РУКИ!»
Паника грозила поглотить меня полностью, затопить разум, превратить в визжащее животное. Но сквозь неё, сквозь этот ужас пробилась другая мысль — чёткая, знакомая. Мысль Глеба-Логиста, который даже в кризисе искал решение.
«Руки связаны. Лодка тонет. Перекат впереди — я слышу его рёв. Три проблемы. Решаю по приоритету. Первое — освободить руки, иначе всё остальное не имеет смысла».
Я заставил себя перестать дёргаться в бесполезной панике и подумать рационально, методично. Это рыбацкая лодка — старая, примитивная, захламлённая. В таких лодках всегда валяется инструмент, обломки снастей, мусор. Нож. Острый камень. Железка с краем. Что-то, чем можно резать.
«Найти. Ногами».
Я начал шарить босыми ногами по дну лодки, покрытому ледяной водой, вязким илом и каким-то мокрым хламом. Пальцы ног натыкались на разный мусор: что-то скользкое, что-то мягкое и противное, камни, щепки
Металл.
Моя пятка зацепила что-то тяжёлое, остроугольное, совершенно не похожее на всё остальное.
«Нож. Или что-то подобное. Это моя единственная надежда».
Я попытался подтянуть его ближе к себе, зажав между пальцами ног, но металл был скользким от воды и ила, выскальзывал снова и снова. Лодка качалась, мешая. Вода прибывала.
«Не паниковать. Методично».
Я развернулся всем телом, игнорируя острую пульсирующую боль в затылке, и сел спиной к тому месту, где лежал нож, прижав его весом своего тела к борту лодки.
Нашарил его связанными за спиной руками. Схватил, осторожно, стараясь не порезаться. Почувствовал под пальцами холодный металл — что-то длинное, узкое, без рукояти. Только голый хвостовик и лезвие. Поверхность была шершавой, неровной, покрытой какими-то наростами и выбоинами.
«Ржавчина. Старый нож, который долго валялся в воде. Но лезвие есть — я чувствую край».
Я осторожно провёл пальцем вдоль кромки и почувствовал острое покалывание.
Острый. Достаточно острый, чтобы резать.
Ржавое лезвие режет даже лучше, чем гладкое, — работает как пила.
Я зажал хвостовик ножа между ладоней и начал пилить верёвку на запястьях, работая короткими, быстрыми движениями. Это было мучительно медленно и неудобно. Руки дрожали от холода и напряжения. Нож постоянно соскальзывал с мокрой верёвки. Я резал не только пеньку, но и собственные запястья, чувствуя, как свежая кровь смешивается со старой, течёт по пальцам, делая их ещё более скользкими.
Лодка резко качнулась — сильнее, чем раньше. Течение ускорялось. Гул переката нарастал, превращаясь из далёкого в близкий.
«Быстрее. У меня нет времени. Быстрее!»
Я пилил с отчаянием, вкладывая в движения всю силу, какая была в этих чужих, слабых руках.
Хруст. Одна прядь верёвки поддалась, лопнула.
Я дёрнул руками изо всех сил — и верёвка окончательно разошлась, рассыпалась на отдельные нити.
Свободен!
Я выбросил нож на дно лодки, где он исчез в воде, и схватился за борт окровавленными, дрожащими руками, пытаясь удержать равновесие в качающейся лодке.
Посмотрел вперёд.
Перекат был уже совсем близко — метрах в тридцати, не больше. Белая пена взрывалась на камнях. Рёв воды был оглушающим.
Река несла меня прямо в пасть смерти.
Быстро. Всё быстрее.
Я сидел на дне, руки всё ещё дрожали после борьбы с верёвкой, запястья горели огнём, но это было неважно. Важно было другое: я был свободен, но совершенно беспомощен.
Лодка без вёсел — просто корыто, игрушка в руках реки. Течение подхватило её и несло вниз по стремнине, вращая, швыряя, как щепку. Борта скрипели. Вода хлестала внутрь через шов в днище — уже не по щиколотку, а по икры. Холодная. Безжалостная.
Я вцепился в борт и попытался сориентироваться.
Берега мелькали по бокам — тёмные, размытые в предрассветной мгле. Деревья. Кусты. Высокий яр справа. Всё проносилось мимо с невозможной скоростью.
И впереди — звук.
Сначала я его почти не слышал за стуком сердца и шумом воды в ушах. Но с каждой секундой зловещий звук становился громче и отчётливее.
Гул.
Низкий, нарастающий, как далёкий раскат грома, но непрерывный. Гул, который исходил не с неба, а из самой реки, из воды, из камней на дне.
Память — чужая, но доступная, как открытый файл, подсказала название: Перекат Чёртов.
И вместе с названием пришёл страх. Глубокий, животный, древний страх, записанный в генах этого тела, в памяти мальчишки, который вырос на этой реке и слышал истории.
Перекат, где вода бьётся о камни. Где лодки ломаются, как спички. Где люди тонут, засасываемые водоворотами. Где река убивает.
Гул нарастал, превращаясь в рёв.
«Нет, — пронеслась мысль, и она одновременно принадлежала и сегодняшнему Глебу, и подростку, была одним голосом паники. — Нет, нет, нет»
Я вспомнил аварию. Вспомнил фуру, в которую я летел. Вспомнил удар. Вспомнил темноту.
«Я умер, умер там, на той дороге. Я умер и проснулся здесь. И теперь теперь я умру снова? Сразу? Даже не поняв, что произошло? Даже не узнав, где я? Почему я здесь?»
Паника сжала горло, но вместе с ней пришла ярость — отчаянная ярость Глеба-Логиста, который не привык сдаваться.
«НЕТ! Я не позволю! Я не умру, даже не попытавшись!»
Я вспомнил турнир. Вспомнил своё место в финале. Вспомнил, как я изучал карты глубин, анализировал структуру дна, находил точки, где стоит рыба.
«Если бы я мог видеть дно, — пронеслась отчаянная мысль. — Если бы у меня был мой эхолот, я бы увидел камни, увидел путь, нашёл бы проход»
Эхолота не было. Не было ничего, кроме лодки, воды и моих голых рук.
Но желание — отчаянное, звериное желание выжить, увидеть, понять — было.
И в этот момент что-то в моей голове щёлкнуло.
Боль взорвалась в черепе с такой силой, что я закричал — беззвучно, потому что воздуха не хватало на крик. Это было не продолжение боли от удара по затылку. Это было что-то новое, острое, пронзительное, как будто в мой мозг воткнули раскалённую спицу и начали крутить.
Я задержал дыхание — инстинктивно, не понимая зачем.
И мир изменился.
Дно реки проступило передо мной, как серая карта, где-то в затылке, в костях. Я чувствовал каждый провал, каждую отмель, каждый камень. А по мелководью, вдоль левого берега, пылила серебряная стружка — косяк рыбы, уходящий от быстрины.
Не визуальная карта — не картинка, не схема. Что-то другое. Я знал, где провалы. Где отмели. Где камни. Где глубина. Всё это было в моей голове, как будто я всегда это знал, как будто я родился с этой картой в мозгу.
Немые провалы — глубокие ямы, где вода засасывает и крутит. Тёмные пятна на карте — избегать.
Отмели — светлые полосы, безопасные, но мелкие.
И коряги — там, справа, торчащая из дна, как клык, невидимая с поверхности, но ясная для меня, как маяк.
Но самым удивительным было не это.
По мелководью, вдоль левого берега, пылила серебряная стружка.
Я не понимал, что это такое, но это было живое. Движущееся. Множество маленьких точек, которые шли вместе, оставляя светлые дорожки-тропы на сером фоне дна.
«Рыба, — понял я вдруг с абсолютной уверенностью. — Это косяк рыбы. Мелочь. Она идёт вдоль кромки, в безопасности, подальше от быстрины».
Серебряная стружка двигалась влево, к берегу, огибая что-то.
Я сфокусировался на этом «что-то».
Зубец тишины. Чёрный, немой провал между тропами. Не яма. Не водоворот. Что-то твёрдое, неподвижное, смертельное.
«Камень, — пронеслась мысль, холодная и ясная. — Острый. Большой. Скрытый под водой. Если лодку вынесет на него Промахнусь — и лодку расколет, как орех».
Память мальца подтвердила: Камень-Клык. Убийца лодок.
Но рыба знала. Рыба обходила камень слева, прижимаясь к берегу.
«Следовать за косяком, — понял я. — Рыба не пойдёт туда, где опасно. Она ищет безопасность. Мне нужно идти туда же».
Но как?
У меня не было вёсел. Лодка неслась по стремнине — тянул её прямо на Камень-Клык, прямо в пасть смерти.
«Раньше я пытался грести против течения. Идиот. Нельзя грести против, можно только направлять. Использовать силу реки, а не бороться с ней».
Я видел путь. Серебряная тропа вела влево, к левому берегу, в обход Камня-Клыка.
«Мне нужно повернуть лодку влево. Но как?»
Опыт Глеба-рыболова, который управлял лодкой на турнирах, подсказал: дифференциальная тяга. Чтобы повернуть нос влево, нужно создать больше тяги справа.
Но у меня не было мотора. Не было вёсел. Только руки.
«Тогда руки и будут вёслами».
Я оценил ситуацию: лодка неслась носом вперёд, зарываясь в воду. Нос был тяжёлым — в нём хлюпала вода, просачивающаяся через шов.
«Нужно изменить развесовку».
Я резко переместился назад, на корму. Моего веса хватило — нос лодки слегка приподнялся, вышел из воды. Течение изменилось — теперь вода била в днище, а не в нос. Лодка стала более управляемой.
«Теперь — тяга».
Я развернулся боком, опустил обе руки в ледяную воду с правого борта. Вода обожгла ободранные запястья новой волной боли, но я сжал зубы и начал грести.
Не размашисто. Не с силой. Коротко, часто, как работает подвесной мотор на малых оборотах. Руки двигались одновременно — загребая воду, отталкивая её назад, создавая тягу.