Семь сигарет

Семь сигарет. Роман.

Часть 1. Семицветик.

Глава 0. Маалит.

— Маалит!!!

Я думал у меня лопнет голова, когда Мухи, не поднимая глаз от стола, огласил своё требование предоставить ему лифт.

Этот крик будто взрывом пробил виски. Да так сильно, что я еле удержался на ногах.

Я стоял оглушённый...

А он чуть прищурился и сказал:

— Ультразвук направленного действия. Хоть бельё стирай.

И действительно — крик пронизывал пространство, разлетаясь по этажам и проникая в каждую щёлочку.

Было невозможно укрыться и не пропустить сквозь себя волну мелкой дрожи. Хотелось только одного — исполнять.

Вот и сейчас — лифт прибыл молниеносно.

Учитывая, что утром за лифт идёт жестокая борьба — можно сказать, что Мухи "выиграл битву при Маалит".

Он вытянул из кармана полиэтиленовый пакетик. Извлёк две сигаретки странного вида. Одну протянул мне.

— Бери.

— Что это?

Он хмыкнул и почесал затылок:

— Контрабанда с родины.

Я закурил. Поморщился.

— Какая-то дрянь. Ты чего, травник, Семицветик туда напихал? У меня в голове будто спица застряла.

Никто не ответил.

На секунду показалось, что звук в помещении стал тише, будто кто-то убавил громкость.

Глава 1. Бурые зоны.

Под ногами хрустела бурая, расслоившаяся и разрезанная хаотичными трещинами поверхность. И пыль. Она чуть приподнималась при каждом шаге, зависала в воздухе и мягко опускалась, заполняя собой отпечаток ботинка.

Я наклонился, провёл пальцем по бурой пыли и спросил:

— Почему она будто живая?

— Всё из-за тумана. Он ведь как лупа. Медленно, медленно. Но своё возьмёт, — хрипло ответил Мансур и поднял голову вверх, где кто-то разлил утреннее молоко.

Я поковырял землю носком ботинка и, пробившись сквозь слой бурой пыли, добрался до поверхности. Стукнул. Земля была твёрдая, как обожжённая глина.

— Что здесь раньше было?

— Раньше, — усмехнулся Мансур. — Тебе с какого раньше знать хочется?

Он почесал у виска.

— Отстойник был. Эти земли ещё в старом правительстве под туман определили. Когда море высохло.

Справа и слева тянулась бурая пустошь — потрескавшаяся, как старая соляная кожа. Местами поверхность вспучивалась невысокими валами, будто бывший прибой так и застыл, не успев откатиться.

А спереди - стена белого тумана. Он поднимался так высоко, что заглянуть за него не было никакой возможности.

Скоро мы подошли вплотную к белой стене и Мансур шагнул в круглый узкий тоннель, пробитый в густом вязком, будто йогурт, тумане. Тоннель извивался, а по потолку и стенам свисали жирные белые капли. Некоторые держались лишь за тонкую ниточку, словно хотели упасть и расплюхать себя.

Я протянул руку к капле йогурта, выставил палец и уже хотел прикоснуться, потрогать, но Мансур одёрнул:

- Расплюхается. Потом не отмоешься. Мы когда этот проход рубили, один под капли встал — три года потом с себя туман соскабливал.

Я одёрнул руку и Мансур повёл нас дальше.

Проход петлял, заворачивая то в одну, то в другую сторону, но постепенно белые стены начали редеть. Капли встречались всё реже, а туман уже не давил так сильно и расползался рыхлыми клочьями.

Впереди стало заметно светлее. Я сделал ещё несколько шагов — и труба закончилась.

Перед нами была огромная поляна.

И бесконечное множество тонких, как стебли, многоярусных слоёв, соединённых трубами, уходили за горизонт. Похожие на ножки цветов, они поднимались ввысь, скрываясь в тумане.

— Сколько их здесь? - прошептал я.

Мансур остановился.

— Пришли. Теперь ждём, нас заберут.

Когда я уселся в мягкую, как мох, пыль, и опустил руку, то ладонь полностью скрылась в слое подвешенных в воздухе бурых частичек. Я немного поигрался пальцами, и не поворачиваясь, спросил:

— Как вам тут живётся?

— Очень хорошо. Главное, что без подписки, будь она неладна. А подальше от правительства — оно вернее будет. Мы ведь конгломерат, но каждый сам по себе.

— Это как?

— Посёлки.

— Что?

— Ну посёлки у нас. И в каждом своя управа — свой староста. Избираем на год. Но не больше трёх. А то знаем мы эти штучки — глазом моргнуть не успеешь, а он уже тобой командует. Прирос, видите ли. Одного так и оторвали - только верх. Ноги в должности остались.

Я с удивлением посмотрел на него.

- Ну что непонятного. Сидит человек на должности. На бумажки печати шлёпает. И кладёт - с синей печатью направо, а с красной - налево.

- Зачем?

- Положено. Он же староста. Сел и год не встаёт. Потом переизбрание - можно размяться, в выборах поучаствовать.

- Забавно живёте. А между посёлками есть связь? Ну торговля там и прочее.

- А как же. Я ж говорю - конгломерат.

Я сидел в бурой пыли и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время никуда не тороплюсь. Но, видимо, по привычке спросил:

— Долго ждать?

— Нет, — он показал пальцем куда-то вдаль. - Видишь?

Я напрягся, но кроме назойливых мух ничего не разглядел.

— Да только мух видно. Куда смотреть?

— А вон, видишь ту муху?

— Ту?

— Да.

Я не отрывал взгляд и скоро муха стала расти. Быстро. Потом до меня донёсся шум. И чем ближе подлетала муха, тем громче трещал воздух вокруг неё. Словно мелкие разряды электричества взрывались попеременно со всех сторон.

— Да это не муха, — сказал я, — это...

Я не договорил. Пространство наполнилось трескотнёй и над нами зависла чёрная капсула с крыльями, натурально, как у мухи. Капсула качнулась и рухнула вниз, подняв клубы бурой пыли.

Я закрыл глаза и замер.

— Пойдёмте, — Мансур тронул меня за руку.

Мы подошли к капсуле и забрались на задние места. Сидевший спереди парень повернулся и сказал:

— Каша.

Ему было лет двадцать пять. Рыжие кучерявые волосы, крупный нос, вытянутое, как дыня лицо.

— Как? — переспросил я. — Извини, не понял. Видно, оглушило, когда ты падал.

— Падал, — рассмеялся он и кучеряшки на голове весело затряслись.

Мансур повернулся и сказал:

- Он у нас три в одном: водитель, на ночлег разместитель и твоих тутошних дел устроитель. Так что располагайся, будь как дома.

При этих словах Мансур похлопал парня по плечу.

— Каша, - ещё раз представился парень, улыбаясь во весь рот.

— Букетов.

И в этот миг я понял, что где-то видел этого парня. Точно. Но где?

— Пристегнитесь, — сказал Каша. — Будет трясти.

Я защёлкнул ремень.

Муха заревела и резко оторвалась от поверхности. Меня вдавило в кресло, но страха почему-то не было.

Вскоре белый туман быстро проглотил нас. На секунду стало тихо. Только треск крыльев и мягкое покачивание капсулы.

А когда муха поднялась выше - я увидел белое поле, усеянное чёрными одуванчиками на длинных ножках. Они чуть покачивались, но хаотичные перегородки, соединявшие их между собой в одну большую клумбу, держали всю конструкцию.

Чем ближе мы подлетали, тем меньше всё вокруг казалось чужим. Будто я возвращался туда, где меня давно знают.

Совсем скоро я уже разглядел чёрную платформу на ножке. Она была похожа на многоярусный остров. Верхние уровни тонули в мягком свете. На одном - двое сидели за столиком и пили чай.

На нижних виднелись сады, гладкие площадки и круглые дома без углов. Где-то переливались маленькие водоёмы, а чёрные одуванчики были высажены рядами, как декоративные аллеи.

Между уровнями шли плавные переходы без ступеней, будто здесь всё было придумано для неспешной жизни.

И главное - меня здесь ждали.

Снизу нас увидели и замахали. Я разглядел мальчика. Он держал за руку свою молодую маму, подпрыгивал и махал рукой, как будто знал, что это я. И что-то кричал.

Я смотрел на женщину с ребёнком и вдруг почувствовал странное спокойствие. Будто где-то существует жизнь, в которую ещё можно успеть.

Грудь пробило мелкими иголками. Я потянулся к ним:

- Там...

Луч солнца упал на лицо.

Я почесал нос — не помогло.

Чихнул.

И проснулся.

Глава 2. Зачем?

— Там... — пробормотал я, открыл глаза и долго не понимал, где нахожусь. Маленькая комнатка с низким потолком и крошечным окошком в ночь.

Голова была тяжёлая, как после дороги. Я провёл ладонью по лицу — пыль. И тут же посмотрел на руку — нет, показалось.

— Жаль, — сказал я сам себе, встал и подошёл к окну. Вдохнул прохладный воздух ночного Израиля, закурил и долго смотрел в темноту.

— Что-то не так? — спросил голос.

— Я здесь совсем один, — ответил я.

— Всё в твоих руках, мой друг. Ты ведь сам сюда приехал. Зачем?

— Куда-то надо было ехать. А здесь лучше, чем там, где хуже.

— Ну, тогда понятно.

— Да что тебе понятно, если мне самому ничего не ясно, — огрызнулся я, вдавил окурок в оконную раму, в то место, где от множественных ожогов белый пластик расплавился и почернел. Швырнул окурок подальше и пошёл на кухню, чтоб сделать себе кофе.

Как только я открыл дверь своей комнаты, то упёрся в раскладной пластиковый стол, стоящий слева.

Над столом кондиционер. Вода капает с кондиционера прямо в ярко-красное ведро на столе.

…пульк… пульк… пульк…

Рядом с ведром устроился мужчина в майке и со смаком хлюпает борщ.

…пульк... ф-ф-ф… пульк… ф-ф-ф...

— Перестановку не думали сделать? — спросил я. — Стол в центр, холодильник сюда — под кондей.

Мужчина оторвался от тарелки.

— Зачем?

Я не ответил, лишь мотнул головой, налил в чашку кипяток и вернулся в комнату. Сел.

Кофе показался слишком горячим.

Я поставил чашку и сказал себе:

— Ладно.

Натянул футболку. Шорты. И вышел.

Ночная улица была пустынна, и я довольно быстро добрался до пекарни. А когда поднялся на этаж, то сразу увидел Мухи.

Он стоял у стола, что-то насвистывал и жёлтыми от табака пальцами ритмично катал шарики теста.

Идеальные сферы выстраивались в ряд, как маленькие белые планеты.

— Шалом, — кинул я. — Кофе будешь? — и включил чайник.

Мухи кивнул и долго молчал, будто обдумывал что-то своё, а потом вдруг сказал:

— Просракали Агала-12.

— Чего?

— Бедно живёте.

Он скинул со стола обрезки теста и плюнул в догонку.

— Голый пол — это как голая задница. У нас на Агала-12 землю видели только покойники. Любой уважающий себя агалаец даже не ступит по слою упаковок от чипсов толщиной меньше, чем в ярус.

Я уставился на него, а он застыл, чуть приподнял голову и прищурился.

— Эх, если бы тебе разок удалось похрустеть слоем забрендованной полоски — ты бы сразу понял, о чём я, — и посмотрел с такой тоской по невозвратному, что мне стало его по-человечески жаль.

— Да это что — ерунда. Вот богачи — те на Вершинах. У них слой мусора под задницей — сто ярусов чистого люкса.

— Сто?

— Да ты знаешь, сколько за ярус такого слоя получается? Понятно — не знаешь. Много получается. Там лучшие бренды спрессованы, а не как здесь, — он обиженно плюнул на пол, попав точно в прилипшую муху.

— А клубы на пятьдесят четвёртом? Когда под ногами «жир жизни». Да что там...

Мухи махнул рукой, взял пустую картонную коробку и пошлёпал в мою сторону, в своей шаркающей манере — с раздвинутыми наружу коленями.

Швырнул коробку в окно, поднял указательный палец и важно произнёс:

— Если мусор в окно выбросить не получается, то кидай прямо под ноги. Это всегда был принцип нашего существования.

Глава 3. Слоистый мир.

Мухи пристроился напротив на пластиковом ящике и с удовольствием закурил.

— Каждый хотел повыше, — сказал он.

— Почему?

Он посмотрел на меня и жалостливо скривил рот.

— А как? Все свой слой вверх тянули. У кого деньги есть, тот готовых блоков накупит. Забрендованных. Пресс плотный. Без червоточин. К нему подписку берёшь от Внезапников — и всё. Ни о чём не думай.

— Каких ещё Внезапников?

— Сам-то ты сверху. А под жопой у тебя пятьдесят ярусов.

Он постучал пальцем по лбу.

— Соображаешь?

— Чего? Аренда?

— Ну да. Пилишь на ячейки. И сдаёшь. Чем выше — тем дороже. Ну и прикинь: насдавал ты, а тут какой-то негодяй внезапно перестал платить.

— И что тогда?

— Что тогда. Группа выезжает. А ты по подписке даже не знаешь об этом. Выехала, не выехала — у тебя другие заботы.

— Какие при такой жизни могут быть заботы?

— А те, кто сверху?

— Ну а если самому слой слепить? Ладно, пусть не пятьдесят… допустим, пятнадцать?

— Из чего лепить собрался? Что на лепку годится — всё в деле. Поэтому так: хочешь — местный бери, а нет — из-за озера заказывай. Там, конечно, дешевле, но и качество тоже. Зато какой-никакой бренд. Всё же гарантия на сброс. Ну и два периода бесплатного контроля. А не хочешь бренд — заказывай у мастерового.

— Он слепит?

— А то. Если не промахнётся.

— Что ты меня путаешь. Скажи нормально.

— Да не путаю я. Короче, жуликов на этом рынке, как булочек в этой агале, — он стрельнул глазами в стоящую рядом тележку.

— Того и гляди — подпихнут. И главное — снаружи так всё достойно. А через пару лет — как поймёшь.

Он подвигал пальцем у меня перед носом.

— Тут если слой поехал — уже рубить надо. А это же вся система под замену.

— Трудно вам — агалайцам.

— Это ещё ничего, — сказал он и махнул рукой, — вот в Бурых зонах кто живёт — их вообще не понимаю.

— А что?

Мухи вдруг посерьёзнел. Стал смотреть себе под ноги. Прислушался.

Ничего.

— Ничего, — тихо сказал он.

И снова вернулся в разговор:

— Представь, если на двадцать уровней вверх — и тонкая.

Он свёл два пальца и протянул их сверху вниз, показывая, насколько она тонкая.

— Самопал. Ещё при старом правительстве скупили себе участки в Бурых зонах и навтыкали там своих спичек. Перегородок между ними наставили, чтоб те не падали. Зато под жопой своя двадцаточка.

И он несколько раз похлопал себя по заднице.

— Но всё одно каждую зиму по радио передают:

— Какой-нибудь посёлок «Туманный» полностью разрушен. Жертвы. Пострадавшие. А кто их спасать будет? В Бурых зонах статус не регистрируют. А нет статуса — нет подписки.

Он затушил давно догоревшую сигарету, хлопнул себя по коленям и сказал:

— Ладно. Надо бы и поработать.

И пошлёпал к огромному миксеру, что всё это время шумно крутился. Остановил его и, перегнувшись через край чаши, стал орудовать ножом.

Тихо. Было слышно только вязкое чмоконье, когда нож впивался в массу.

Когда Мухи отрезал два огромных куска, мы понесли их, прижав к груди, как младенцев, и с шумом плюхнули на стол.

От кусков он отрезал полоски и укладывал их в аппарат. Аппарат выдавал сосиску. Мухи крутил из неё фигурку и бросал на магаш.

Фигурка падала точно в нужное место. Рядом другая. Ещё одна.

Ещё.

Ещё.

Движения были быстрыми, точными. Он брал хвостик, делал петельку, засовывал хвостик в петельку и...

— Уснул? — вдруг спросил он.

Я очнулся и увидел — магаш полный. Убрал его в агалу, подставил новый, и тот сразу стал быстро заполняться фигурками из теста.

Шлёп... Шлёп... Шлёп... Шлёп...

Под это мирное шлёпанье смена подошла к концу. Мухи всё время что-то болтал, но я уже не слушал. Или делал вид, что не слушаю.

Перед уходом он сунул мне Семицветик. Я выставил ладонь:

— Обойдусь.

Он пожал плечами и убрал обратно, а я задержал руку в воздухе чуть дольше, чем нужно.

Глава 4. Суд.

Дома я упал на кровать не раздеваясь, и мне показалось, что матрас вздохнул и подстроился, потому что стало жутко удобно. Усталость накрыла меня — я лежал и не мог пошевелить даже пальцем. Или не хотел.

Я опустил веки — не спалось. Тогда я открыл глаза и похлопал себя по карманам, ищя сигаретный набор. Не нашёл. Засунул руку в первый попавшийся и вытянул Семицветик.

Я не удивился. Но не сразу понял, чего хочу. Посмотрел сначала на сигаретку. Потом в себя.

— Судебное заседание по гражданскому иску объявляется открытым, — сказала судья и ударила деревянным молотком в подставку. — Начинайте, советник.

И жестом указала в сторону заявителя.

Поднялся непонятного возраста гражданин. Его лицо одновременно было и его будто бы не было.

Позади гражданина сидела группа с такими же физиономиями. И все они носили одежду красного цвета одинакового фасона.

— Ваша честь, мы — группа ПРОТИВ, в составе: страха, тревоги, сомнения, осторожности, стыда и неопределённости...

Он обвёл рукой своих товарищей.

— Заявляем о недопустимости...

Советник осёкся, подался к судье и сказал, чуть понизив голос:

— Кстати, мера тоже должна была быть с нами, но она... — он передал судье листовку, сильно похожую на плакаты из вестернов.

Судья прочитала:

— Разыскивается.

— Потерялась, — мрачно произнёс советник и медленно провёл ладонью, будто по речной глади. — Как в воду канула.

Судья на секунду задержала взгляд.

— Без меры... Плохо...

Зал завозился, заскрипел креслами и зашептал. В центре поднялся гражданин с газетой в руках, и стал выкрикивать, поворачиваясь во все стороны:

— Это она с любовником сбежала. В страну бесконечности. Я читал в утренних газетах. Тут даже их фотографии есть. Смотрите, — он поднял повыше мятую газету и продемонстрировал фотографии.

— Да это липа всё, — взорвался мужчина средних лет в голубой шапочке, сидевший с краю. — Уже опровержение было.

— Где было? Где? — завёлся газетный.

— По радио.

— По радио, — передразнил газетный. — Радио не в счёт. По радио всякий может. Вот помню, случай был — захватили, значит, радиостанцию...

Люди, сидевшие вокруг него, развернулись, создав круг, и приготовились внимательно слушать.

Мужчина в голубой шапочке, увидев возникший ажиотаж вокруг истории с радиостанцией, запрыгал на месте и заголосил:

— Не было такого. Врёшь. Никто не захватывал — они сами. Сами сдались. Понял.

Зал загудел. Полетели обрывки оскорбляющих фраз. Шарики из бумажных листиков. Карандаши.

Судья ударила молотком — стало тихо. Она устало прикрыла глаза, а я на мгновение взглянул на Семицветик и тут же вернулся обратно.

— Продолжайте, советник, — сказала судья и переложила молоток ближе к правой руке.

— Так вот, — советник выровнялся. — Мы заявляем о недопустимости принятия положительного решения. Мы основываемся на старых, хорошо проверенных методах безопасности, — он похлопал по фолианту, что лежал перед ним на столе.

— Я сейчас не буду тратить ваше время, но считаю необходимым зачитать небольшой параграф, — при этих словах он наслюнявил палец и стал листать фолиант в поисках нужных строк.

— Ваша честь, — сказал гражданин из группы, которая, по видимому, представляла противоположную сторону, потому что была в форме зелёного цвета.

— Мы — группа ЗА, в составе: зависимости, любопытства, азарта, контроля и безрассудства, заявляем...

Он выставил руку и указал на советника, который вновь наслюнявил палец и тихо ругался, перелистывая страницы то в одну сторону, то в другую.

— Советник не подготовился. Мог бы и закладку заложить. Неуважение к суду, Ваша честь.

В зале кто-то возмущённо зацокал языком, но судья тут же взглядом призвала к порядку.

— Я закладывал, — заистерил советник, всё яростнее листая страницы. — Может, внутрь залетела...

Он будто что-то понял, поднял голову и посмотрел в сторону группы ЗА. Ткнул пальцем в неопределённость, что уже гордо сидела в рядах его врагов, и сказал так, будто вынес приговор:

— Или кто-то специально вынул.

Неопределённость подскочила и в несколько шагов перебралась обратно к группе ПРОТИВ.

Всё это время стыд ёрзал на своём месте. Но сейчас, когда неопределенность прыгнула рядом с ним и случайно задела его локтем — он решился. Поднялся, но оставил одну руку на кресле и теперь стоял на полусогнутых. Приставил ладонь ко рту и тихонько напомнил советнику:

— Зависимость.

Советник кивнул и захлопнул фолиант. А стыд сразу вернулся на место. Выдохнул.

— Ваша честь, — сказал советник. — Против нас плетут интриги. Переманивают наших сторонников и при этом используют такие методы, что оторопь берёт.

— У кого берёт? — спросил любопытство. Контроль ударил его по руке, и тот притих.

— Зависимость, — протянул советник. — Вы знаете, что у неё роман с безрассудством?

— Правда? — спросил любопытство, поворачивая голову то вправо, то влево.

— Неправда — я независимая. И попрошу не лезть в личное пространство.

— Довод отклоняется, — сказала судья.

Любопытство покрутился и спросил:

— Почему?

Но ему никто не ответил. Только в зале кто-то хмыкнул:

— Первый раз, что ли.

Любопытство втянул голову и со скучающим видом провалился поглубже в кресло.

Советник кивнул в сторону судьи и продолжил:

— А как они повлияли на контроль? Он потерялся. И когда его нашли, он был в пограничном состоянии. И они воспользовались.

Советник погрозил пальцем в сторону группы ЗА.

— Воспользовались и подсунули ему БЕЗу.

Контроль сидел, сцепив руки в замок, и быстро постукивал большим пальцем по костяшке.

— Неправда, — сказал кто-то из группы ЗА. — Он таким всегда был. Скрывал просто.

Контроль резко дёрнул рукой, будто хотел что-то сказать, но вместо этого лишь вздохнул.

— Это всё ваш стыд. Наговорил ему всякого. А этот, — говоривший показал на осторожность, — он же шагу не давал ступить. Всё — смотри, а вдруг, а если. Распустил тут сопли.

Браслет на руке контроля тревожно завибрировал. Он сначала будто ждал, что справится сам. Потом достал органайзер с таблетками. Вынул две и проглотил.

Азарт похлопал его по плечу:

— Нормально?

— Порядок, порядок, — ответил контроль.

Дебаты были горячими. Преимущество по очкам переходило от одной группы к другой, и было непонятно, кто ведёт.

Но при этом безрассудство развалился на стуле так, будто заседание уже выиграно. Он активно двигал челюстями и иногда пытался надувать из жвачки пузыри, но они выходили негодными и тут же лопались. Правой рукой он приобнял зависимость и игриво похлопывал её по плечу.

В зале всё меньше следили за происходящим и всё чаще возникали междусобойные баталии. А на задних рядах уже спорили о чём-то своём.

Судья с силой ударила молотком в подставку. Зал замер.

— Вызываем Решателя, — сказала она.

Все, как по команде, повернулись в сторону дверей, которые распахнулись, и в зал вошёл небольшой, аккуратно одетый человек. Он неслышно ступал мягкими шагами и скоро оказался у кафедры.

Решатель положил руки на кафедру, будто вспоминая старые времена. Снял с графина тяжёлую крышку. Положил рядом. Налил воды в стакан. Закрыл графин.

— Я готов, Ваша честь, — сказал он.

Судья поправила мантию.

— Мы ждём ваше решение. Доводы сторон вам известны, — и обратилась к залу:

— Напоминаю: решение Решателя не обсуждается, не подвергается сомнениям, оспариванию, пересмотру, обжалованию, корректировке, а также является окончательным и безапелляционным.

Решатель отпил воды и при полной тишине зала его глотки отдавались эхом. Стук пустого стакана. Он запустил руку во внутренний карман. Вынул из чехла очки — надел.