Любовница N2358

Отель «Факхир» принадлежал племяннику султана Тахила Аскару аль-Зараху. Как и еще несколько роскошных отелей по всему Каварину. Маленькая патриархальная полудикая страна диктовала свои правила всему Альянсу. Все благодаря месторождениям сирадолита — основного энергетического ресурса. По нашу сторону от Серой земли недра были бесплодны. Тахил диктовал свои цены, и год от года они только росли, принося в казну султаната миллиарды условных крон. Весь мир играл по их правилам.

Едва мы вошли в невообразимый холл, изукрашенный изразцами и искусной мозаикой, к нам подскочил администратор, одетый не менее причудливо, чем портье, и коснулся в знак приветствия своего лба, губ и груди. Я знала, что значит этот жест: «я думаю о тебе, я говорю о тебе, я уважаю тебя». Мы изучали это на занятиях по культуре Тахила. Доисторическая дикость, которую сложно представить в современном обществе. Впрочем, и сам отель, и смуглого администратора с чернеными подведенными глазами будто вытащили из дикого варварского прошлого. Я обернулась на Кейт и поняла, что она просто в восторге. О да, она до одури обожала эти тюрбаны, бурнусы и смуглых черноглазых красавцев, которые казались воплощением какой-то природной страсти. Потому и потащила сюда. В жизни Кейт не хватало страсти. Просто не было места. Она с утра до ночи работала секретарем по личностным связям в социальном департаменте, а потом шла домой и занималась сыном. Для ее собственных личностных связей попросту не было времени.

Администратор поклонился сначала Лео — низко, почтительно, потом нам с Кейт, но уже без особого рвения, гораздо выше, будто формально:

— Добро пожаловать в отель «Факхир». Меня зовут Джафар. Что желаете?

Он будто все время обращался к Лео, таращившему на него огромные голубые глаза. Какой восхитительный варварский шовинизм! Формально, мы пришли с мужчиной, значит — он главный. И сущие пустяки, что нашему мужчине всего шесть лет. Таковы нравы Тахила.

Но Кейт это вовсе не смутило:

— У нас заказан столик в ресторане на четыре часа. На имя мисс Мотингейл. Это я, — она ослепительно улыбнулась, просто тая под черным взглядом Джафара. Да она преображалась на глазах!

Он изящным жестом подтянул рукав кафтана и развернул световую панель наручного коммуникатора, проверяя озвученную Кейт информацию. Кивнул и белозубо улыбнулся:

— Прошу за мной, мисс Мотингейл.

Мы пошли по полированному мрамору, в котором отражались огни люстр. Я видела краем глаза, как Кейт смотрит в спину Джафара. Я никогда не видела ее такой. О да, Кейт из тех уставших женщин, которым катастрофически не хватает сильного плеча. Эти варвары воплощали настоящую мужскую силу. Возмутительную, несправедливую, непреложную, первобытную, но порой такую желанную. Я знала, чего хочет Кейт — чувствовать чужую силу, которая укроет, оградит от всего. И она с радостью поменяла бы это на мнимую свободу. Свобода там, где тебе хорошо. Только она никогда не признается.

Мы вошли в ресторан, Джафар указал наш столик и звонко прищелкнул пальцами, подзывая официанта. Будто не существовало ни коммуникаторов, ни кнопок вызова, как в других заведениях. Наверняка, таким же точно щелчком подзывали обслугу и сотни лет назад. И, конечно же, ни одной женщины. В отелях аль-Зараха работают лишь тахильцы, и ни одна правоверная не выйдет обслуживать мужчин-иностранцев.

Наконец, принесли кофе, гору лукума и традиционные блинчики с медом и молоком для Лео. Меня буквально разрывало от любопытства, но Кейт не торопилась, будто забыла, что хотела что-то сказать. А может, не хотела при ребенке. Она блаженно откинулась на подушки и цедила кофе из маленькой узорной чашки, прикрывая от наслаждения глаза. Она просто обожала кофе, в отличие от меня. Могу выпить, скорее для того, чтобы почувствовать себя бодрее, но особой радости его вкус не доставит.

Лео поковырялся в блинчиках и заерзал на детском стуле. Конечно, он больше не видел смысла здесь сидеть.

— Мама, — он дернул Кейт за рукав, — можно я пойду, посмотрю рыбок в фонтане?

Видно, он уже точно знал, чем занять себя в этом заведении. Кейт кивнула:

— Хорошо. Только аккуратно, и не суй руки в воду – рыбы откусят. И смотри, чтобы тебя не забрызгало, как в прошлый раз.

Лео кивнул и мигом унесся вглубь зала, где приятно журчал круглый многоярусный фонтан. Мое терпение лопнуло. Я отставила чашку и пристально посмотрела на разомлевшую Кейт:

— Говори же! Что случилось?

5

Сердце колотилось так, что разливалось шумом в ушах.

Кейт нахмурилась, отлипла, наконец, от подушек. Отставила чашку:

— Да ничего особенного! Ты аж побелела.

— Я со вчерашнего дня с ума схожу. — Я облокотилась на стол и подалась вперед, ловя ее взгляд: — Что случилось? Фирел отказался от меня?

Кейт остолбенела и вытаращилась:

— Ты с ума сошла? Какой мужик в здравом уме от тебя откажется? Или у вас что-то не так?

Ответ меня не устроил:

— Тогда что?

— Да все совсем наоборот! — Кейт тоже подалась вперед. — Я получила доступ к твоему досье для перевода в другую секцию. Так вот: бронь Фирела на тебя поставили еще пять лет назад. Тогда я еще не занимала эту должность, сама знаешь. Первый раз такое вижу. Представляешь, пять лет! Это что-то да значит.

Я смотрела на нее, как на дуру. Сердце все еще бешено колотилось, отдавалось болью.

— И это все? — честное слово, хотелось что-то сделать. Шлепнуть ладонью, швырнуть смятую салфетку. Накричать, в конце концов.

— Ну да, — Кейт кивнула и, как ни в чем не бывало, засунула в рот ореховый лукум.

— И ты не могла сказать это по связи?

— Конечно, нет, — она нахмурилась. — Это же тайна департамента. Меня бы сразу на улицу вышвырнули.

Я просто не знала, что сказать. Точнее, хотелось сказать все, что я о ней думаю. Я хлебнула горькой жижи:

— Ты ненормальная. Знала бы ты, сколько я передумала. Так нельзя, слышишь!

Она посерьезнела:

— Прости, но… разве есть повод?

Я пожала плечами и запахнула горжетку, хоть в ресторане и было одуряющее душно. Хотелось расплакаться. И от недавних мыслей, и от вопросов Кейт. Я не любила проговаривать свои проблемы, как другие. Кейт начнет задавать вопросы, и станет только хуже. Они станут только ощутимее.

— Не знаю.

— Как так? Рассказывай.

Я усмехнулась и покачала головой:

— Нечего рассказывать. Совсем нечего.

— Он так плох? — Кейт искренне удивилась, округлила глаза. — А с виду такой мужчина... Знала бы ты, как Эрика Туссен из программного отдела по нему с ума сходит. Видный мужик. Еще и с положением. Не женатый. Мечта. Неужели он…

Я покачала головой:

— Я понятия не имею, что он... Плох, хорош. Он меня не касался. Да и видел всего минут двадцать. С первой встречи он поспешно ушел и больше не объявлялся. Уже неделю. Что я должна думать? Я вся на нервах. И эти твои сюрпризы! — меня даже бросило в жар.

— Даже не целовал? — она округлила глаза.

Я покачала головой.

Кейт пожала плечами, поджала губы:

— Фирел — большая шишка. Шутка ли? — Она посерьезнела, взяла меня за руку, приободряя: — Не жди, что он будет плясать вокруг тебя — это как раз твоя работа. Соблазни — это твоя прямая обязанность. Он может даже пальцем не шевелить. Прости, дорогая, но ты лишь развлечение. Мужчины… Не придавай их молчанию такого значения. И бери все в свои руки, если так переживаешь. Сама знаешь: вас заказывают те, кто не хочет лишней романтической мути, условностей. Хороший секс — основа всего. Ну! — она одобрительно кивнула. — Это просто работа, договор. Твое дело — закрепить договор. И не тяни — департаменту не понравится, что ты все еще девственница. Никогда не докажешь, что там что-то не так. Сама понимаешь — затаскают на опросы. И если потом Фирела вдруг устраивает встреча раз в месяц — это его право. Да хоть раз в год! И ты не должна об этом переживать. Мелли, ты не жена. И не возлюбленная. Ты… — Кейт не договорила, отстранилась и сделала вид, что жадно глотает кофе.

Я нервно мяла салфетку. Она права. Во всем права. Я всего лишь шлюха в дорогой обертке. Но если бы он только знал, насколько это важно для меня. Если бы знал… И я ничего не могу рассказать. Даже Кейт не знает всего. Я должна сделать все возможное, чтобы Фирел оставил меня при себе. Не хочу попасть к куску жира или отвратительному похотливому старику — еще раз едва ли так повезет. А больше всего боюсь остаться ни с чем. С Фирелом до меня сложнее добраться. Я вытянула карту, о которой можно было лишь мечтать. Только бы не оказаться дурой. Лишь бы Фирел объявился объявился. Лишь бы еще оставался шанс.

Кейт вновь взяла меня за руку и заглянула в глаза:

— Мелли, не переживай ты так. Все будет хорошо. Он еще и расставаться с тобой не захочет. Ну! Ты такая красотка — обзавидуешься. Вот я — завидую, — она многозначительно кивнула. — Я сразу заметила, как смотрел на тебя этот красавчик Джафар.

Я выдавила улыбку. Кейт я верила. И ее рассуждениям, и ее похвале. Она из тех, кому можно доверять. Единственная сейчас. Но она не мужчина. Она не Фирел.

Я улыбнулась:

— Может, пойдем отсюда? Просто погуляем на воздухе. Лео поел.

Кейт идея явно не понравилась, но она кивнула из желания подбодрить меня:

— Пойдем, если хочешь. — Она повернулась и бесцеремонно выкрикнула в сторону фонтана: — Лео! Мы уходим!

Лео, конечно, не отреагировал. Кейт поднялась и поджала губы:

— Ну, я сейчас ему устрою.

Я остановила:

— Подожди, не злись. И не ругай. Я сама за ним схожу.

Я поднялась, поправила горжетку и пошла к фонтану. Лео сидел на белом мраморном бортике и увлеченно кормил золотых рыбок отвратительными красными червячками, которые шевелились на чужой ладони. Брал пальцами и с восторгом швырял в чистейшую воду, наблюдая, как ленивые оранжевые рыбы вдруг становятся юркими и подвижными в борьбе за лакомство. Рядом склонился тахилец в безупречном черном костюме. Тахилец — здесь не перепутать. По цвету кожи и темным лункам ногтей, по черненым глазам, короткой ухоженной бороде. Без традиционной одежды он выглядел, скорее, странно.

Я подошла к Лео и тронула светлую макушку:

— Пойдем, львенок, нам пора.

— Сейчас. Еще немножко покормлю, они не доели, — малыш не хотел уходить. Было бы мне шесть — я бы, наверное, тоже не хотела.

Тахилец пересыпал червей в детскую пятерню и поднялся, буквально прожигая меня глазами:

— У вас замечательный сын. Хотел бы я иметь такого, — он небрежно вытирал пальцы белоснежным платком. Говорил тихо, с едва различимым мягким акцентом.

Я на мгновение замялась:

— Это сын моей подруги. Пойдем, Лео, мама ждет.

— Простите, мисс… — он дал понять, что хочет знать мое имя.

— Абьяри.

— Простите, мисс Абьяри, но вы очаровали меня, — он белозубо улыбнулся, но тут же помрачнел, сверкнули крошечные гвоздики-бриллианты в ушах. — Теперь я не позволю вам уйти без комплимента от заведения. И от меня лично. У нас принято одаривать красивых женщин. Это традиция моего народа, мисс…

Я поежилась, почти физически ощущая, как он раздевает меня глазами. Каждое тихое слово, слетавшее с четко очерченных губ, будто касалось кожи, обжигало. Он не сделал ничего, но все происходящее было вопиюще неприличным, полным тайного смысла и буквально повисшего в воздухе желания. Я умела безошибочно это улавливать. Хотелось бежать. Я запахнула горжетку на груди, взяла Лео за руку — так стало немного спокойнее:

— Благодарю, но это лишнее. Мы уже уходим.

Тахилец тут же изменился в лице, прищурил черные, как обсидиан, глаза:

— Мое заведение, мисс Абьяри — и мои правила. Только мои. Я не могу отпустить красивую женщину, не выразив своего восхищения. — Он коснулся правой рукой лба, губ, груди: — Позвольте представиться: Аскар аль-Зарах.

Я едва не отшатнулась. Только этого не хватало... Один из богатейших людей мира, полномочный представитель Тахила, племянник султана Хариса кормит рыб червями в ресторане собственного отеля. Теперь я не могла промолчать:

— Мелисса Абьяри.

Я протянула руку, и аль-Зарах, следуя светскому этикету Альянса, прижал ее к губам, задержавшись неприлично долго. Коснулся кожи языком и, не отрываясь, посмотрел на меня. Отдернуть руку — значит оскорбить. И неизвестно, чем это может закончиться. И он это прекрасно понимал. Иностранки для них всего лишь шлюхи. Неверные — значит, доступные. Потому что для них нет запретов, кроме запретов своего бога. Я с трудом высвободила руку, думая только об одном: лишь бы об этом не узнал Фирел или какая-нибудь скотина из департамента.

Аль-Зарах проводил нас с Лео до столика, а я наблюдала, как вытягивается лицо Кейт. Она побледнела, потом покраснела, когда аль-Зарах целовал ее руку. Даже показалось, что он переключится на нее, но, увы — у варваров в крови страсть к блондинкам. Он буквально впился в меня. Что-то набрал на коммуникаторе, и через пару минут к нам подошел слуга с подносом, с которого Зарах взял две резные коробочки. Одну он с легким кивком протянул Кейт, другую — мне:

— Прошу принять в знак моего искреннего восхищения. Красоту надо преумножать.

Кейт открыла коробку и замерла. Мне пришлось сделать то же самое: на белой атласной подушечке сверкала сапфирами пара увесистых золотых серег. В тон моему платью. Я понимала, что для него этот жест — все равно, что угостить чашкой кофе. Но дело даже не в цене. Я не имела права принимать подарки от мужчин. Ни от кого, кроме Фирела. Аль-Зарах поставил меня в чудовищное положение.

Я закрыла коробочку и отодвинула:

— Простите, господин аль-Зарах, серьги прекрасны, но я не могу принимать подарки от мужчин.

Он помрачнел, сжал челюсть:

— Почему? У вас есть муж?

Хотелось сказать: «Да», но я не имела права и на это. Даже в шутку. Я не жена. Если о такой лжи станет известно в департаменте — это чревато взысканием. Я решила быть максимально деловой и отстраненной. Никакого кокетства, никаких двусмысленностей:

— Запрещают должностные инструкции. Мне очень жаль огорчать вас, но у меня строгие предписания.

Он прищурился, заглядывая мне в лицо:

— Такая роскошная женщина не должна работать, — прозвучало не громко, но на удивление холодно.

Мой отказ разозлил его. Если включить фантазию, я бы сравнила этот тон с полированным куском стали. Внутри пробежала дрожь, опускаясь куда-то в желудок. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку и подчеркнуть уважение к его сану, я сказала на тахве:

— У нас другие традиции. Но это не значит, что они плохи.

Аль-Зарах молчал, потом все же улыбнулся:

— Это уже полдела, — так же, на тахве. — Это все облегчит.

Мне не понравился этот ответ, хоть я и не уловила его смысла. Что «облегчит»? Лишь Кейт, не понимая ни слова на чужом языке, растерянно хлопала глазами. Хотелось провалиться, исчезнуть.

Меня спас сигнал коммуникатора — Фирел велел ехать в ресторан, в котором мы встретились в прошлый раз. Я наспех извинилась перед аль-Зарахом и Кейт и опрометью выскочила из отеля, оставив подарок на столе.

6

Я вновь шла по посадочной платформе от парковки до дверей ресторана. Совсем как тогда, неделю назад. Но теперь к страху примешивалось острое чувство вины. Я вспоминала взгляд аль-Зараха — и он до сих пор прожигал меня. Так смотрят на женщину, которую до одури хотят. Прямо здесь и сейчас. Если бы так смотрел Фирел... Я представляла его холодные серые глаза и понимала, что это невозможно. В сравнении с аль-Зарахом он теперь казался куском льда. Чертовым куском льда, который нужно растопить. Но, может мне не дадут даже шанса. Кажется, у меня лишь одна попытка.

Я пересекла знакомый, совершенно пустой зал ресторана под стук собственных каблуков. Сердце отчаянно выбивало невпопад свой ритм. Фирел сидел за тем же столиком, с таким же бокалом, на дне которого золотилось виски с кубиком льда. Снова в сером. Похоже, он до тошноты консервативен. Увидев меня, он учтиво поднялся, дождался, когда официант придержит мой стул, и опустился сам. Ощущение дежавю.

— Добрый вечер, Мелисса.

— Добрый вечер, Пол.

Я старалась быть очаровательной, невозмутимой, уверенной, но внутри все тряслось, будто Фирел мог заметить ожоги от опаляющих взглядов другого мужчины. Я чувствовала себя так, будто изменила ему. Только сейчас я подумала о том, как вовремя пришелся его вызов. Если он уже все знает об этом постыдном инциденте, мне не оправдаться. Я не имела права позволять так смотреть на себя, так прикасаться. Зачем Кейт вообще понесло в отель «Факхир»!

Фирел кивнул официанту, чтобы тот налил мне шампанского.

— Я должен извиниться за прошлую встречу, Мелисса. Прибыл посол Тахила — и это многое осложнило.

Я напряглась, судорожно сглотнула пересохшим горлом. Он говорил, будто специально, словно проверял крепость моих нервов, смотрел в лицо, чтобы не удалось обмануть. Ждал, когда не выдержу, расколюсь. Или это лишь глупое совпадение? Аль-Зарах, действительно, прибыл, и я знала это лучше многих других. Преступник выдает сам себя — всем известная истина.

Я выдавила улыбку:

— Конечно же, я не сержусь, Пол. Долг — прежде всего.

О да! Конечно, нас учили сохранять лицо в любой ситуации, но учеба имела мало общего с реальной жизнью. Она не была жизнью — в этом вся разница. Теперь все летело к черту. В инсталляциях и симуляторах не было чувств. Мы всегда понимали, что ситуацию можно переиграть. До тех пор, пока она не станет идеальной. Многократно. В центре был лишь один-единственный страх — страх обычного ученика. Мы боялись коучей, комиссий, экзаменов, тестов. Особенно главного куратора и неоспоримый авторитет — миссис Клаверти. Ошибиться, забыть, промахнуться. Даже физиологические тесты превращались лишь в набор отработанных движений. Бездушная механика, умение отыскать нужные точки. Действия, утратившие свой первоначальный чувственный смысл. Порой, мы всматривались в лица экзаменаторов и видели одобряющий взгляд или недовольно поджатые губы. Это были знаки, которые помогали. Теперь остался единственный экзаменатор — реальность. Ее знаки я плохо понимала.

Фирел пристально посмотрел на меня и протянул свой бокал:

— За нашу встречу, Мелисса.

Я устремилась вперед тонким фужером, стекло коснулось стекла. Я до одури боялась, что он заметит, как дрожат пальцы.

— За нашу встречу, Пол.

Я жадно отпила, краем глаза наблюдая за его реакцией. Но он не выразил видимого недовольства. Мне нужно было расслабиться. Я чувствовала себя заледеневшей, деревянной. Когда шампанское отозвалось теплом в груди, стало немного лучше. Но ненадолго.

Фирел пристально смотрел на меня, елозил таким холодным взглядом, что захотелось поежиться, накинуть горжетку. Поджимал тонкие губы.

— Что у вас на шее, Мелисса?

Я вздрогнула и невольно прикрыла отцовский кулон ладонью. Я совсем забыла о нем.

— Старая безделица, подарок отца. Она дорога мне. И к платью подходит.

Пол скривился, хлебнул виски:

— Снимите немедленно. Вы не должны носить такие дешевые вещи.

Я с трудом расстегнула застежку дрожащими пальцами, кулон и цепочка скользнули в кулак, который я крепко сжала. В его словах было столько пренебрежения, что хотелось плакать от обиды. Я должна принимать и терпеть, потому что подобные слова — лишь уточнение его вкусов. Я не имею права обижаться. Я натянуто улыбнулась:

— Наверное, мне стоит извиниться. Подобное не повторится, Пол.

— Это лишнее. Просто учтите это впредь. — Он протянул руку ладонью вверх: — Отдайте это мне.

Я покачала головой:

— Простите, но это личная вещь.

— Я сохраню вашу личную вещь в своем сейфе. Чтобы уберечь вас от соблазна вновь продемонстрировать мне эту роскошь. Дурной вкус — это порок.

Я какое-то время молча смотрела на кулон и вложила его в руку Фирела, нарочно касаясь ладони:

— Как скажете, Пол. Только пообещайте вернуть. Эта вещь очень дорога мне.

Он не заметил касаний. Либо сделал вид. Хотелось просто врезать ему по гладковыбритой щеке. За снобизм. За пренебрежение. За мои сомнения. Но он, наконец, выказал хоть что-то кроме равнодушия. Мне стоило радоваться.

— Вы покажете мне все, что у вас есть, и станете надевать только то, что я одобрю.

Я улыбнулась и кивнула, хоть внутри все кипело, как в жерле вулкана. Многократно твердила себе, что это его право. Торговаться сейчас — глупо. Я не должна его раздражать. Фирел убрал кулон в карман и, как ни в чем не бывало, вернулся к виски. Он вправе выбирать мою прическу, цвет волос, худеть мне или толстеть. Маникюр, загар… черт знает что еще. Вплоть до того, сколько растительности оставлять в стратегически важном месте. Стоит радоваться хотя бы тому, что он позволил мне остаться блондинкой и не велел отрезать волосы. По крайней мере, пока.

Я допивала уже третий бокал шампанского и старательно делала вид, что всем довольна. Реальность ощутимо подернулась хмелем, и от этого стало легче. Фирелу принесли стейк, мне — легкий салат с морепродуктами. Мы натянуто говорили о сущей ерунде, и это напряжение совсем не придавало оптимизма. Пол был отстранен и, казалось, совсем не намеревался сокращать дистанцию. Будто я ужинала с каким-нибудь скучным двоюродным дядюшкой. Негодование по поводу дурновкусия — апогей его эмоциональной шкалы. Или это профдеформация? «Изнанка» дипломата? Или расчетливо ждал шагов от меня? Через две недели плановый визит в клинику для коррекцией контрацептивов. И тогда о том, что между мной и советником Фирелом не было ровным счетом ничего, станет известно в Центре. И если миссис Клаверти — легенда Центра, то я стану его самым позорным провалом. Промахнуться с таким мужчиной…

Я, замирая, коснулась его пальцев и почувствовала, как он напрягся. Но руку не убрал. И глаз не отвел. Мы ничего не обсуждали: что я могу, что нет. Какой он хочет меня видеть. Все стандартные пункты, которые останутся только между нами. Кейт считает, что я должна брать ситуацию в свои руки. Видимо, она права. Но, совсем не этого я ожидала. Теперь я чувствовала себя просящей, навязывающейся. Одной из тех подвыпивших женщин, которые цепляются к мужикам по кабакам. Я не навязывалась — он сам выбрал меня. Выбрал, чтобы пренебрегать. Я твердила себе это, но все равно никак не могла отделаться от отвратительного чувства. Проще оставить все, как есть. Но, если он откажется от меня, я не прощу себе трусость. Я должна хоть что-то сделать, потому что не знаю, с чем столкнусь, если лишусь всего. И потом, неужели он привел меня в ресторан, чтобы смотреть, как я ем? Мне нужна хоть какая-то определенность.

Я хлебнула шампанское, прислушиваясь к приятной легкой мелодии, наполняющей зал. Посмотрела на Фирела:

— Вы танцуете, Пол?

Кажется, он удивился, даже насупился:

— Весьма скверно.

Я улыбнулась, стараясь быть очаровательной, вновь коснулась его руки:

— Я вам не верю. Потанцуйте со мной. Мне будет приятно.

Кажется, я поставила его в неловкое положение. Но он в своем праве отказать, если подобное действие его не устраивает. Это не обида — это уточнение условий. В следующий раз я буду знать, что не следует приглашать его танцевать. Точно так же, как надевать дешевку.

К моему удивлению, Пол все же поднялся из-за стола, подошел, предложил руку. Я приняла, и мы отошли на несколько шагов. Он положил широкие ладони мне на талию, я обвила руками его шею. Мы мерно покачивались в такт неспешной музыке и молчали. Как подростки на танцевальном вечере. Глупо и неестественно. Он не прижимал меня к себе, ткань на груди едва-едва касалась его безупречного пиджака. Смотрел куда-то в сторону, будто все происходящее было лишь дипломатической формальностью. Серой и хрустящей, как его идеальная рубашка. Я шагнула ближе, прижалась. Шампанское придало смелости — никогда столько не пила. Будь что будет — я не должна так оставлять. Нам обоим понятно, для чего я здесь. С ним. Кейт ожидала, что он растерзает меня в первый же вечер. Да все этого ждали.

Пол на мгновение замер, но тут же продолжил незамысловатое движение, будто ничего не произошло. Я легко погладила сзади его шею, нырнула пальцами в волосы. Мне до одури нравился его одеколон. Горький, древесный. Холодный, как и он сам. Этот аромат нарисовал в моем воображении покрытое инеем промерзшее дерево. Мы двигались в такт музыке, я нежно перебирала пальцами, замечая, как участилось его дыхание. Мои касания не оставляли его равнодушным, и это было добрым знаком. Его ладони стали тяжелее, теперь я чувствовала, что он прижимает меня к себе. Я осмелела, рука нырнула за воротник рубашки. Его взгляд изменился, подернулся поволокой. Пол коснулся щекой моих волос.

Моя смелость либо все погубит, либо исправит.

Я мягко отстранилась, взяла его за руку:

— Идемте со мной.

Я направилась в сторону уборной, чувствуя, что у меня подгибаются колени. Я не знала, насколько далеко хочу зайти, как он все это воспримет. Понимала лишь одно — мы должны оказаться наедине. Мне это необходимо. Мы вошли в богато отделанное помещение, похожее скорее на музей, чем на сортир, автоматическая дверь щелкнула за спиной — нас никто не потревожит. Я заглянула в лицо Фирела и привстала на цыпочки: