Любовница N2358

Я показушно утерла нос рукой, делая вид, что давлюсь соплями, кивнула в сторону вешалки:

— Платок в сумочке. Можно?

Мне не ответили, и я сочла это разрешением. Подойдя к вешалке, нашарила нужную кнопку под курткой и делала вид, что ковыряюсь в сумке, пока не услышала скрежет. Как только решетка начала выезжать, я кинулась к двери, но там было предусмотрительно заперто на засов. К счастью, привычка дошла до автоматизма, я безошибочно нащупала засов, выскочила в подъезд и понеслась вниз по лестнице. Железо гудело, будто шла бомбардировка. Я цеплялась за перила, время от времени посматривала наверх, отчетливо слыша погоню. Меня трясло, я ежесекундно думала, что вот-вот рухну. До того момента, как недалеко от меня выстрел угодил в стену и нехарактерно мелко рассыпался, будто лопнула колба тонкого стекла. Кажется, это не обычная пуля. Что-то похожее мальчишки таскали в школу, грозясь настрелять в задницу алгебраичке, в надежде, что та будет беспробудно спать неделю. Дарка тогда сперла одну и из интереса раздавила каблуком на бумажке. Растворимая капсула с какой-то медицинской дрянью внутри. Мы даже водой брызгали.

Я забыла, как дышать, и втопила по лестнице, больше не прислушиваясь и не приглядываясь. Меня могла спасти только скорость. Сейчас я была до одури рада, что не сняла кеды, и как свинья, в обуви влезла на кровать. Я выскочила на улицу и долго бежала, петляя узкими крысиными переулками, которые знали только местные, пока не добежала до Дарки.

Спокойно стало только тогда, когда меня обняла Кармелла.

11

Я по-прежнему сидела на ковре в изножье кровати, не понимая, что делать. Нутром, бьющимся пульсом ощущала, что все это не случайность — подарок из прошлого. Оно догоняло меня, но это обреченное осознание не вносило ясности. Я не имела ни малейшего понятия, что все это значит. Как не понимала и тогда — помнила лишь страх. Все, от чего бежала, возвращалось. У меня не возникало и мысли, что к этому погрому причастен аль-Зарах. Глупое совпадение.

Я прижала ладони к вискам, будто старалась удержать биение пульса. Промолчать невозможно, потому что сейчас у меня не могло быть ничего личного — лишь мятая коробка со старым барахлом. Было лишь два варианта: звонить в департамент или звонить Фирелу. И то и другое грозило самыми непредсказуемыми последствиями. Хотя, все предсказуемо — меня просто вышвырнут. Я уткнулась лицом в ладони, шумно дышала, чувствуя, как они намокают от проступивших слез. Все было напрасно. Я представлялась себе такой ничтожной, никчемной. Я покачала головой: не знаю, как департамент закрыл глаза на заключение отца. Сыграло ли роль то, что он долгое время был ведущим сотрудником геологического ведомства? Или им было плевать? Но не думаю, что в департаменте были готовы к подобным последствиям. Сообщить в дерпартамент — меня тут же отзовут. Сообщить Фирелу — он свяжется с департаментом, и меня тут же отзовут… Но Фирел сейчас главнее департамента.

Я развернула панель наручного коммуникатора и бездумно водила пальцем, проматывая туда-сюда список контактов. Следуя должностной инструкции, я должна поставить в известность своего партнера. Дальше он станет действовать так, как сочтет нужным. Пусть Фирел сам объясняется с департаментом. Плевать. Пусть этот кусок льда делает хоть что-то.

Я вытащила из списка нужный контакт, помеченный красным, как самый важный, и активировала голосовой вызов — не хотела, чтобы он видел сейчас мое лицо. Впрочем, его лицо я тоже не хотела видеть. И так знала, что ему плевать.

— Я слушаю, Мелисса.

Протокольный тон, плоский, как столешница. После унизительной сцены в ресторане я с трудом представляла, как вообще смогу заговорить с ним. И я молчала, как идиотка.

— Мелисса, я вас слушаю. Если вы намерены дышать в коммуникатор, то вы отнимаете мое время.

Кажется, я покраснела. Его чертово время, которое, конечно, ценнее всего! К щекам прилила жгучая волна. То ли стыда, то ли отчаянного гнева на непробиваемый снобизм.

— Простите, Пол… что отнимаю ваше время, — все же голос дрогнул. — Но в моей квартире кто-то был. Вспорота кровать и перерыты вещи. Я не знаю, что мне делать.

Теперь Фирел «дышал в коммуникатор». Я слышала только отдаленный гул голосов.

— Мелисса, оставайся на месте и ничего не трогай. Я пришлю своих людей.

Он тут же сбросил вызов, и я не успела ничего добавить. Впрочем, никакие дополнения его не интересовали. И он сказал мне «ты»… Кажется, именно так выглядит пренебрежение в чистом виде. Впрочем, уж теперь ему на меня точно плевать.

Агентов было двое. Оба такие же серые, как и Фирел, такие же равнодушные и формальные. Разве что заметно моложе. Но непробиваемые лица вмиг добавляли им возраста. Кажется, в дипломатическом ведомстве все такие.

Мне разрешили взять только чемоданчик с косметикой и дамскую сумочку, с которой я была сегодня. Мы спустились в холл, прошли мимо ошарашенной миссис Гросвел, которая немилосердно таращилась из своего «аквариума». Наверняка она подумала, что меня арестовывают, и уж точно разнесет по соседям. Впрочем, плевать. Вероятно, в этот дом я больше никогда не вернусь.

Меня без разъяснений посадили в эркар. Один из людей Фирела опустился рядом на пассажирское место, другой — впереди, с пилотом. Судно с шипением утюга сбросило воздушную подушку и стало набирать высоту. Наверняка, они везут меня в департамент. Я смирилась, откинулась на мягкую спинку сидения, прижала к себе сумочку. Эркар вырулил на магистраль и вклинился в поток, огибая отель «Факхир».

Я подскочила, припала к окну. Отель «Факхир». Проклятые бриллианты остались в квартире. Черт с ними, с камнями — в футляре записка, которая не оставляет места сомнениям. Идиотка!

Я порывисто развернулась к сидящему рядом агенту:

— Мистер, мне нужно вернуться в квартиру. Это очень важно.

Он даже бровью не повел:

— Зачем, мисс?

— Забрать личную вещь, которую я просто не могу оставить. Я растерялась… просто забыла, — я постаралась быть убедительной.

— Вы забрали все, что дозволялось сейчас, мисс. Вам не стоит переживать. Все ваши личные вещи останутся в сохранности и будут вам возвращены, как только мы разберемся в ситуации. Потом вы удостоверите, все ли на месте.

— Умоляю, мне нужно вернуться.

Я так нервничала, что даже не могла красиво соврать, придумать эту крайне необходимую вещь. В голову почему-то лезла только глупая идея с жизненно необходимым лекарством.

— Не положено, мисс.

Упрашивать было бесполезно. Я снова откинулась на мягкую спинку сидения и нервно ковыряла ногтем бусины на сумке. Должности я лишилась — это ясно. Но теперь панически боялась, что из моей оплошности раздуют скандал. Все, чего касался Аскар-хан аль-Зарах, носило международный статус. Поздравляю, мисс, это феерический провал. Проклятые бриллианты вытеснили и страх, и потерю работы. Если дело повернуть нужным образом, я могу даже попасть под суд. Например, за шпионаж в пользу Тахила.

Как отец…

Я похолодела и судорожно вздохнула, сжала сумочку до ломоты в пальцах. Фирел — советник по международным вопросам в дипломатическом ведомстве, член Государственного совета Альянса. Если меня обвинят в шпионаже — мне не спастись. Никто не поверит в глупую историю, которая случилась на самом деле. Просто не захотят поверить. Даже свидетельство Кейт ничего не исправит.

Я прижалась виском к прохладному стеклу, смотрела сквозь подступившие слезы на цветные огни ночного Каварина. Уже не пыталась понять, куда мы направляемся. Уже плевать. Наконец, эркар пошел на снижение и припарковался на крыше высотки. Я вышла, ежась на холодном продувном ветру — горжетка осталась в квартире. Задувало так, что порой перехватывало горло и, казалось что задыхаешься. Под конвоем охраны, я проследовала к павильону лифта. Не смотрела по сторонам, не считала кнопки — и без того понимала, что мы прибыли в социальный департамент. Лифт плавно остановился, мы гулко прошагали по глухому коридору с одной единственной дверью в самом конце. Один из агентов замер возле сканера, ввел несколько подтверждающих кодов. Дверь распахнулась, и меня подтолкнули в проем:

— Прошу, мисс.

12

Блуждающие лампы разгорались без команды. Вспыхивали, как вечерние звезды, одна за одной, освещая чистый просторный холл. Никаких посторонних звуков кроме едва уловимого шипения системы кондиционирования. Казалось, здесь было безлюдно.

Я оставила на стойке у двери сумочку и чемоданчик с косметикой, медленно пошла по широкому коридору, отделанному мрамором и дубовыми панелями, зябко потирала голые плечи. Здесь было холодно, почти как на улице. Я заглянула в один из дверных проемов и обнаружила просторную комнату с панорамным окном во всю стену, в которую вели несколько ступеней. Два длинных белых дивана, между ними мохнатая светлая шкура и свисающий с потолка короб открытого камина. На возвышении, у окна, за изящной колоннадой — круглый стол и пара кресел с высокими спинками. Похоже на необжитую гостиную. Нежилая квартира от департамента?

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. В расцвеченной огнями ночи просматривался иглоподобный шпиль Центрального банка Альянса, горевший голубым. На самом конце шпиля, вокруг круглого навершия, крутились узнаваемые буквы, как спутник вокруг планеты. В отдалении светилась магистраль, напоминавшая мигающую цветную гирлянду. Район Центрального банка — самый престижный в Каварине. Квартиры здесь стоят астрономические суммы. Это не социальный департамент, и едва ли квартира от департамента. Одна из квартир Фирела?

Внутри все затрепетало от догадки, но я тут же убедила себя, что это ничего не значит. Прежде чем связаться с департаментом, Фирел должен был сам разобраться в ситуации. Ему просто не до этого.

Теперь я смотрела на апартаменты под другим углом, стараясь разглядеть в них личность владельца. Сдержанные, почти монохромные цвета. Белый, серый, черный. Древесные оттенки. Бархатные кресла у окна были неожиданного цвета морской волны, как глоток свежего воздуха, но, вероятно, это рука дизайнера, а не прихоть хозяина.

Я вышла в холл и пошла дальше по коридору, заглядывая в комнаты. Но все они были похожи. Гостиные, гостиные, гостиные. Те же цвета, та же простота, та же холодность. Дерево, камень, кожа, неброский текстиль. Холодный лабиринт ступеней, колонн, проемов, панорамных окон. Идеальная чистота, от которой делалось не по себе. Никогда не видела таких просторных апартаментов. В сравнении с квартирой в Муравейнике они казались целым мегаполисом. Что делать одному человеку в такой звенящей пустоте? Во всех этих комнатах?

Вероятно, квартира занимала едва ли не целый этаж. Каблуки гулко стучали по полированному мрамору, усиливая ощущение одиночества. Если жить в такой квартире, можно сойти с ума. Заблудиться, одичать.

Я не сразу заметила стеклянную лестницу, ведущую на этаж выше. Прозрачная, почти невидимая, будто вытесанная из цельного куска чистейшего льда. Если спускаться по ней в темноте, наверно можно запросто свернуть шею. Я опасливо положила руку на перила, шагнула на ступеньку, будто хотела удостовериться в ее прочности. Удивительно, но ноги не скользили. Я поднялась, внимательно осматриваясь. Будет неловко, если здесь все же кто-то есть. Хотя бы домработница.

Кажется, передо мной была зона отдыха. Длинный полосатый диван, несколько спортивных тренажеров у окна. Вероятно, вся эта стена представляла собой огромное бесконечное окно, и отовсюду просматривался ночной город. Здесь было уютнее, чем внизу, даже появились двери и ковры на полу.

— Весь свет.

Захотелось увидеть всю глубину пространства. Не бродить под огоньками блуждающих ламп, которые выполняли лишь вспомогательную функцию. Мягко засветился потолок, пилястры на стенах, разливая теплый приятный свет. Я пошла по коридору, заглядывая в двери. Спальни. К удивлению, довольно разные, но и это, похоже, была лишь вольность дизайнера. Та же простота, та же образцовая чистота. Интересно, сколько народу, помимо роботов, убирается здесь?

Я заглянула в очередную комнату — похоже на кабинет. Закрыла дверь и тут же отстранилась. Вновь заглянула. Этот кабинет представлял собой разительный контраст со всей обстановкой. Здесь был бардак. Вероятно, было бы тактичнее назвать это рабочим беспорядком. Огромный стол был заставлен стационарными коммуникаторами, завален папками. Там же стояло несколько кружек и бокалов для виски. Горел активированный экран инфосети. На узкой полочке у стола была разложена геологическая коллекция на блестящих подставках. Совсем такая же, как была у отца. Милое совпадение. В мягком красном кресле с высокой спинкой на подушках валялся мятый серый пиджак.

Я похолодела и поспешно вышла в коридор. Не думаю, что Фирелу понравится, что я без его ведома заходила в кабинет. Кругом наверняка датчики слежения. Впрочем… Я горько усмехнулась: почему меня все еще заботит мнение Фирела? Фирела больше нет, и те часы, которые отделяют меня от возвращение в департамент — всего лишь условность. А педантичный мистер Фирел не такой и педант, судя по его кабинету. Отчего-то казалось, что туда запрещено входить даже уборщице.

Хотелось сделать что-то детское, гадостное, из школьных проделок. Насыпать в чайную кружку соли, подложить кнопку в домашние туфли, что-нибудь пролить, запачкать. Глупая идея. Меня отчаянно грызла обида. Острая, свербящая, как крошечная заноза. Я вернулась, подобрала из кресла пиджак и накинула на плечи — я очень замерзла. И плевать на его мнение. Меня окутало знакомым запахом промерзшей древесины. Я прижалась щекой к лацкану, жадно вдохнула, ощущая, как древесная горечь приятно оседает в горле. Хотелось ощущать этот аромат бесконечно. И, черт возьми, как же он шел Фирелу, будто создавался специально для него. Может, так и есть, он может себе это позволить. Я вспомнила его руки, его требовательные губы с привкусом виски. Странный краткий миг, казавшийся сейчас таким настоящим.

Я вернулась в комнату отдыха, скинула туфли и свернулась калачиком на краю дивана, посильнее запахнув пиджак. Выключила свет. Я смотрела на ночной город и ревела. Тихо, но горько и отчаянно. Вспоминала все события этого чудовищного дня, казавшегося бесконечным. Резиновым, безразмерным. Я пропала. И уже не понимала, что хуже: тюрьма или встреча один на один с теми, о ком я ничего не знала.

Мне некому помочь.

Я нашла себе занятие, чтобы отвлечься от ужасных беспросветных мыслей: смотрела на башню Центрального банка и считала, сколько раз горящая вереница букв обогнет круглое навершие. Двадцать семь… шестьдесят три… сто восемьдесят пять… Считала до тех пор, пока не почувствовала на себе тяжелый взгляд. Я утерлась ладонью, приподнялась на руках:

— Пол…

13

Фирел стоял у лестницы, положив руку на перила. В свете блуждающих ламп он казался актером на авансцене — четкий серый силуэт.

Я кое-как нашарила туфли, подскочила, инстинктивно кутаясь в пиджак:

— Прошу прощения, я… воспользовалась вашим диваном.

— Не стоит извиняться за это. С вами все в порядке, Мелисса?

Спрашивал так, что я просто глохла от холодной формальности. С тем же успехом мне мог бы задавать вопросы одежный шкаф или стойка для зонтов. Я чувствовала, как задрожали губы, глаза защипало. Я не должна плакать при нем. Не должна закатывать истерик. Не должна показывать малодушие. Я знала наизусть эти чертовы инструкции, но теперь они мне ни к чему. Как же хотелось просто надавать ему по щекам! Сказать, что он чертов сноб… И что я просто умираю от запаха его одеколона…

Я все же разрыдалась. И плевать, как это выглядело. Теперь я не сотрудник департамента, а всего лишь перепуганная девчонка из Муравейника. Ревела от страха, от досады. Но в эту самую минуту — от обиды, что Фирел пренебрег мной. Сейчас именно это скребло больнее всего. Не так я хороша. Не так красива. Все было напрасно.

В его взгляде ничего не изменилось. А Дарка всегда утверждала, что мужчины не могут спокойно смотреть на женские слезы: либо отворачиваются, либо откровенно наслаждаются. Нет, ему было все равно.

Пол убрал руку с перил и засунул в карман брюк, будто подчеркивал пренебрежение:

— Так с вами все в порядке?

Я всхлипнула, как идиотка, и несколько раз кивнула.

— Ваши вещи подвезут, как только криминалисты сделают заключение.

Я снова кивнула, но почти не слушала. Лишь плечи ходили ходуном от судорожных вздохов. Я посмотрела в его лицо:

— Я взяла ваш пиджак… Здесь очень холодно.

Он снова не выразил недовольства:

— Климат. Добавление: плюс семь. — Он посмотрел на меня: — Скоро станет теплее. Вам нужно расслабиться, кажется, вы пережили стресс. Виски? Джин? Водка? Простите, другого не держу. Могу предложить лимонад, если вы не пьете в чистом виде.

На пиджак ему тоже было плевать. О да, я бы выпила. Чтобы ободрало горло, перехватило дыхание. Чтобы крышу снесло.

— Спасибо. Я бы с удовольствием выпила виски.

Фирел кивнул, обогнул диван, что-то набрал на панели в стене. С легким шипением выехал бар со стойкой, позвякивая подвешенными бокалами. Пол взял стакан, плеснул из початой бутылки и вопросительно посмотрел на меня:

— Чистый? — надо же, он изумленно изогнул бровь.

Я с готовностью кивнула:

— И не надо льда.

Больше эмоций я не дождалась. Фирел вышел из-за стойки, неся два бокала, кивнул на диван:

— Присаживайтесь. Полагаю, нам нужно поговорить.

Я буквально рухнула, понимая, что предательски подгибаются колени. Вот и все — сейчас он все скажет и вышвырнет меня. А я, как дура, все еще затаенно надеялась. Если бы я могла ему доверять…

Если бы только я могла ему доверять.

Я только теперь поняла: я видела в нем опору. Инстинктом, природным женским чутьем. Отчаянно хотела чувствовать защиту. И готова была многое за это отдать, со многим смириться. Несмотря на все учение, я смотрела на него, как на мужчину. Увидела в нем мужчину с той первой встречи и где-то внутри посмела на что-то надеяться. Я хотела бы все рассказать, скинуть ношу этого кошмара. Я совсем не знала его, но почему-то казалось, что знаю целую жизнь. Мне так хотелось.

Но он заказывал развлечение, а не проблемы. Развлечение оказалось с огоньком…

Фирел сел на расстоянии, протянул мне бокал. Я нечаянно коснулась его пальцев, но он не отдернул руку. И бокал не отпустил. Просто смотрел, и я не могла даже предположить, что скрывают эти стальные глаза. Почему-то казалось, что сейчас, в этот самый момент он способен ударить. Больше того: представлялось, что он нестерпимо хотел этого. Его расширенные зрачки выдавали эмоциональное возбуждение.

Наконец, он отпустил бокал. Я отстранилась и жадно хлебнула, чувствуя, как рот наполнился отвратительной, перекрывающей дыхание жижей. Я с трудом сглотнула и шумно дышала, прикрывшись рукой. Конечно, я пробовала виски. Нас учили правильно пить все известные напитки, но именно сейчас я напрочь забыла уроки. Хлебала, как воду. Фирел сделал вид, будто ничего не происходит. Цедил из своего бокала, расслабленно откинувшись на спинку дивана.

— Мелисса, у вас есть какое-то предположение на счет этого происшествия?

Я замялась, вновь отхлебнула, чтобы скрыть неловкость. Наконец, замотала головой:

— Нет. Никакого.

Я лгала, но в то же время… У меня были догадки, что это те же люди, которые гоняли меня по трущобам шесть лет назад. Но кто они — я не имела ни малейшего понятия. Не знала, кого стоит подозревать. Не так уж и велика моя ложь. Когда Фирел вернет меня в департамент, это вообще не будет иметь никакого значения. Не хочу, чтобы он копался в моем прошлом. Кто угодно, только не он. Все вернулось к исходной точке…

Нет, стало хуже. Оставались проклятые бриллианты, и сейчас они представляли едва ли не большую опасность. Но нет, даже сейчас я в полной мере не осознавала весь ужас своего положения. День был безумным. Про такие дни говорят, что лучше бы их не было вовсе. Кошмар за кошмаром. Я стократно кляла себя за глупость. Почему я тут же не вернула подарок в отель, едва открыла коробку? Нужно было бежать со всех ног. Я бы призналась, прямо сейчас, в лицо… если бы был другой даритель. Как же хотелось признаться. Как ребенку, который несет домой секреты и чувствует небывалое облегчение, рассказав. Но Фирел не поймет. Никто не поймет.

Он молчал, лишь поглядывал на меня, не отрываясь от бокала. Изучал. Будто ждал, что расколюсь. Будто знал, о чем лихорадочно думаю. Знал ли он хоть что-то?

— Мелисса, было ли что-то после вашего выхода из Центра, о чем я должен знать?

Я едва не уронила бокал. Наука утверждает, что никому не подвластно читать умы. К черту ум! Глупо сомневаться в том, что Фирел прекрасный физиогномист. А я выдаю себя с потрохами. Но пока он не знает подробностей, его это просто забавляет.

— Нет, — я замотала головой. Пожалуй, слишком поспешно, нервно.

— Тем лучше.

Но я не поверила. То же смутное ощущение, будто он способен ударить. Будто мучительно хочет, но сдерживается. Фирел поднялся, подошел к бару и вновь плеснул в свой бокал:

— Я не терплю лжи, Мелисса. Любой лжи. Маленькая ложь порождает большой обман. А обман — это всегда предательство. За предательство невозможно щадить.

Каждое слово отдавалось гулом внутри. Будто капала вода в глубокий железный колодец. Опять наворачивались слезы.

— Вы согласны?

Он внимательно смотрел, не отрываясь, будто хотел уловить малейшее изменение на лице, искал фальшь.

Я снова кивнула:

— Да. Я согласна.

Он вновь нажал на панели, убирая бар:

— Полагаю, это вам больше не понадобится?

Я покачала головой и зачем-то поднялась, почувствовав легкое головокружение. Мне хватило нескольких глотков, чтобы захмелеть.

— Прекрасно. Вы можете занять любую из свободных спален. В кухне вы найдете меню ресторана внизу. У них сносные стейки. Надеюсь, вы сможете самостоятельно заказать себе ужин?

Я только кивала и кивала, не в силах взять себя в руки. Фирел подошел и неожиданно прижал меня к себе. Но стало только хуже. Я рыдала уткнувшись в его плечо:

— Я не хотела, чтобы так получилось.

Он какое-то время стоял, не шелохнувшись, вдруг провел рукой по моим волосам:

— Тебе есть что сказать?

Я сглотнула. Может, все к чертям? Рассказать все, с самого начала, сбросить этот груз. И пусть как хочет. Пусть решает сам. Ведь он должен поверить. Он хочет честности. Я тоже ее хочу.

Я отстранилась, вглядываясь в его лицо, ища хоть крупицу поддержки, хоть намека на понимание. Все сказать. Не мучиться. Прыгнуть в пропасть. Я стиснула пальцы, отошла на шаг.

Его взгляд полоснул сталью, нетерпением. Я опустила голову:

— Наверное, я должна извиниться за происшедшее в ресторане. Я не должна была…

Фирел лишь развернулся и просто пошел к лестнице, не сказав больше ни слова. Кажется, он хотел услышать вовсе не это.

14

Дарка перетирала посуду, изображая на лице вселенское страдание. Мать велела. И стояла у плиты, наблюдала. Все верно: если за Даркой не следить — толку не будет.

Когда раздался неожиданный стук в дверь, мы все вздрогнули. Кармелла тут же схватила меня за руку, открыла створку шкафа, втолкнула в ворох висящих вещей и заперла. Сквозь решетчатую дверцу мне было видно комнату, и я жадно припала щекой к холодному пластику.

— Кармелла, открой.

Она не спешила. Прислонилась спиной к косяку и говорила через дверь:

— Макс, проваливай. Я сегодня не работаю.

В дверь стукнули так, что она подскочила на хлипких петлях:

— Знаю. Дело есть к тебе. Открывай, не будь дурой.

Кармелла бегло окинула взглядом комнату, пристально посмотрела на шкаф, в котором я пряталась, будто удостоверялась, что убежище надежно. Наконец, глубоко вздохнула, задрала подбородок и отодвинула задвижку, опираясь рукой об косяк. На пороге стоял мужчина лет сорока с коротким светлым хвостиком на затылке. Он осклабился и сделал шаг в квартиру, но Кармелла так и стояла, перегораживая вход рукой:

— Чего тебе, Макс?

— Человек тут к тебе.

Кармелла хотела захлопнуть дверь, но Макс выставил ногу в проклепанном сапоге.

— Сказала, не работаю. Завтра. Или оглох?

Макса не смущал такой отпор:

— Дочкой твоей интересуется…

Кармелла нахмурилась:

— Я тебе говорила, урод, чтобы не смел мою дочь продавать. Или яйца надоели? — она покачала головой: — За мной не заржавеет, Макс. Я за дочь торговаться не стану. Здесь это каждый знает.

— Ты сперва выслушай, стерва. Никому ваши щели не нужны.

Я невольно зажала рот ладонью. Как же все это было мерзко. Но, кроме меня, похоже, никого не смущало. Дарка по-прежнему перетирала тарелки и изредка поглядывала на дверь. Но молчала. Кармелла лучше знает, что и как говорить. Это правило.

Она упорно держала оборону у двери:

— Чего надо от моей дочери.

— Поговорить. Спросить кое-что, — уже другой голос.