Любовница N2358

— Поцелуйте меня, Пол.

7

Фирел пристально смотрел мне в лицо, молчал и не двигался. Я потянулась, мягко коснулась губами его сомкнутых губ. Сердце колотилось, как пойманная птица. Одно неверное движение — и я проиграла. Впрочем, может, я уже проиграла, и все, что я сделаю дальше, только приблизит меня к неизбежному краху. Пол просто стоял, как истукан. Не отвечал, но и не отстранялся. В учебных симуляторах больше желания и страсти, чем в нем. Если так, зачем он вообще кого-то выбирал? Теперь сказки Кейт казались полнейшим бредом. Я провела языком по его губам, на удивление податливым, с легкостью скользнула по ровным гладким зубам. Едва уловимый запах виски смешивался с древесно-морозным ароматом его одеколона. Фирел не сжал челюсть, не сделал ничего, чтобы мне помешать, будто с насмешкой ждал, желая посмотреть, на что еще я решусь. Я запустила руки под пиджак, поглаживая спину через хлопок рубашки, язык щекотал его нёбо. Я едва держалась на носах туфель, дотягиваясь, цеплялась за него, как за единственную опору. Фирел лишь шумно дышал. Не делал попытки ответить на поцелуй, обнять меня. Он не делал ничего. Чертова статуя. Даже выражение его напряженного и одновременно отрешенного лица мне не удалось прочитать. Он будто все время в чем-то сомневался. Нам преподавали основы физиогномики, психологию… но сейчас я чувствовала себя так, будто все шесть лет меня учили красиво пить чай и играть в пинг-понг. Все летело к чертям. Либо я такая бездарная ученица. Все самые глупые поступки совершаются либо по пьяни, либо в нервном потрясении… Два в одном.

Я поторопилась. Если бы я так не боялась лишиться этого назначения, вела бы себя иначе. Умнее, расчетливее, спокойнее. Так, как и следует. Мне было бы плевать. Миссис Грэп постоянно повторяла, что мы не должны вмешивать чувства. Чувства заставляют делать глупости. Мои чувства были иными: страх, неопределенность, но и они заставляли колотиться сердце, горячили разум. Заставляли делать ошибки. Я вцепилась в Фирела, как в спасительный буек. Его положение гарантировало мне определенную безопасность. Я твердила это себе, как заклинание. Но, может я ошибалась во всем… И да, он мне нравился — не стану отрицать. Даже больше, чем нужно.

Глупый проигрыш… Отвратительный день.

Я опустила руки, отстранилась. Просто смотрела в помутневшие графитные глаза, не понимая, что теперь делать. Возможно, мне нужно уйти, избавить его от каких бы то ни было объяснений. Я не должна обременять его истериками.

Мы оба молчали. Пол поджал влажные губы и смотрел не мигая. Я уже не пыталась прочесть его лицо — теперь это было ни к чему. Долгие и долгие секунды. Я холодела под его взглядом, покрывалась инеем. Сейчас он скажет, что расторгает договор. И все будет кончено. Я опустила голову, шагнула назад, но, в то же мгновение Фирел прижал меня к стене, удерживая за запястья. У меня перехватило дыхание, подкосились ноги. Он склонился, требовательно впился в мои губы. С яростным напором, сминая, вторгаясь в мой рот. Я отвечала с той же яростью, сначала опешив, потом ликуя — он живой. И он хочет меня. О, это не подделать, не сыграть. Он спустился на шею, слегка прикусывая кожу, наконец, освободил мои руки, и я зарылась в его жесткие прямые волосы, прижимала к себе.

Пусть здесь, пусть так — на это уже плевать, не это главное. Все глупые страхи физической близости отправились к черту. Он все же хочет меня. Я млела от его прикосновений, в животе завязался тугой узел. Его горячая рука легла на бедро, задирая платье. Он жадно оглаживал, сминал, проникая под кружево белья. Я целовала так, что заболели губы. Жадно, отчаянно, будто перед смертью. Какое-то время в тишине раздавалось лишь наше шумное дыхание и шорох материи. Я скользнула рукой к его ремню, намереваясь расстегнуть, но Фирел внезапно отстранился, до боли сжал мое запястье и отвел руку. Какое-то время он молча смотрел на меня, словно обвинял, затем одернул пиджак и вышел, ничего не говоря. Лишь хлопнула дверь, будто отрезвив.

Я осталась одна в полном недоумении. Разгоряченная, с бешенным сердцем. Что это было? Слезы подступили внезапно, обильно. Я съехала по стене, обняла колени и рыдала так отчаянно, как не рыдала последние несколько лет. Вновь все катилось к чертям. Я все испортила. Я, наконец, поднялась, подошла к раковине и посмотрела на себя в зеркало: глаза покраснели, тушь размазалась. Я набрала воды в ладонь и плеснула на стекло, в свое отражение:

— Дура. Какая же ты дура!

Я оторвала салфетку, поправила макияж. Губы еще хранили следы страстных поцелуев. Розовые, припухшие. Фирел съел всю помаду. Что я сделала не так? Если бы я знала…

Наконец, я вернулась за пустой стол, накинула горжетку. Не согреться — спрятаться. Сама плеснула в бокал остатки шампанского и залпом допила, таращась в окно на уже знакомую девицу с коктейлем. Похоже, ее компания становится закономерностью. Я снова оказалась брошенной. И если в прошлый раз виновником оказался проклятый тахилец, то сейчас — только я сама.

Я не гожусь для этой работы — всегда знала. И в Центре знали. Низшие баллы по пункту лояльности. Так и не научилась отрекаться от собственного «Я», отделять себя от обязанностей. Но они сочли меня достаточно красивой, чтобы простить такие огрехи. Красота важна. Может, Фирел хочет видеть рядом лишь красивую куклу с хорошими манерами, которая будет его сопровождать? Разве сложно об этом сказать? Унылые приемы, протокольные встречи, компания в одном и том же ресторане, чтобы не слишком скучно было жевать неизменный консервативный стейк из браккской телятины? Но эта версия вдребезги разбивалась о его поцелуи. Или мне так казалось? Я провоцировала его — он отреагировал так, как счел нужным. И то, что каких-то полчаса назад казалось настоящим и неподдельным, теперь представлялось совсем иным.

Дура. Настоящая дура. Плюнуть, пустить на самотек, и будь что будет. Если бы только знать, что мне больше ничего не угрожает. Прошло шесть лет — кому нужна глупая девчонка? Я переоценила свою значимость. Во всем. Дождаться отказа Фирела, подать в отставку — и дело с концом. Устроиться официанткой в вонючую забегаловку, забыть про макияж, каблуки, про то, что кому-то что-то должна. Но одна крошечная незначительная дрянь не давала покоя — он пренебрегал мною, как женщиной. И это обижало до слез. Задевало внутри нечто такое, что вынуждало выпрямиться и принимать этот глупый вызов. Я отчаянно хотела, чтобы он дрогнул. Чтобы пожалел.

8

Я сидела на заднем сидении эркара, глазела через окно в ночную темноту, расцвеченную вывесками, рекламой и фонарями. Я очень давно не видела ночного Каварина. Почти забыла, что он никогда не спит и никогда не замолкает. Вот так бы кататься до утра. Просто любоваться огнями, слушать шум и ни о чем не думать. Но еще больше хотелось съежиться на кровати, закутаться в одеяло и реветь. Некого стыдиться, не перед кем «держать лицо». Я почти забыла, что такое быть самой собой. Привыкла к круглосуточной слежке даже в собственной комнате в Центре — мы должны быть идеальными. Даже в одиночестве. Но в служебной квартире не было камер — я это точно знала. Туда мог прийти партнер, а это уже недопустимое вторжение в личную жизнь. Его жизнь — не мою.

Показался отель «Факхир», сверкающий, как алмаз. Теперь он вызывал не самые приятные ассоциации — я предпочла бы забыть все то, что там произошло, как страшный сон. Эркар свернул, облетая квартал, и спустился на наземную парковку перед домом. Я квартировала на восьмом этаже — заходить с земли было значительно удобнее, чтобы не спускаться в лифте сорок два пролета. Я рассчиталась с пилотом и поднялась в подъезд. Шпильки назойливо стучали по полированному мрамору холла, казалось, о моем возвращении теперь знал весь дом.

— Мисс Абьяри!

Консьержка привстала в своем «аквариуме» и верещала, что-то держа в руках. Я чертыхнулась и подошла. За две недели, что я здесь квартирую, консьержка миссис Гросвел возложила на себя обязанности моей лучшей подруги. Улыбалась, подхалимничала, бесконечно любезничала. Даже угощала печеньем. Вкусным, надо сказать. А мне просто хотелось заклеить ей рот, чтобы не слышать этого воодушевленного писка. Такие голоса у портовых регистраторш, у торговок фасованным хламом у дверей кабаков в Шестом квартале. Высокие, визгливые, проникающие под кожу, как ультразвук, и почему-то совершенно одинаковые. Будто их выбирали исключительно по голосу. Так же вопила квартирная соседка в Муравейнике, когда отчитывала своего великовозрастного сынка. Не скупилась на слова, даже поколачивала. И все нюансы этой словесной роскоши просачивались через тонкую стену там, где стояла моя кровать. Именно благодаря этой бабище я при случае могла ввернуть крепкое словцо. Ей и Дарке. Отец никогда так не выражался. Никогда.

Миссис Гросвел покинула рабочее место и выскочила в холл, сжимая пухлыми пальцами простую плексокартонную коробку. Небольшую, безликую.

— Мисс Абьяри, для вас доставка, — она широко улыбалась искусственными зубами, трясла головой, и невесомые голубоватые кудри колыхались, придавая ей сходство с облетающим одуванчиком.

Я взяла серую коробку, прикинула вес — что-то достаточно тяжелое.

— Кто это принес?

— Курьер, мисс.

— Я не ждала курьера. И ничего не заказывала. Вы, наверное, ошиблись, миссис Гросвел.

Она покачала головой, провела пальцем по крышке коробки. Под ее касанием тотчас проступила надпись: «Для мисс Мелиссы Абьяри». И точный адрес. Стало не по себе. Я поджала губы, чувствуя, как начинает колотиться сердце. Внутри скребла отвратительная догадка, которую я не хотела озвучивать даже мысленно. Это называется «предчувствие».

Я кивнула консьержке, намереваясь поскорее уйти:

— Спасибо, миссис Гросвел. Вы очень любезны.

Она хлопала глазами, улыбнулась, но по сморщенному лицу я понимала, что она просто сгорает от любопытства. Я сделала вид, что меня посетила догадка:

— Как я могла забыть! Подруга прислала термолистый чай. Очень советую, миссис Гросвел — очень хорошо для лица. Утром и вечером небольшую чашку…

Миссис Гросвел многозначительно закивала — наверняка, сейчас же кинется заказывать.

Я отделалась от консьержки и поспешила в лифт. Руки предательски дрожали, пальцы стали деревянными. Произошедшее в ресторане выбило меня из колеи — я до сих пор не могла прийти в себя. Не люблю сюрпризы. Ненавижу. И не жду от них ничего хорошего. Я приоткрыла коробку и увидела внутри простую белую карточку, какие часто вкладывают в коробки. Когда я перевернула ее — едва устояла на ногах. Ненавижу предчувствия. Еще больше ненавижу, когда они сбываются. Внутри все ухнуло, будто оборвалось. Будто лифт резко затормозил на огромной скорости, и сердце подскочило к самому горлу вместе с желудком. Пришлось даже прислониться к стенке.

Черная уверенная вязь на тахве:

«Прекрасная Амáни, я никогда не терпел такого оскорбления, тем более, от женщины. От моих подарков не отказываются, как не отказываются от моей дружбы и моего расположения. Предпочту считать ваш поступок растерянностью и смущением, потому что иного объяснения не приму. Посылаю вам то, что преумножит вашу красоту сильнее, чем недостойный дар, предложенный ранее. Аскар-хан аль-Зарах».

Коробка в руках ходила ходуном, прожигала ладони. Я дошла до своей квартиры, долго не могла сосредоточиться, смотря в сканер. Наконец, прибор считал данные, и дверь приоткрылась с едва слышным писком. Я зашла в прихожую, тут же скинула туфли и без сил опустилась на пуфик, обтянутый мягкой белой кожей.

— Свет.

Тут же засверкали блуждающие лампы, как рой насекомых, собираясь под высоким потолком над моей головой. Я сняла дрожащими руками плексокартонную крышку, и достала красный лакированный футляр, похожий на плоскую дамскую сумку. Открыла и едва не отшвырнула. На бархатной подушке сверкало бриллиантовое колье. Три ряда огромных чистейших камней, оправленных в белый металл. Платина.

Зарах неплохо оценил меня. Амани… он назвал меня «желание». Будто дал кличку, как собаке. Будто присвоил. Это должно было льстить, но я не испытывала ничего, кроме отчаяния. Я захлопнула крышку, сунула футляр в коробку и отбросила ее на полочку перед зеркалом, как пустую безделушку. Уткнулась лицом в ладони и шумно дышала. Что теперь делать? Принять — невозможно. Недопустимо. Вернуть? Всучить администратору? А если отнести бриллианты в департамент и позволить службам уладить эту проблему? Я покачала головой: не знаю… Пожалуй, если отнести в департамент, дело, действительно, перестанет быть личным и будет иметь более весомые последствия. И как это отразится на мне? Черт возьми! Такую ситуацию никогда не рассматривали в учебных инсталляциях. Видно, не могли измыслить, что она может существовать.

Я поднялась, запустила пальцы в волосы. Все завтра. Я слишком устала. Подумаю с утра, на свежую голову. Я побрела в спальню, на ходу расстегивая платье. Нащупала пусковой бегунок молнии на спине, нажала, чувствуя, как ткань расползается. Блуждающие лампы следовали за мной, как разумные светлячки. Я вошла в спальню и обмерла: все мои вещи были раскиданы, кровать вспорота, ящики гардероба валялись на полу. Толстый бежевый ковер был усыпан бельем. В углу валялась помятая коробка, в которой я хранила старые вещи. Я кинулась, было, собрать мамины фотографии, но тут же остановилась. Лучше ничего не трогать.

Я бессильно опустилась на ковер и прислонилась спиной к изножью кровати: неужели все начиналось заново?

9

Я вернулась из Центральной тюрьмы уже затемно. Долго стояла над раковиной в тесной, пахнущей плесенью ванной, намыливала руки. Смотрела на себя в мутное зеркало с черными разводами под стеклом. Ничего не изменилось: тот же нос, те же глаза. Те же губы. Красивые, рельефные, яркие. Мне всегда нравились мои губы. Мамины. А она была красавицей. Теперь эти губы казались удивительно порочными. Я будто смотрела на них глазами мужчин и представляла, как они обхватывают налитый член. «Рабочие» — именно так сказала бы Дарка. И поржала бы, сопровождая слова недвусмысленным жестом. Она никогда не скупилась на жесты. Впрочем, как и на слова. Смелая прожженная девица. Я ей немного завидовала. Как завидует чужой смелости человек, полный наносных условностей.

Я вышла из ванной и направилась в крошечную кухню. Открыла кран газового накопителя, поставила чайник на единственную огромную конфорку. Синее пламя загудело и облизало чайник. Я опустилась на табурет, выглянула на улицу сквозь мятые жалюзи. Темно и мутно. Было около десяти вечера. Лампочка над головой моргнула несколько раз и погасла. Опять отключили энергию. Я вздохнула, поджав губы, и достала из шкафа старую керосинку. Разожгла спичками и поставила на стол, наблюдая, как живлется не успевший разгореться желтый огонек на конце толстого фитиля. Странно было видеть живой огонь.

Когда я впервые увидела керосинку, думала, попала в дремучее прошлое. Не сразу поверила, что папа не шутит, называя это вонючее недоразумение источником света. Я привыкла к чистому свечению блуждающих ламп, к удобной и такой естественной электронике. Вся эта роскошь осталась в прошлом. Муравейники жили по старинке, будто век назад, до открытия сирадолита.

Когда мы с отцом поселились здесь, я ненавидела все: дома-штабеля, грязные зассанные лестницы, вечный сальный чад из забегаловки внизу, который неизменно тянуло в открытое окно. Квартирную соседку с ее визгливой руганью и сыном-раздолбаем. Школу я тоже ненавидела.

Когда мы с папой колесили по Альянсу, я была прикреплена к высшей правительственной школе, как дочь сотрудника геологического ведомства. Училась дистанционно, через коммуникатор, и была всем довольна. Я очень хорошо училась.

Я так и не понимаю, что случилось. Мы резко сорвались с места, будто бежали. Меняли ржавые эркары, жили в каких-то отвратительных халупах и подолгу нигде не задерживались. Я пропустила целый год. Однажды вечером папа пришел и сказал, что теперь у меня новое имя. И фамилия. Не скажу, что имя Верóника мне очень нравилось — маме нравилось. Но оно было мое. Я тогда ничего не спросила. Просто кивнула. Слишком многое изменилось за этот проклятый год. Я устала. И плакать устала. Папа вписал меня в свою поддельную метрику, так как по возрасту паспорт мне еще не полагался. Так мы и прибыли в Каварин. В самую отвратительную его часть — многомиллионные трущобы, которые называли Муравейниками. Много-много Муравейников, составлявших едва ли не целое государство. Эти зловонные улицы становились отныне моим домом. Моим кошмаром.

Все Муравейники — будто мрачное глубокое прошлое. На их улицах часто можно было увидеть допотопные угловатые эркары на бензиновых производных. Переклепанные, как старые залатанные штаны, распространяющие вонь и производящие такой шум, что вибрировали стекла, если проносились мимо окон. Такие машины были под запретом в Большом Каварине, а сирадолитовые движки оказывались не по карману трущобникам. Как и сирадолитовая взвесь, которой требовалось их заправлять. С каждым годом топливо лишь дорожало. Тахил, безусловный монополист по добыче сирадолита, лишь поднимал цены, прогибал Альянс и внедрялся в экономику, как чумная бактерия. Сначала они строили свои заводы, потом захотели доли в предприятиях Альянса. И они их неизменно получали. Без сирадолита жизнь просто остановится. Весь Альянс превратится в огромный Муравейник, коптящий керосинками.

В первый же день в новой школе я подралась. С Даркой. Из-за розовой кофты, которую весь класс дружно назвал поросячьей. Я бесила их. Так отличалась, что взбесила бы сама себя. Худая, высокая. Слишком опрятная, несмотря на то, что косы плела сама. И на год старше. Дарка позволила мне шлепнуть ее по щеке — и на меня посмотрели немножко по-другому. Потом она догнала меня по дороге домой. Не мстить, как я думала, — извиниться. Если бы не она — мне бы после уроков устроили «расписаловку». Так она назвала.

С тех пор мы дружили. Без нее я бы не выжила в Муравейнике. Ее мать была шлюхой и жила на улице Красных фонарей. Так называли. В Муравейниках не было точных адресов. Несколько параллельных улиц и переулков между ними считались одной улицей, застроенной сплошными борделями. Тысячи шлюх всех возрастов и обоих полов. И сотни сутенеров разной паршивости. Я была там много раз, но всегда мы с Даркой пробирались окольными путями, лестницами, переходами. Приходили в их с матерью квартиру и сидели, не высовываясь. Чтобы нас не видели лишние люди. Особенно меня. Мать Дарки, Кармелла, когда в первый раз увидела меня — долго качала головой:

— Ты, милая, хоть мешок на себя надевай — не спрячешься. Помяни мое слово: останешься в Муравейнике — как я кончишь. Не по своей воле — так заставят. И никуда не денешься. С такой красотой одна дорога.

Я испугалась тогда, хоть и не понимала всего. Дарка же ничего не боялась — уже в пятнадцать точно знала, что будет шлюхой, как мать. И будто радовалась. Но сначала хотела, как закончит школу, подать документы в социальный департамент и попасть в Центр. Чтобы выбраться из трущоб. Девственность имела там особое значение. Я не разделяла ее энтузиазма. Стать шлюхой со страховкой и соцпакетом… Конечно, это лучше, чем работать в Муравейнике. Но, шлюха есть шлюха.

Чайник засвистел, выпуская из носика струю пара. Я разбавила кипятком вчерашний чай, порылась в холодильнике. Хлеб и несколько кусков ветчины — все, что у меня осталось. Не потому, что не было денег — на счете, который открыл для меня папа, было не так уж мало. Просто не хотелось. Обычно мы вместе ужинали. Я приходила из школы и успевала состряпать что-то съедобное. Получалось не очень, но он всегда хвалил. Поднимался из своей мастерской, которую снимал на первом этаже, смывал с рук техническое масло, и мы вместе ели. Разговаривали так, будто были где-нибудь в горах Хотца и любовались из панорамного окна столовой розоватыми от заката снежными вершинами.

Я нехотя, давясь, сжевала половину бутерброда. Все же швырнула остатки в контейнер и сунула в холодильник. Подцепила керосинку и пошла в комнату. Рухнула на кровать и смотрела в тусклый подрагивающий круг света на потолке. Наверное, Кармелла была права — в Муравейнике для меня одна дорога.

Я затушила керосинку на полу. Лежала в темноте и в тишине. Ни ругани, ни телевизора у бабки за стеной. Будто я попала в другое место, унеслась прочь из Муравейника. Я боялась даже дышать. Но что-то колкое пробежало по позвоночнику. Заставило прислушаться, напрячься. Я чувствовала чужое присутствие.

До моего слуха донеслось едва уловимое ширканье. Звуки осторожных шагов. Я похолодела, с ужасом понимая, что не одна здесь.

10

Я осторожно скатилась с кровати, проклиная скрипучее железо, пробралась к стене и прижалась, вытянулась, будто хотела с ней слиться. Я слышала осторожные шаги, видела мелькающий синеватый лучик фонаря. Грабители? Воспользовались тем, что вырубили энергию? Что брать в трущобах? Вещи? Почти ни у кого здесь не было путных вещей. Наличных — и подавно. Никто в здравом уме не станет снимать наличные.

Кажется, меня выдавало дыхание. Шумное, сбивчивое. Сейчас, как никогда, я чувствовала себя маленькой и одинокой. Беззащитной. Я положила ледяную ладонь на кулон, чтобы почувствовать поддержку отца, но стало только хуже. Пусто. Одуряюще страшно. Будто меня выбросили в бездонную пропасть.

Как минимум, их было двое — едва слышно переговаривались, но слов не разобрать. Просто пришипетывающий бубнеж. Я вжалась в стену, мучительно соображая, как быстрее и незаметнее скользнуть к входной двери. Коммуникатор со мной, а больше ценностей в доме нет. Но для этого нужно было пересечь коридор.

Когда бабка за стеной врубила телевизор, я вздрогнула так, что ударилась затылком о стену, думала, сердце оборвется. Теперь они не услышат меня. Пожалуй, это был единственный раз, когда я была благодарна этой глухой карге. Но плохо другое – я не смогу услышать их. В уши била трубная музыка заставки идиотского телешоу, стена будто вибрировала в такт. Я подалась вперед, аккуратно выглядывая, старалась заметить тонкие лучи фонарей.

Только сейчас я осознала, что если включился телевизор — значит, дали энергию.

Они были в ярко освещенной кухне — конечно, я забыла повернуть выключатель. Ни о каких блуждающих лампах в трущобах не могло быть и речи. Дверной проем находился как раз напротив, и отбрасывал на пол коридора длинный светлый прямоугольник, врывающийся острым углом прямо в комнату. Проскочить к двери было не так уж сложно, но для этого нужно было выйти на свет. В любом случае, если я сейчас же не выйду — они зайдут сами. И черт знает, что у них на уме.

Я сжала кулаки, несколько раз вздохнула и осторожно выглянула, намереваясь бежать, что есть сил. Один из грабителей стоял прямо в дверном проеме кухни, спиной ко мне, и загораживал свет. Другого шанса не будет.

Я почти не помнила себя. Сорвалась с места и кинулась в коридор, в сторону двери, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Пронеслась мимо света, вывернула за угол, в узкий коридор, ведущий к приоткрытой двери, но тут же запнулась и рухнула плашмя, не успев подставить руки, и прикладываясь виском об пол. В голове отозвался глухой звук удара, короткий, уходящий вглубь черепа. Страшный звук, страшное ощущение, будто раскалывается кость, а содержимое черепной коробки превращается в кашу. Мне казалось, я лежала так целую вечность, вслушиваясь в расходящиеся по телу вибрирующие отголоски удара. Меня мутило. Время растянулось, как мягкая сахарная конфета, будто липло к коже. Когда я нашла в себе силы подняться на руках, почувствовала, что не могу пошевелить правой ногой. Я дернула несколько раз, ощущая упругое сопротивление.

Растяжка. Эти уроды поставили в коридоре растяжку. Ими балуются карманники в переулках Муравейника. Жертва падает навзничь, и пока еще не пришла в себя, ловкие ребята беспрепятственно чистят карманы и даже снимают наручные коммуникаторы. Но чтобы растяжками пользовались домушники — полный бред. Я повернулась и едва не закричала, когда в глаза ударил жалящий синий свет фонаря. Я замерла, глаза слезились. Но это не помешало освободить ногу от эластичной проволоки. Я все еще смотрела на свет, но едва заметно поползла назад.

— Не глупи, девочка.

Из темноты вытянулась затянутая в перчатку рука. Теперь стало еще страшнее.

— Поднимайся. Мы не сделаем ничего плохого, если пойдешь с нами.

Я не собиралась принимать эту руку, ясно понимая, что тогда уже не вырвусь. Верила ли я этим словам — конечно нет. Тот, кто не хочет ничего плохого, не проникает в чужое жилище, как вор. И, конечно, не ставит растяжки. И куда «с ними»? Зачем?

Я облизала пересохшие губы:

— Я сама, ладно? Спасибо.

Я поднялась по стене, все еще ослепленная фонарем. Теперь я не видела вообще ничего, кроме жалящего яркого круга. Ноги тряслись, казалось, что я вот-вот снова рухну на пол. Дверь была за моей спиной. Два, может, три шага. Я лихорадочно восстанавливала в голове картинку, как слепой. Главное знать, где что лежит. Слева – вешалка. Три крючка. На них две куртки, моя и папина, и моя школьная сумка. Рядом с вешалкой — выдвижная решетка, которая перегораживала коридор. Такие были почти во всех квартирах Муравейника, но мы ею не пользовались. И я не помнила, с какой скоростью она выезжает. Диод в кнопке давно перегорел, она не подсвечивалась, но кнопка должна быть рабочей.