Любовница N2358

Аль-Зарах не сводил с меня глаз:

— Мои подарки не могут ставить в неловкое положение. Тем более женщин. И ваше решение ничего не значит. Здесь важно мое решение.

Это переходило всякие границы — он не у себя дома. Да, я должна быть тактичной и дипломатичной, но этот человек не понимал слов, не понимал вежливости.

— Ваше превосходительство, смею напомнить, что я гражданка Альянса, состоящая на государственной службе. У нас иные порядки.

— Ваши порядки — ваш большой недостаток. В такой стране никогда не будет процветания. Женщины не должны иметь столько свобод. Ты всего лишь женщина. Женщина, которую я хочу, — он подался вперед. — Ты должна быть счастлива. Это честь для тебя.

Я просто задохнулась от возмущения. Вытаращила глаза, приоткрыла рот, не зная что сказать. Это было недопустимо, возмутительно. Я должна была немедленно уходить, но не могла подняться, чувствовала, что ноги не удержат. Его слова — закостенелый архаичный бред, но в них было столько силы, столько уверенности. Он будто гипнотизировал меня этим напором. Я будто уменьшалась на глазах, становилась ничтожнее, безвольнее.

Аль-Зарах лишь усмехнулся:

— Видишь, прекрасная Амани, тебе нечего возразить. Значит, я прав. Ты сама понимаешь, что я прав.

Я покачала головой:

— Вы не правы, Аскар-хан. Это возмутительно.

— Я получаю все, что хочу, моя красавица. В своей стране, и в любой другой. Ты мнишь себя свободной, но я покажу тебе, что это не так. Свобода — это условность, которой тебя обманывают, и красивое название. Ваша свобода — миф.

— У вас неверные представления о свободе.

Зарах лишь сверкнул зубами:

— Ты наденешь эти бриллианты. В знак того, что покорилась.

Я твердо покачала головой:

— Это невозможно. Очень надеюсь, что вы меня услышали, господин аль-Зарах.

Я поднялась и, не чувствуя ног, вышла из отеля, каждое мгновение опасаясь, что меня вернут.

19

Не помню, как я вышла на улицу. Помню лишь отчаянный стук сердца и слабость, близкую к обмороку. Я оказалась не готова к такому напору, к такой прямоте. Считать ли слова аль-Зараха угрозой? Я покачала головой: я гражданка Альянса — он бессилен. Пусть возвращается домой и командует своими замотанными женщинами. Наверняка, у него целый гарем. Десятки? Сотни?

Я просто остановилась посреди парка, чтобы подышать. Глубоко, шумно, полной грудью. Сейчас он захотел меня, но завтра забудет, увидев другую красавицу. Возможно, более сговорчивую. Даже если бы аль-Зарах предложил единым махом решить все мои проблемы, оградить от всего — я бы никогда не согласилась. Никогда. Ни за какие обещания и богатства. Нет богатств, способных оправдать такое отношение к женщине. Консервативные мудрецы Тахила и по сей день считают, что у женщин нет души. За столетия мало что изменилось. В цивилизованном обществе подобное невозможно.

Но как он смотрел… Это околдует любую. Эта магия в их горячей крови, в их нагретых солнцем песках. В их жестах, в их словах. Но все обман: красивые обещания скрывали ужасную реальность, в которой женщина была всего лишь вещью. Говорят, в Тахиле все еще процветает работорговля. Негласно. Но людей по-прежнему покупают и продают, как сотни лет назад. Как скот.

Я купила стаканчик мятного лимонада из летучего автомата и выпила залпом, заглатывая крошку колотого льда. Будто нырнула в холодную воду. Так стало лучше. Больше не хочу думать об аль-Зарахе. Пусть катится к черту вместе со своей моралью. Одна проблема решена, но отвратительно было осознавать, что она не единственная. Зарах и его проклятый подарок смешали все мысли, но вопросы оставались. Много неприятных вопросов.

Утром я безоговорочно поверила словам Мартинеса, испытала такое облегчение, что о многом забыла. Но забыть — еще не значит решить. Он утверждал, что грабителей спугнули… Пусть так. Странным казалось другое: у них было время и желание вспороть постель, что само по себе бред, но не хватило мозгов выгрести драгоценности в хлипком незапертом ящичке туалетного столика. На это ушло бы меньше минуты… Драгоценности департамента подлежат описи, и не обнаружилось ни единой пропажи. Мартинес сказал, что ограбили квартиру этажом выше… Что же забрали там, если их не интересовали драгоценности?

Я уже выходила из ограды парка, и дом, в котором находилась служебная квартира, хорошо просматривался через оживленный перекресток. Едва ли предоставится шанс лучше. В квартиру я, конечно, не пойду, она, наверняка, опечатана, а вот глазастая миссис Гросвел… Главное, чтобы она еще не ушла — ее сменщица была вовсе не такой приветливой и разговорчивой. Да и ничего не могла знать.

Решение появилось быстро. Я дошла до ближайшего торгового центра, купила коробку термолистого чая и решительно вошла в подъезд.

— Мисс Абьяри!

Миссис Гросвел «выплыла» из своего аквариума и мелкими шажками засеменила ко мне на толстых устойчивых каблучках. Несмотря на года, она все еще была кокеткой. Радушно улыбалась идеальными искусственными зубами:

— Здравствуйте, милая. Как же мне жаль, что так вышло. Ах, как жаль.

— Добрый день, миссис Гросвел, — я улыбнулась как можно приветливее. — Я была неподалеку и решила зайти поздороваться. Надеюсь, вчерашнее происшествие никак не отразилось на вашем здоровье. Это волновало меня.

Консьержка доверительно тронула мою руку сухими, как пергамент, белыми пальцами с красным маникюром:

— Все в порядке, милая. Всякое бывает. Что такое жизнь без потрясений…

Я достала коробку с чаем, заметив, как жадно миссис Гросвел наблюдала за моими движениями:

— Небольшой презент от меня. Термолистый чай. Очень хорош для лица. Думаю, вы помните, — я вновь многозначительно улыбнулась.

Консьержка вцепилась в коробку:

— Конечно, помню, моя дорогая. Не стоило вам так хлопотать… Как жаль, мне сказали, что вы съезжаете.

— Да, так решили, — я кивнула. — Мне тоже жаль.

— Конечно, конечно. Такая неприятность. Кто бы мог подумать. Я работаю консьержкой без малого тридцать лет. Никогда такого безобразия не было. Никогда. Но, говорят, ничего не украли.

— Этажом выше тоже ничего не украли?

Миссис Гросвел нахмурилась:

— Этажом выше?

Я кивнула:

— Говорят, ограбили квартиру этажом выше.

Консьержка замотала головой:

— Вы что-то путаете, мисс. Этажом выше все в порядке. Безобразие только в вашей. — Она заговорщицки понизила голос и вновь доверительно коснулась моей руки: — Сколько шуму было ночью, я глаз не сомкнула. Два раза показания фиксировали. Даже ваш мистер Фирел приезжал.

Я похолодела:

— Мистер Фирел? Вы уверены?

Миссис Гросвел кивнула:

— Как же вам повезло, моя милая! Мистер Фирел — такой мужчина! Еще лучше, чем по телевизору! Мой мистер Гросвел много-много лет назад был даже чем-то похож на него. Высокий, статный. — Консьержка приосанилась: — Да и я тогда была ничего. Красавица! А уж любил меня… Но и ревновал страшно. Не приведи вам, дорогая моя, такого ревнивца. Это чистый зверь. Себя изводил, меня изводил, потом, как водится, каялся. А я прощала — как не простить?

Я рассеянно кивала, не слушая эту болтовню. Мартинес солгал? Или консьержку просто не ставили в известность? Из-за служебной квартиры, конечно, подняли все службы, и она поняла по-своему… Но что здесь делал Фирел?

— … А вы, дорогая моя, послушайте совет старой женщины. Уж у меня глаз наметан. Какой такт, какая сдержанность. Не упускайте его. Такой мужчина один на миллион. Это все равно, что в лотерею выиграть, милая моя.

Я наспех распрощалась с миссис Гросвел, стараясь поскорее уйти. Не хочу, чтобы меня здесь увидели. Кто-то лгал. Но зачем? Мартинес просто хотел меня успокоить, поэтому сказал про вторую квартиру? Или так приказал Фирел?

Едва успокоившись, я вновь терялась в догадках. Что бы не говорила миссис Гросвел, она права в одном: я должна зацепиться за Фирела. Он — моя защита. Единственная возможная защита. Я не могу больше терять время — я должна соблазнить его.

20

Я вернулась к торговому центру в районе Центрального банка и включила коммуникатор. К счастью, никаких извещений или входящих звонков. Но не думаю, что мое исчезновение осталось незамеченным, если охрана на выходе так расспрашивала о маршруте. Ладно, на все упреки ответ один: не знаю. Я так увлеклась покупками, что не заметила сбой. Дарка любила повторять: «Если тебя поймали за руку, оторви руку и скажи, что не твоя». Раньше мне это казалось несусветной глупостью — теперь я так не думала. Не знаю, не слышала, не видела — самый лучший ответ в сложной ситуации. Он лучше оправданий или неумелого вранья. В конце концов, не станут же меня пытать.

От последних событий голова шла кругом. И только теперь я вспомнила, что кроме кофе и лимонада в моем желудке с самого утра не было ни крошки. Что ж… разгрузочный день — не самая великая из бед. Настоящим кошмаром было то, что я вызвала Фирела на разговор. Поторопилась. Кто же знал… Теперь мне попросту нечего ему сказать, потому что я не намеревалась ни в чем признаваться. Выход один: обставить все так, что я выдумала предлог для того, чтобы остаться с ним наедине. Больше вариантов не было. В другое он попросту не поверит.

Дерзко. Может быть, глупо. Но это лишь моя работа, и что плохого в том, что я хочу выполнить ее хорошо? Он сам выбрал меня — я не вешалась на шею. Сам. Он прекрасно понимал, что я должна делать, и в какой роли выступать. И я прекрасно понимала. Так чего он хочет? Зачем осложнять? Хочет, чтобы я предлагала себя, как дешевая шлюха? Это его заводит? Если это его предпочтения — я сделаю все, плевать. Но как тогда понимать произошедшее в ресторане? Я была недостаточно настойчивой? Недостаточно развязной? Или он просто издевался, и это доставляло удовольствие?

В этом все дело — мы ничего не обсуждали. Но должны были обсуждать. При самой первой встрече. Обсуждать — это нормально, тем более, если это касается моих обязанностей. Это исключит конфликты, избавит от неловкости. Как постоянно твердила миссис Клаверти: «Диалог — ключ от мира». Это необходимо нам обоим. Я должна была заподозрить неладное, едва ознакомилась с его досье. В графе «Предпочтения» было лишь единственное слово — стандартные. Теперь же чем больше я об этом думала, тем отчетливее представлялось, что все совсем не так. Фирел — слишком значимая фигура, чтобы трясти перед социальным департаментом своим нижним бельем. Тем более, если имеются занимательные подробности.

Я усмехнулась и снова вспомнила Дарку. Она говорила, что чем сдержаннее человек снаружи — тем безумнее он внутри. Кажется, она снова была права. Муравейник, а тем более улица Красных фонарей, учат быстро постигать философию жизни, видеть самую суть. И Дарке есть, у кого учиться. Кармелла — удивительная женщина, несмотря на свое занятие. А Фирел сдержан и холоден настолько, что, согласно этой теории, меня могут ожидать не слишком приятные сюрпризы. За закрытыми дверями могут проявиться все задавленные порывы. Им всегда нужен выход.

Я сглотнула пересохшим горлом, понимая, что есть все основания для подобных догадок. Пусть так — это просто данность. И это моя работа. Нас готовили и к этому, поясняя, что «стандартное» — не единственная допустимая модель. Побои и прочие «прелести», конечно, должны прописываться отдельным пунктом, но очень удивлюсь, если в действительности их когда-либо прописывали. Лицемерие департамента. Мы работаем со слишком высокопоставленными людьми. Мы — лишь средство. И гораздо проще свести синяки и заплатить лишнего — за хлопоты — чем тревожить уважаемого человека.

Я запретила себе думать об этом. Стану думать, если появятся причины. Даже тряхнула головой, стараясь отогнать навязчивые мысли. Я полистала навигатор, отыскивая нужный магазин белья — четвертый этаж. Нарочно пошла пешком,чтобы себя хоть чем-то занять. Наконец, вошла в секцию, и ко мне тут же поспешила приветливая девушка-продавец в розовой, как крем, блузе. Улыбалась, будто была несказанно рада. Конечно, рада. Они нас вычисляют каким-то особым чутьем. Клянусь, едва я шагнула в магазин, она уже знала, кто я. И им прекрасно известно, что мы оставляем очень много денег. Мы — их лучшие покупатели.

— Добрый день, мисс. Что желаете? Буквально вчера пришла новая коллекция…

Я ее не слушала, лишь любезно кивала в ответ. Почти наизусть знала все, что она может сказать. Их речи шаблонны, просчитаны. Серена! Они настоящие сирены из старых мифов — завлекают пением и вытрясают деньги, слушая писк коммуникаторов. Девушка изо всех сил нахваливала модные новинки, провожая меня вдоль редко размещенных стоек. Здесь как в ресторане: чем реже — тем дороже. И легкая фоновая музыка.

Я медленно шла вдоль вереницы кружева, перьев, страз, атласных шнуровок, невесомого газа, касаясь кончиками пальцев нежнейших тканей. Что ему нравится? Какие цвета? Какие фактуры? Кружево, хлопок, шелк? А может он вовсе не желает видеть белья? Или напротив — тайна с головы до ног, чтобы было приятнее «распаковывать подарок»? Я не знала ничего. Остановилась возле красного кружева. Если придерживаться теории Дарки, под невозмутимой личиной скрывался вулкан. Что может быть провокационнее красного… Я задумчиво вертела в руках легкий вышитый корсет, кокетливо украшенный рюшами. В чем-то старомодный, архаичный, но в то же время дерзкий и пикантный.

Девушка расплылась в блаженной улыбке:

— Безупречный вкус, мисс. Есть полный комплект: трусики, пояс, чулки… и халатик, — при слове «халатик» ее окончательно разморило. От зависти.

Я вновь взглянула на корсет:

— Вам нравиться?

— Я бы сама такой купила, мисс, но…

Она не договорила. И без того понятно — для нее это слишком дорого. Одни трусы стоят больше, чем ее месячное жалование.

— Несите все.

Я не хотела рассматривать, придираться. Вещи отменные — лучше просто некуда. Продавщица направила на меня примерочный сканер и ушла выбирать нужные размеры. Вскоре выложила на столике все, что полагалось, включая дивный короткий халатик из натурального шелка.

Коммуникатор неожиданно завибрировал, отдавая в руку. Я вздрогнула, приняла входящий вызов. Мартинес…

— Мисс Абьяри, почему вы исчезли из зоны покрытия?

— Что? — я усиленно делала вид, будто не понимала ни слова.

Мартинес не стал играть в эту игру:

— Мисс Абьяри, я жду вас на парковке торговых галерей. Поторопитесь с покупками и спускайтесь.

Я сглотнула и едва шевелила губами, чувствуя, что внутри все оборвалось, задрожало:

— Я уже спускаюсь, агент.

Кажется, меня ждет мало приятного.

21

Мартинес встретил меня хмурым лицом, если про его лицо вообще так можно сказать. Оно не отличалось от того, что я видела вчера или сегодня утром, как не отличается застывшая маска. Я просто почему-то знала, что сейчас оно хмурое. И понимала, что он едва сдерживается.

Я передала ему пакеты:

— Что случилось, Мартинес?

— Где вы были, мисс? — он открыл дверцу служебного эркара и буквально затолкал меня внутрь. Опустился рядом.

Я поджала губы, решая стоять до последнего:

— В галереях, как видите.

— Вы лжете, мисс. Час назад вас не было в галереях.

Я молчала. Не хватало еще, чтобы они обшаривали торговый центр. Если на то пошло, я все же вольна в передвижениях.

— Значит, я гуляла по улице, Мартинес. Я же не цепная собака.

— Вы отключили коммуникатор, мисс.

Я подняла брови:

— Какая глупость.

— Вы отключили коммуникатор, мисс.

Я повернулась и открыто посмотрела в его застывшее лицо:

— Я ничего не отключала. Сбой сети, перебои питания. Да что угодно! Есть другие причины, агент.

— Вам придется рассказывать это советнику Фирелу, мисс.

— Прекрасно! — я скрестила руки на груди и отвернулась к окну. — Значит, расскажу.

На самом деле, у меня дрожали губы. Я едва не рыдала. Да я чуть не упала без чувств, при одной только мысли, что Фирел начнет разматывать этот чертов клубок. Он должен мне поверить. Он должен забыть. Он должен думать о чем-то другом. Более приятном. Коммуникатор… в сущности, мелочь. Дети часто отключают коммуникаторы, чтобы их невозможно было найти. Это не преступление — это гражданское право. Или Фирел намерен лишить меня гражданских прав?

Я забрала пакеты с бельем и демонстративно прижала к себе. Ухватилась, как за спасительный буек. Всю дорогу до дома Мартинес не проронил ни слова. Лишь помог мне выйти из эркара и маячил чуть позади, как настоящий конвоир. Я задрала подбородок, прошла мимо «аквариума». Наконец, Мартинес жестом пригласил меня в квартиру:

— Отныне вам запрещается выходить, мисс. До особых распоряжений советника Фирела. Охрана уже предупреждена.

— Прекрасно!

Я услышала писк закрывшейся двери и от досады топнула ногой. Я будто попала в водоворот, и меня бесконечно крутило без возможности как следует вдохнуть. Дрянь за дрянью. Хотелось открыть дверь, наговорить в спину Мартинесу разной обидной ерунды, но я отчаянно понимала, что он не виноват — это его работа. Я виновата сама. Точнее, обстоятельства. Я будто барахталась в паутине, и с каждым рывком запутывалась все сильнее. Липла, вязла. Сейчас снова съедали сомнения.

В последние несколько дней я делала ошибку за ошибкой. Все не так. Если бы я не пошла с Кейт в отель «Факхир»… не было бы проклятой встречи с аль-Зарахом. Все было бы значительно проще. Аскар-хан развращен своим богатством и положением, но может ли он что-то в действительности, как угрожал? Госслужба гарантирует мне определенную неприкосновенность. И самое главное — Фирел. Моя лучшая защита. Он должен нуждаться во мне.

Я решительно пошла к лестнице, яростно зажимая ледяными пальцами ручки пакетов. Процокала по стеклянным ступеням, вошла в «свою» спальню и швырнула покупки на кровать. Сама рухнула следом, не снимая меховую курточку, и просто смотрела в высокий потолок. Только сейчас я вдруг подумала, что это последний шанс. Единственный, как выстрел снайпера. И если промах — все полетит к чертям. Что тогда со мной будет? Вчера — матрас, а завтра это буду я.

Сейчас я жалела, что пошла к консьержке. Трусливо, да. Но в этом случае я бы считала аль-Зараха своей единственной проблемой… Зачем Мартинес солгал? Что можно было искать в моей квартире, если ценности остались нетронутыми? А если все же случайность? Простое хулиганство? Бывают ли такие глупые случайности? Но ведь я не знала наверняка, стоит ли мне еще чего-то опасаться. Прошло шесть лет. Кому нужна глупая перепуганная девчонка? Главное, зачем?

Я посмотрела на часы: 16:25. Даже не заметила, что прошло столько времени. Неудивительно, что меня пытались найти. Я заставила себя подняться, наконец, сняла мех. Главное понять, что значит для Фирела понятие «поздно вечером». Наверняка, не раньше одиннадцати, но готовой нужно быть раньше. На всякий случай.

Я наспех перекусила, заказав, наконец, в ресторане пасту с креветками, и забралась в теплую ванну, поставив на бортик стакан виноградного сока. Я всегда любила сидеть в ванной — в ванной мечтается. Но сейчас было не так. Я просто смотрела в огромное окно и старалась ни о чем не думать. Иначе сойду с ума. Чувствовала себя ящерицей на холодном камне, впадающей в анабиоз: все замедляется, глохнет, перестает иметь значение.

В девять я уже была готова. Крутилась в ванной перед огромным зеркалом, придирчиво разглядывая себя. Не страдая от ложной скромности можно сказать, что я была идеальна. Корсет сидел, как надо, выгодно подчеркивая высокую грудь. Воздушные оборки придавали кокетства. Я была похожа на одну из красавиц далеких веков, когда женщины носили лишь долгополые платья. Хотя… я усмехнулась. Вероятнее всего я походила на шлюху из очень дорогого старинного борделя. В сущности, так и было. Я горела пожаром, порочно-красным. Волосы блестящими платиновыми волнами струились по плечам. Стойкая алая помада идеально довершала образ, аппетитно поблескивая влажным глянцем. Если Фирел останется равнодушным… Эта мысль привела в полнейшую растерянность. Тогда у него в груди нет даже камня. Я раздраженно поджала губы: плевать на сердце — тогда и в штанах ничего нет.

Он не заставил себя ждать. Я услышала писк оставленного на прикроватной полке коммуникатора.

— Мелисса, вы хотели говорить со мной. Я жду вас в кабинете.

Я несколько раз глубоко вдохнула, взяла из органайзера таблетку медила и спрятала за корсажем. На всякий случай. Запахнула короткий шелковый халатик, из-под которого соблазнительно выглядывали подвязки чулок, и решительно вышла из спальной, цокая каблуками.

22

Я остановилась перед дверью, слушая, как отчаянно колотится сердце. Больше не хочу раздумий. Сразу решительно дернула за ручку и вошла.

Фирел сидел за столом с неизменным бокалом виски. В неизменной серой рубашке. Пиджак знакомо валялся в кресле — видимо, это привычка, тоже неизменная. Странная привычка, идущая вразрез с образом консервативного педанта. Впрочем, как и весь его кабинет. Если бы не знала — ни за что бы не поверила, что этот бардак принадлежит Фирелу. Едва я вошла, он бросил ничего не значащий взгляд, и тут же принялся листать какие-то бумаги на столе, подчеркивая пренебрежение. На переносице залегла жесткая складка.

— Добрый вечер, Мелисса, — он не оторвался от листов. — Вы хотели говорить со мной. Я вас слушаю.

Будто ничего не случилось, будто я не стояла перед ним полуголая. Я жадно вглядывалась в его лицо, надеясь уловить хоть что-то, малейшую перемену. Но поиски были тщетны. И я просто молчала, не понимая, что ему сказать. Я впрямь надеялась, что говорить не придется. Мой вид довольно красноречиво и неприкрыто вопил о том, зачем я здесь, но, видимо, кому угодно, только не Фирелу.

Он поднял голову:

— Если вам нечего мне сказать — скажу я. Мне доложили, что вы сегодня отключали коммуникатор. Это правда?

Конечно, коммуникатор! Что же еще может интересовать его в данную минуту. Внутри закипало возмущение. Я мучительно хотела, чтобы он хоть как-то отреагировал. Что уж там, я хотела, чтобы он смотрел на меня так, как аль-Зарах. Чтобы говорил как аль-Зарах. Правда хотела, каким-то порочным женским естеством. Не потому что это моя работа, а потому что это мое желание. Он нравился мне с тех пор, как я увидела его досье. Но только сейчас поняла, насколько. Не могла обозначить, чем именно, у меня не было опыта, лишь гребаная теория, но его холодность причиняла почти физическую боль. Как невыносимая сладкая мука, потому что его присутствие разгоняло кровь. Я вспоминала его поцелуи, его руки и поймала себя на том, что шумно и сбивчиво дышу сквозь приоткрытые губы. Неужели его это не трогает?

— Нет, — я будто ответила сама себе. Сглотнула и покачала головой.

— Это ложь.

Я опустила глаза. Просто молчала, чувствуя себя школьницей, которую отчитывают за курение в туалете. Или за слишком короткую юбку.

Фирел оторвался от бумаг и пристально смотрел на меня:

— Зачем вы это сделали? Не отрицайте, вы это сделали.

Метод Дарки совсем не работал. Я «оторвала руку», но никто не поверил что она не моя. Отпираться было бессмысленно — Фирел не тот человек, которого можно водить за нос. Но я не знала, что соврать.

Я с вызовом посмотрела ему в глаза:

— Хотела почувствовать себя в одиночестве.

Это было правдоподобно. В определенном смысле. Порой я отключала коммуникатор, чтобы «спрятаться». Еще тогда, до Центра. Отец несколько раз искал меня, потом ругал. Говорил, что едва не поднял полицию. А я просто бесцельно слонялась по улицам или сидела у Дарки. Странное ощущение. Когда отключаешься от инфосети, возникает чувство отрезанности от мира, даже если вокруг многолюдно. Будто тебя запирают в стеклянном шаре, в который не проникают звуки. Кажется, даже воздух туда не проникает. Ты будто задыхаешься и ловишь себя на мысли, что мечтаешь только о том, чтобы вновь влиться в информационный поток. И, возвращаясь, испытываешь настоящее облегчение. Даже если весь день коммуникатор выполняет лишь функцию часов и не принимает ни одного оповещения. Но сегодня я ничего этого не ощутила. Я об этом попросту забыла. Некогда было слушать свое одиночество.

— Вы должны бросить старые привычки, — Фирел смотрел так, будто знал, о чем я думала. Смотрел сквозь призывную яркую оболочку и видел нутро. Будто знал мои повадки. — Отключать коммуникатор недопустимо. Вы слышите меня? Недопустимо.

Мне показалось, или он повысил голос? Неужели хоть что-то его все же пробило?

— Я вам запрещаю, — прозвучало холодно и бесстрастно, будто провели по коже куском льда. Показалось…

Я невольно вскинула голову. Запрещает… О да, по договору имеет полное право, но внутри все заершилось. Даже отец не позволял себе такую категоричность. Я сто раз твердила про себя инструкции, я знала их наизусть, но там слово «запрет» оставалось всего лишь словом. Совсем иначе звучало сейчас.

Он запрещает.

Кажется, я все же не была к этому готова. И в Центре это допускали, но позволили занять должность. Небывалое снисхождение. В голове всплыли вчерашние слова Кейт, но теперь все это казалось заблуждением. Кейт ошиблась. Если бы Фирел захотел меня еще пять лет назад — он бы не вел себя так. Ему на меня плевать, вывернись я хоть наизнанку.