Небо упало на город

О таком празднике Каф не слышал, но оно и не удивительно: столько поводов, в каждом городе могли придумывать что-то свое! Забеспокоился он о другом. На Люменоре каждый день был праздником, но никто к ним не готовился: Каф нахмурился, обдумывая услышанное и представляя сверкающие радужные улицы люменорцев в процессе подобной суеты.

Они успели пройти несколько комнат, где люди – с такой же блеклой кожей, как профессор и те двое – готовили что-то масштабное и разноцветное («Наверное забавы для детей», – догадался Каф), расставляли стулья, закрепляли большую картину с надписями на непонятном Кафу языке. Означало ли это, что он попал в место, где праздник – это не образ жизни, а нечто редкое и особенное? Эта мысль не понравилась магу.

Праздники Каф любил больше всего. Даже больше путешествий. «Нет, – поправил он себя, спохватившись, – больше всего я любил жену и наших дочерей, а все остальное лишь делало жизнь прекрасной». Его кварц остановился уже в тысячный раз при воспоминании о семье, которую он потерял.

<

– Папочка вернулся! – ко мне на встречу бежали трое, но я утонул в ее глазах. За спинами детей, пока они не замечали, она могла показать то, что на самом деле чувствовала. И мне не понравилось увиденное.

Вокруг, как всегда, был праздник, девушки порхали в легких сияющих нарядах – газовых платьях таких цветов, что радуге и не снилось, а наряд Мирах не сиял. Она будто потускнела на фоне чужого счастья, и я не заметил, когда это произошло.

Я распахнул объятия, укрыл в них девочек. Мирах так и стояла в дверях нашего дома и смотрела долгим тяжелым взглядом на меня.

>

– Бертель! Наконец-то, я вас нашел! Зовите Пита и Корнелиса! И срочно в вашу лабораторию! Жду всех там.

Ошарашенный, доктор Бертель оглядел Кафа с ног до головы: перламутровая кожа, глаза без зрачков, волосы словно ожившая радуга – задержался на татуировках незнакомца и еще шире выпучил глаза.

– Вопросы позже, Бертель, поторопитесь же! – профессор наступил на ногу замершему от шока коллеге и потянул Кафа дальше. – Не ожидали мы такого гостя прямо здесь, не ожидали, – сказал он уже тише, себе под нос.

Польщенный, Каф улыбнулся. Неужели о его приключениях слышали даже в этих грубых и блеклых краях? А если так, то что именно они знают? Его с Ригелем фокусы? То, как каждый праздник с их участием становился легендой? Или о его решении стать магом? Каф мельком глянул на татуировки, растянувшиеся по всему телу, и поморщился. Он все еще считал, что заплатил слишком высокую цену за... За что? За то, на что никто прежде не решался? За обретение надежды? Он сглотнул. Была ли разумной эта цена за невозможное, он не знал, и его жертва – изуродованная внешность – вдруг перестала быть такой уж важной. Главным было то, что звезда – душа его любимой Мирах – была рядом с ним, и теперь в его силах было сотворить для нее новое тело и вернуть ей жизнь.

По переходам и коридорам они добрались до лаборатории. Каф оглядывался по сторонам, замечая неизвестные ему устройства. Помимо компьютеров, просторное помещение наполняли всевозможные шкафы, столы с колбочками и устройствами от металлической центрифуги со стеклянным окошком до инкубаторов с неизвестными магу формами жизни. Каф замер напротив одного из них, пытаясь угадать, что там происходит и кто живет в таком странном маленьком домике.

Профессор Ван Аггелен поспешно нацепил белый халат. Через минуту Бертель ворвался в лабораторию с взлохмаченным Питом и побледневшим Корнелисом.

– Радбуд! Это шутка?

– Мы сейчас проверим, – блеснул глазами профессор Ван Аггелен. Каф рассматривал их с любопытством, не до конца улавливая смысл диалога.

Дрожащими руками доктор Бертель Аарле, не переставая бросать на коллегу подозрительные взгляды, надел маску, халат и перчатки. Профессор Ван Аггелен лишь посмеивался. Пит и Корнелис – ассистенты доктора Аарле – устроились в стороне, у одного из компьютеров, готовые помочь с расчетами.

Бертель замер возле Кафа:

– Э... Разрешите, – аккуратно взял Кафа за плечи и повел в сторону платформы с датчиками. Каф было дернулся, но увидел, что его ведут на возвышение, и подумал, что сейчас эти странные люменорцы провозгласят его главным украшением праздника и позволят надеть самые лучшие украшения. А потому он широко улыбался до тех пор, пока Бертель не приготовил электроды. «Какие создания, такие и украшения, – вздохнул раздосадованный Каф, но позволил Бертелю закрепить липкие диски с проводами на руках и ногах, – никакого блеска, никакой красоты».

– Готово? – уточнил Пит, почесывая шею от нетерпения.

– Пускай.

Каф хотел было сказать, что он всегда готов к веселью, но его тело вдруг прошиб острый, жгучий разряд такой силы, что он вспомнил, как недавно был в эпицентре тучи, спасаясь и от молний, и от пиратов. И это награда за его подвиги?

– Святые звезды! – взвыл маг и соскочил с платформы, в полете срывая с себя провода. – Что за магия тут у вас?

Он подбежал к Питу и Корнелису, уставился в монитор и замер. Пит и Корнелис, инстинктивно отшатнувшиеся от разъяренного пришельца, замерли вместе с ним: наблюдали реакцию. Каф пробегался глазами по столбцам и строчкам на сияющем экране, не понимая, что за магия творится в неведомом ему устройстве.

– Что там? – прошептал доктор.

Заглядывая через плечо Кафа в экран, Пит поправил очки и начал:

– Масса тела семьдесят два, вода в организме... простите... э... пятнадцать. Но как это возможно?! Минералы... – Пит на секунду остановился, сглотнул, – доктор, можно вы сами посмотрите? Я не хочу лишиться премии за то, что мне приходится озву...

Доктор Бертель Аарле без промедления рванул к экрану и уставился вместе с Кафом в расчеты. Каф хмурился. Бертель тоже. Каф не понимал заковыристых символов, но находил в них повторявшиеся элементы и пытался решить, магия какого цвета поможет ему в этом разобраться. Бертель не понимал, как при таких показателях незнакомец вообще может жить на Земле. Озадаченные, они посмотрели друг на друга. Бертель содрогнулся от пронзительного инопланетного взгляда. Каф содрогнулся от бездонных черных зрачков.

– Доктор? – подал голос Корнелис.

– Нам нужна ДНК, – оживился Бертель и кинулся за пробиркой. С нею в руках он вернулся к Кафу и приказал, – плюньте сюда.

Маг уставился на человека, как на таракана. «Дикари!» – промелькнуло у него в голове. Каждый люменорец знал, что его наполняют воды великого океана: священной жидкости, а потому плеваться для люменорца было унижением еще большим, чем порча кожи. Он скривился и отвернулся.

– Пожалуйста, прошу, – снизошел до просьб Бертель, видя, что от него ускользает такой ценный шанс получить инородный материал. Более того, от него буквально ускользал шанс на долгожданную Нобелевскую премию! Не единственный, но, все же, не лишний.

Профессор Ван Аггелен ухмыльнулся. Он бережно записал это воспоминание в мысленный блокнот, чтобы однажды напомнить доктору, когда тот зазнается в следующий раз.

– Вы ведь понимаете, что воды океана священны, – наконец, произнес Каф.

– Э... да, конечно, – растерялся Бертель. Его глаза беспокойно забегали. – Поделитесь ими с нами, сделайте столь ценный подарок.

Брови Кафа поползли наверх. О таком его еще никто не просил. Означало ли это, что они признали его лучшим на празднике? Каф решил, что существа, жившие вдали от великого океана, догадывались о своем уродстве, а потому оставить им на память немного капель казалось благодатью в таком свете. Прикинув за и против, Каф все же кивнул, взял из рук доктора пробирку и подарил – какая честь им оказана! – немного слюны собравшимся.

– Прошу, – он вернул доктору. Завороженный, тот понес ее к своему столу. Все молча наблюдали за манипуляциями с реагентами и совершенно замерли, когда Бертель перенес образец в центрифугу. Спустя несколько минут, которые показались ученым вечностью, Бертель вытер капли пота со лба. ДНК Кафа отличалась от всего, что он видел прежде. Едва справляясь с волнением, доктор запустил полногеномное секвенирование, чтобы увидеть всю картину, и откинулся в кресле:

– Радбуд... Как? Где?

Профессор Ван Аггелен блеснул глазами, но промолчал, что удача буквально сама пришла к ним в обсерваторию, а профессор оказался первым, открывшим ей дверь. Он победно расплылся в улыбке:

– Дорогой Каф, расскажите, как вы здесь появились?

– Каф? – встрепенулся Корнелис, осознавая, что имя пришельца повторяло название субгиганта в созвездии Кассиопея. Перед ним уже высветились на экране результаты выделения ДНК, которые им еще предстояло расшифровать, и вместе с Питом они боялись даже предположить, что за существо сидело перед ними. Пит на всякий случай нацепил маску и перчатки по примеру шефа.

Каф же окончательно уверился, что его слава дошла и до этих темных мест, и потому светился от счастья, пересказывая историю побега от пиратов и чудесного спасения звезды. О своих магических ошибках он, конечно же, умолчал.

– Погодите, так звезды – это души людей? – встрепенулся профессор. Он едва не подпрыгивал от очередной порции рассказов гостя, проводя сравнение корабля пиратов с чудовищной гравитацией внутри с аналогом черной дыры, а чудесное перемещение Кафа в пространстве ничем иным, как созданием кротовой норы. Множество вопросов мучили Ван Аггелена, но утверждение про души затмило их все: профессор вдруг вспомнил, ради чего он когда-то пошел в астрофизики – найти то самое место, где рождаются души. Так неужели все это время души были у него перед глазами?

Он в очередной раз пожалел об отсутствии доктора Ван дер Хейде, от которой с самого утра не было новостей. «Уж Элòрианн смогла бы очаровать этого чудака и задержать его подольше в лаборатории!» – покачал головой седовласый профессор.

– Это всем известно на Люменоре! – воскликнул Каф.

Ученые переглянулись, а Пит быстро написал название планеты в блокнот.

– И вы смогли достать... эту звезду? – уточнил профессор Ван Аггелен.

– Смог, – вздернул подбородок довольный Каф.

– Она... у вас с собой? – продолжил аккуратные расспросы профессор.

Каф потянулся к сумке. В бездонных недрах пространства он нашел ту, ради которой так рисковал, и явил ее на свет. Но вместо того, чтобы ахнуть от красоты, трое ученых лишь вздернули брови, при этом доктор Аарле едва подавил смешок. Звезды в их представлении были в разы больше планеты, на которой им повезло родиться.

Один лишь профессор Ван Аггелен молчал и хмурился. То, что показывал им Каф, не пробудило в остальных любопытства исследователей. Звезда не сияла, как прежде на корабле, и выглядела стеклянной игрушкой, пусть и весьма искусной работы. Каф забеспокоился и покрутил ее.

– Что-то не так? – наблюдая за реакциями пришельца, все же спросил профессор.

– Она не сияет. Я не понимаю. Она же сияла на корабле.

Легкая паника. Для Кафа время словно повернулось вспять.

<

Я держал ее в объятиях всю ночь – первую после возвращения из странствий – и гадал, что могло случиться в мое отсутствие. Это была самая долгая ночь в моей жизни: пропитанная отчаянием и неизвестностью. Я боялся спросить ее, почему она перестала сиять.

>

– Разрешите взглянуть? – профессор Ван Аггелен все же достал из кармана очки. С минуту он держал в руках горячий предмет с множеством острых граней. Ладони профессора вспотели от беспокойства.

– Разрешите провести спектральный анализ? – поинтересовался профессор, сделав вид, что поверил в наличие души в обычном предмете. Каф неуверенно кивнул и проследил, как профессор поместил звезду в компактный спектрометр.

Профессор вгляделся в монитор, где отобразились данные, и сглотнул, осознав, что предмет не излучает и не отражает свет, а поглощает его. «Что за шутка? – заволновался профессор, – неизвестный нам космический объект? Черная дыра в миниатюре? Аномалия?». Вслух же он постарался не выдать своего волнения и спросил невзначай:

– И вы не помните, как оказались на Земле?

– Где? – воздух в лаборатории будто потяжелел. Каф замер на мгновение, прежде чем осознать: он действительно что-то напутал с волнами пространства...

-4-

– Галактика Млечный путь, Солнечная система, планета Земля, координаты тоже могу перечислить...

Каф качнул головой. Даже зная о каких-то координатах, он все равно не смог бы ими воспользоваться. Первым желанием мага было броситься из лаборатории, вон из здания и бежать, лететь к звездам, чтобы докричаться до Фомальгаута. Или хотя бы до Альдерамина: он уже овладел магией пространства и смог бы вернуть их обоих на Люменору.

Но Каф сидел неподвижно, вспоминая, сколько оборотов сделал руками. По всему выходило, что со страха он перекрутил на добрых три, а то и четыре паса.

<

– Я разузнал кое-что у Кауса Бореалиса, – Альдерамин проводил ревизию своей бездонной сумки перед путешествием к родителям.

– У этого зазнавшегося ворчуна? – я выглянул в окно и отщипнул уву прямо с ветки: спелые, иссиня черные, его лозы вились по стенам домов и сияли магией в мягком свете звезд. Все сады друзей были пропитаны магией зеленого цвета, помогающей растениям, и я порой мечтал воссоздать тот самый сад, что был у нас с Мирах. Я поежился. Позже. Когда ее верну.

Альдерамин проигнорировал мои язвительные речи и продолжил:

– Он не был на пиратском корабле и никому не советует туда соваться, – это предостережение я уже слышал много раз, потому закатил глаза. Друг вздохнул и покачал головой, – но он предположил, что достаточно будет восьми оборотов обеими руками.

– Восьми? – подпрыгнул я. – Он что, собирается отправить меня в небытие?

– Наоборот. Из небытия тебе как раз предстоит выбираться.

Я скептически нахмурился.

– Многовато будет?

– Чтоб наверняка, – помрачнел Альдерамин.

>

Но даже если он накрутил ровно восемь, то его собственная нестабильная магия – чтоб ее! – могла запутаться в пространстве и выбросить Кафа где угодно, что и произошло.

Профессор Ван Аггелен вернул Кафу звезду.

– А где находится ваша Лю... Люменора? – ученые будто успокоились, получив образец его ДНК. Корнелис проверил, ведется ли видеонаблюдение в лаборатории – все работало – и вернулся на место. Можно сказать, они были в шаге от мирового открытия, от сенсации, от... Об остальном ему было даже страшно думать.

Каф поморщился. Где находится Люменора? Если б он знал! Для Кафа, да и для остальных люменорцев, не существовало ничего кроме их планеты. Это было началом. Это было всем: колыбелью, праздником, радостью, познанием. Маг оглядел ученых, которые отнюдь не выглядели счастливыми и беззаботными, и только сейчас заметил отпечаток усталости на их лицах – морщины. Раньше он видел морщины лишь у тех, кто собирался отправиться к камням, и принимал наличие морщин за мудрость. У этих же людей усталость впиталась в душу. «Они слишком усложнили жизнь», – вздохнул Каф.

– У нас нет всего этого, – маг махнул на компьютеры и поежился. – Мы любим смотреть на звезды, и это единственное, в чем мы действительно разбираемся.

– Мы тоже любим смотреть на звезды, – улыбнулся профессор Ван Аггелен.

– Правда? – удивился Каф. – Но там же смотреть не на что, на вашем небе.

Ученые рассмеялись.

– Это потому, что мы находимся в городе, – утирая слезы, ответил Бертель. – Но поверьте, наша обсерватория – самая старая действующая обсерватория в мире.

– В мире? – произнес Каф слишком короткое для своего значения слово. – Ваш мир такой же большой, как Люменора, и вы тоже любите смотреть на звезды?

Каф решил, что все существа во всех мирах любят наблюдать за звездами. Это казалось таким естественным и правильным, ведь красивее звезд ничего не существовало. Ну разве что Мирах, когда она подставляла лицо сияющей пыли, но сейчас она тоже была звездой. «Любимая, еще немного, и мы снова будем вместе», – пообещал он ей.

– Звезды – это наша профессия, – поправил его профессор Ван Аггелен, – я астрофизик, а доктор Бертель Аарле – астробиолог.

Каф переводил взгляд с одного мужчины на другого, слабо улавливая суть того, чем они занимались.

– В вашем мире все любят смотреть на звезды? – на всякий случай решил переспросить он.

– Ну, большинство людей чаще смотрят себе под ноги, чем на небо, – покачал головой профессор, – а изучение звезд – это скорее по зову сердца. Пойдемте, Каф. Увидите наше главное сокровище.

«Сердце? Так они здесь называют кварц?» – догадался маг.

Они поднялись в главную смотровую обсерватории с крышей-куполом. Профессор Ван Аггелен втайне надеялся, что Каф опознает звезды, которые светят на его Люменоре, что, конечно же, казалось невозможным. Но он лелеял эти юношеские мечты на протяжении всего пути и до той минуты, пока не раздвинул купол, и тогда ночное небо предстало перед ними.

– А это наш телескоп! – с гордостью продемонстрировал Бертель вытянутое конусообразное изобретение.

«Телескоп», – повторил про себя Каф.

– Так мы наблюдаем за звездами, с помощью данного устройства, – объяснил профессор, видя, что Каф не спешит заглядывать.

– Разве вы не видите звезды сами? – удивился маг.

– Некоторые мы видим, но остальные находятся очень далеко от нас, – вздохнул профессор.

– Но ведь до них можно долететь, – упорствовал Каф.

– Это займет много-много лет.

– Лет? – Каф решил, что люди просто не умеют быстро летать, – я за одну ночь могу долететь до сотни звезд. Но на небе они слишком горячие, и мы их не срываем.

Ученые замерли. Надежда, еще тлевшая в груди профессора, постепенно начала угасать. Он не мог представить себе мир с крохотными звездами, до которых можно было дотянуться рукой. И все же... Перед ним стояло существо из того мира. Профессор вздохнул:

– Наши звезды тоже очень горячие, но долететь за одну ночь до них невозможно. Понадобится сотня ночей, чтобы добраться до ближайшей к нам звезды – Солнцу. Но мы его не сможем сорвать с неба, потому что вблизи оно окажется просто гигантским.

Гигантскими Каф никак не мог представить звезды. Они бы, в таком случае, не смогли удержаться на небосводе и разорвали бы его своей тяжестью. У Кафа мурашки побежали по спине, и он постарался не думать о гигантских звездах.

– Смотреть нужно сюда, – показал профессор Ван Аггелен. – Кто знает, возможно, какие-то звезды покажутся вам знакомыми.

Ему нестерпимо захотелось помолиться, чего он не делал уже очень и очень давно.

Каф послушно пристроился к телескопу. В ограниченном секторе небо было не так усыпано звездами, как в его мире, и все же что-то бесконечно любимое и знакомое овладело им. Были ли это те самые звезды, на которые они с Мирах смотрели долгими ночами, или это сияли другие звезды – ему было все равно. Если звезды светят на небе, значит спокойно спят города. Он сглотнул.

– На город, где жила моя семья, обрушилось небо. Из-за пиратов, которые сорвали звезды с полотна.

Бертель и профессор переглянулись за спиной Кафа, который почти что растворился в звездах.

– Нам ничего не известно о таком явлении, – с сожалением заметил профессор. – Мы не так давно пришли к выводу, что Вселенная бесконечно расширяется, а термоядерные реакции внутри звезд однажды приводят их к смерти.

– Смерти звезд? – встрепенулся Каф и оторвался от телескопа. – Смерти звезд? Нет, нет. Звезды не умирают. Они продолжают сиять.

Профессор горько улыбнулся:

– Друг мой, к сожалению, мы изучили сотни и тысячи звезд, чтобы предсказать их жизнь.

– Предсказать?

Каф недоуменно вертел головой. Эти люди явно пользовались магией другого порядка. Но как ни старался Каф, он не смог разглядеть их татуировки, а потому спросил:

– И как же вы предсказываете, когда они умрут?

– Рассчитываем на компьютерах. Но наши прогнозы не всегда точны. Мы можем ошибиться на несколько миллионов лет.

– Зачем вам столько знать? – удивился маг.

– Это наша работа, – пожал плечами профессор.

Маг еще помедлил, соединяя элементы услышанного.

– Вы живете так же долго, как и звезды?

– Нет, что вы! Человек живет около семидесяти лет. Если повезет, то может и дольше. В отличие от нас, звезды живут миллионы и миллиарды лет.

Каф не знал таких чисел и вернулся к телескопу.

– Есть ли на небе хоть что-то знакомое вам? – не выдержал профессор Ван Аггелен.

Каф покачал головой.

– Что-то общее присутствует, но я не могу разгадать.

– И как же вы планируете вернуться домой? – уточнил Бертель.

– Есть один способ, – усмехнулся Каф. С него было достаточно: смерть звезд, уродливые люди, их непонятные приборы и миллионы абстрактных лет, которые им, в сущности, не нужны. Он решил не наматывать волны пространства, а схлопнуть его складки. И едва маг соединил пальцы левой руки, его татуировки наконец засияли, а профессор Ван Аггелен и Бертель вскрикнули одновременно и уставились в пустоту, где только что находился пришелец.

– Нам ведь ничего не привиделось, Радбуд? – прошептал Бертель. Он вытянул руку, пошарил рядом с телескопом на случай, если Каф стал невидимым, но пришельца действительно не было.

– Не привиделось... – профессор Ван Аггелен механически поправил очки. Пальцы дрожали. Вся его жизнь вместе с трудами Галилея и теориями Эйнштейна вдруг оказалась на развилке между реальностью и сказкой в лице мужчины с перламутровой кожей. Он вздохнул. – Что доказывает только одно: мы по-прежнему ничего не знаем о Вселенной.

-5-

<

– Этот жест – точка отсчета координат, – Фомальгаут дотронулся до моих пальцев и дал прочувствовать, что именно за жест мне нужно изобразить. – Его мы применяем лишь в крайнем случае, когда хотим, чтобы желание переместиться в нужное место исполнилось немедленно и неведомо каким образом. Ты загадываешь, щелкаешь, и оно переносит тебя в желаемое место.

Я присвистнул:

– И почему нельзя каждый день так щелкать? Можно ведь не учить эти обороты, а сразу..!

Альдерамин вздохнул и покачал головой, Фомальгаут выгнул бровь и обратился к нему:

– Ты где нашел этого чудика, скажи? Я думал, что хуже мечтательницы Денеб уже никого не встречу.

– Прости, Фом. Похоже, именно нам и нужно вправить ему мозги.

Фомальгаут уставился на меня. Нехорошо он смотрел, серьезно. Что совсем было не свойственно ему. Такие взгляды всегда вызывали во мне душевный трепет: я сразу чувствовал себя маленьким и глупым.

– Уясни раз и навсегда: этот жест лишь в экстренных случаях.

– Ты ему лучше объясни, почему, – точно так же не моргая, смотрел исподлобья Альдерамин.

– Последствия твоего вынужденного перемещения могут... скажем так, перепутать реальность.

>

Каф помнил, как его прошибли мурашки при этом. Они и сейчас бегали по телу вместе с ветром, обдувавшим его со всех сторон. Он дрожал, но носом чуял знакомый запах великого океана – места, куда стекались семь рек, берущих начало от небесных водопадов. Открыть бы глаза и убедиться, что он и правда стоит на скалистом утесе позади Андромеды, да духу у мага не хватило. Так он простоял несколько минут, прислушиваясь к прибою.

Начало координат сыграло ему на руку: он не знал, как в точности вернуться на Люменору, а скитаться по чужим планетам – если таковые все же существовали, как начал подозревать Каф – не входило в его планы. Теперь же его с Люменоры никакие волны пространства не вышвырнут.

Маг задышал свободнее.

– Получилось... – прошептал Каф. «ПОЛУЧИЛОСЬ!» – прокричал он про себя.

Была ночь. В воздухе шелестела звездная пыль, Каф по привычке завихрил невесомые потоки в небольшой смерч, и тот вобрал в себя немного пыли. Маг достал из внутреннего кармана плаща колбочку и позволил смерчу опустить туда пыль – он часто делал так, собирая звездный дар про запас на случай непредвиденных ситуаций. Знал ли он год назад, что своим решением сам создаст подобную непредвиденную ситуацию? Нет, до катастрофы Каф и подумать не мог, что его жизнь может перевернуться настолько, что он будет жаждать стать магом и видеть в этом единственное спасение и своей души, и души Мирах.

<

– Я сделаюсь магом и оживлю ее! – эта мысль сильнее молнии пронизывала меня с самого утра и, добравшись до Ригеля, я вывалил весь свой энтузиазм, ожидая поддержки друга.

Но Ригель отшатнулся:

– Ты в своем уме, дружище?

– А что не так? – я знал, что именно было не так, но долго не сомневался. Да и зачем мне нужна была чистая кожа, если ее больше никто не поцелует?

– Ты в самом деле готов к татуировкам? – глаза друга бегали по мне, будто запоминали тем Кафом, каким я был в его жизни. Идеальным. С кожей ровного перламутрового цвета без единого шрама или пятна; с серебристыми волосами, собравшими все оттенки радуги и сохранившие мягкость сияния при этом, что считалось на Люменоре изысканным сочетанием.