Любимая игрушка для эльфов
Он сказал это таким тоном, каким говорят о погоде.
Ника сглотнула и заставила себя не отводить глаза.
— Вы… — она не сразу нашла слово. — Вы вообще ничего не чувствуете?
Кассиэль помолчал.
Огонь в каменной чаше у его сапога держался на одной высоте.
— Чувствую. Просто давно научился не показывать. Тебе сейчас придётся сделать то же самое. До зала — около сорока шагов.
Он развернулся и пошёл.
Ника пошла за ним.
В голове у неё крутилось одно слово, и это слово было «домой». Оно было такое огромное и такое бесполезное, что от него ныло за грудиной. Дом. Барсук на подоконнике. Капающий кран. Мамин звонок в воскресенье. Сорок шагов между ней и тем, где её сейчас будут оценивать как лошадь.
Сорок.
Тридцать пять.
Тридцать.
Двадцать пять.
Она поймала ритм собственных шагов и стала считать вслух, шёпотом, по-русски, чтобы они не понимали:
— Двадцать четыре. Двадцать три. Двадцать два…
— Хорошо, — сказал Кассиэль, не оборачиваясь. — Так ты не будешь дрожать.
— Откуда вы знаете, что я делаю?
— Я слышу, как меняется твоё дыхание. Дрожать ты собиралась. Сейчас перестала. Считай дальше.
Она считала.
Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать.
И на счёте «один» они вышли в Малый зал.
Малый зал был не маленький. Он был просто меньше, чем зал ритуала. Высокие стрельчатые окна — узкие, без стёкол, забранные тонкой металлической решёткой. Длинный стол из тёмного дерева. Скамьи вдоль стен. Над столом — большая железная люстра с теми же ровными белыми огнями.
За столом сидели пятеро: Аэлинор (он пришёл сюда через какой-то другой ход — Ника не успела заметить, как), Вэйрон, Тэрион, Айрэн и ещё один, которого она в кругу свечей не разглядела — седой, с совсем молодым лицом, с глазами разного цвета: один тёмно-зелёный, другой золотой.
И ещё один стоял отдельно. У окна.
Это был невысокий мужчина — по эльфийским меркам. Для Ники он всё равно был на голову выше. Крепко сложенный, не худой, как остальные. Одет он был не в шёлк и металл, а в простую тёмно-серую тунику и кожаные штаны. Руки у него были большие, ухоженные, с короткими ровными ногтями. На пальце — кольцо с тёмным камнем.
Это был Высший Оценщик. Ника поняла это сразу. От него шло то особенное, чуть отстранённое внимание, которое бывает у людей, для которых смотреть на чужие тела — работа.
— Подведи, — сказал Аэлинор.
Кассиэль положил ладонь между её лопатками и направил вперёд с ровно такой силой, чтобы остановиться было нельзя.
Ника подошла к свободному месту перед столом. Камень под босыми ногами был тёплым — пол здесь был не обсидиан, а какой-то другой, тёмно-зелёный, с прожилками. Тёплый камень был неожиданным милосердием, и она почему-то вцепилась пальцами ног в этот тёплый пол, как в опору.
— Сними плащ, — сказал Аэлинор.
Ника посмотрела на Кассиэля.
Кассиэль не смотрел на неё. Он стоял в шаге позади и в стороне, выпрямившись до боли, заложив руки за спину. Лицо у него было пустое.
«Я чувствую. Я просто давно научился не показывать этого по лицу».
Ника подняла руки. Сняла плащ. Тяжёлая ткань соскользнула с её плеч и упала на пол вокруг её ног мягкой тёмной лужицей.
Она снова стояла в тёмно-синем белье. В чужом мире. Под взглядом шестерых мужчин.
На этот раз Ника не стала закрываться руками и сводить колени.
Она поставила ноги ровно — на ширину ладони, как её когда-то учили на йоге, — выпрямила спину, опустила руки вдоль тела. Подняла подбородок. Смотрела чуть выше головы Аэлинора, в стену, в одно конкретное чёрное пятнышко на камне.
«Не плакать. Не дрожать. Сорок шагов. Я уже их прошла».
— Хм, — сказал Высший Оценщик.
Он подошёл медленно. Обошёл её один раз — справа налево, как обходят статую. Потом второй раз — слева направо. Потом остановился перед ней.
— Открой рот, — сказал он.
Ника открыла.
Палец Оценщика, тёплый и сухой, мягко надавил на нижнюю челюсть, повернул её голову к свету. Он осматривал зубы. По одному. Сначала верхние, потом нижние. Касался резца тыльной стороной ногтя, проверял что-то.
— Зубы ровные, — сказал он, не поворачиваясь. — Все на месте. Ни одного пробела. Удивительно. На юге за такие зубы дают надбавку.
— Дальше, — сказал Аэлинор.
Оценщик отпустил её челюсть, взял за запястье и поднял руку к свету. Осмотрел ладонь и тыльную сторону, затем провёл пальцем от запястья к плечу — деловито, как врач на осмотре. Ника невольно напрягла плечи.
— Кожа гладкая, — сказал Оценщик. — Ни одного шрама. Ни одного следа болезни. Ни одной отметины от верёвки или плети. Этой женщины никто никогда не бил.
Он отпустил её руку.
Поднял другую.
Тот же осмотр.
— Кисти узкие. Пальцы длинные. Не работала в поле. Не занималась тяжёлой работой. Возможно, грамотная.
— Ты грамотная? — спросил Аэлинор через стол.
Ника не сразу поняла, что вопрос — к ней.
— Да, — сказала она.
— На каком языке?
— Русский. Английский. Немного польский.
— Что есть «русский»?
— Это… язык. Мой язык.
— Хм, — сказал Аэлинор без особого интереса и кивнул Оценщику: — Дальше.
Оценщик опустился перед ней на одно колено.
Ника закрыла глаза.
«Чёрное пятнышко на стене. Чёрное пятнышко на стене. Я смотрю на чёрное пятнышко».
Тёплая ладонь Оценщика легла ей на щиколотку. Провела вверх по голени, остановилась на колене.
— Колени без следов падений, — сказал он. — Не ребёнок, чтобы коленки сбивать. Не стояла подолгу на коленях.
Ладонь поднялась выше.
— Бёдра в порядке. Без растяжек. Не рожала.
Ника услышала, как кто-то за столом — кажется, Тэрион — тихо хмыкнул.
— Что? — спросил Аэлинор.
— Я подумал, — отозвался Тэрион тонким голосом, — что нерожавшая в её возрасте — редкость. Обычно к этим годам женщины уже рожали.
— В её мире другое, — пробормотал Кассиэль за спиной у Ники. Вполголоса. Так, чтобы это можно было услышать, но не процитировать.
Аэлинор сделал лёгкое движение бровью, и Кассиэль замолк.
Оценщик встал. Обошёл её сзади. Ника замерла. Она не видела его. Она только чувствовала, как его взгляд — тяжёлый, методичный — движется по её спине.
— Лопатки, — сказал он. — Без отметин. Поясница ровная. Ягодицы…
Он не закончил фразу — он просто положил ладонь.
Ника вздрогнула.
«Чёрное пятнышко. Чёрное пятнышко на стене».
— …упругие. — Оценщик убрал руку. — Полная мера. Я подтверждаю.
— Что значит «полная мера»? — спросил Вэйрон. Он впервые заговорил с того момента, как она вошла в зал. И голос у него был такой, какого Ника надеялась больше в жизни не услышать.
— Это значит, — Оценщик повернулся к нему вполоборота, — что в Карн-Дуре за неё заплатят золотом по её собственному весу. До унции. Если, конечно, доставить её туда без повреждений.
— Сколько в ней веса?
— Я бы сказал, — Оценщик прищурился, обвёл Нику взглядом ещё раз, — около ста двадцати пяти ваших мер. Может, ста тридцати.
В зале стало тихо.
Ника не знала, сколько весит эльфийская мера. Но по тому, как изменились лица за столом, она поняла: сумма получилась неприлично большая.
— Я понял, — сказал Аэлинор негромко. — Достаточно. Кассиэль, верни на неё плащ.
Кассиэль шагнул вперёд. Поднял плащ с пола. Накинул ей на плечи — почти бережно. Когда он застёгивал у горла маленькую серебряную пряжку, его пальцы на миг коснулись её кожи, и Ника почувствовала, какие они холодные. Холоднее её собственной кожи.
Он отступил.
И в этот момент Вэйрон встал.
— Подожди, — сказал он.
Кассиэль чуть повернул голову.
— Что ещё? — спросил Аэлинор устало.
— Я не услышал главного, — сказал Вэйрон. Он медленно обходил стол. — Оценщик осмотрел зубы, ладони, ягодицы. Хорошо. А язык?
— Какой язык? — переспросил Оценщик.
— Не тот, что во рту, — сказал Вэйрон с короткой усмешкой. — Тот, что в характере. Покажи мне товар, который умеет молчать, когда лорд говорит.
Он остановился перед Никой.
Близко.
От него пахло чем-то острым — не духами, чем-то вроде дёгтя и металла.
— Ничто, — сказал Вэйрон. — Ты понимаешь меня?
— Меня зовут Ника.
Это вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Прежде чем она успела вспомнить Кассиэлевы сорок шагов и его «не дрожать, не плакать».
Вэйрон улыбнулся так, будто запомнил долг.
ГЛАВА 4. ПОДЗЕМЕЛЬЕ СЕРЕБРЯНОГО ДОМА
В подземелья Серебряного Дома вели три лестницы.
Парадная — широкая, из светлого камня, с резными перилами — вела в винные погреба и кладовые. Её использовали слуги и иногда младшие лорды, когда хотели сами выбрать вино к ужину.
Вторая, поуже, из тёмного дерева, со ступенями, обитыми кожей, вела в нижние библиотеки и архивы.
Третья называлась просто «Нижняя». Она шла из бокового коридора, без таблички, без украшения. Дверь была обита железом; ключ держал у себя Аэлинор или тот, кому он сегодня доверял.
Сегодня ключ был у Кассиэля.
Он повернул его в замке, и дверь отошла без скрипа — петли были хорошо смазаны. Как ни странно, это была одна из самых жутких деталей: в этом доме о двери в подземелье заботились так же, как в её мире — о входной двери в новую квартиру.
— Сюда, — сказал Кассиэль.
Лестница шла вниз. Сначала пятнадцать ступеней. Потом площадка. Потом ещё двадцать. Потом снова площадка. Потом ещё. Ника сбилась со счёта на пятидесяти.
С каждым витком холод усиливался до ломоты. К концу лестницы у Ники стучали зубы, и даже тяжёлый плащ перестал помогать.
Подземелье представляло собой длинный коридор с камерами по обе стороны. Вместо дверей стояли плотные решётки из тёмного металла — такого же, как на шейных цепях. Рядом с прутьями Ника ощущала слабое давление в коже и зубах, как возле сильного магнита.
В большинстве камер было пусто.
В одной, у самого конца, кто-то был.
Кассиэль провёл её мимо других — мимо мокрых каменных стен, мимо одинокого факела на повороте, мимо большой железной чаши с водой, в которой плавала, как ни странно, маленькая золотая рыбка. Ника даже не успела этому удивиться. К концу коридора она удивляться разучилась.
— Сюда, — сказал он снова.
Он остановился перед предпоследней камерой и достал из-за пояса другой ключ — поменьше. Открыл решётку.
— Заходи.
Ника зашла.
Камера была не маленькая. Шагов пять в длину, четыре в ширину. Вдоль одной стены — деревянный настил с тонким слоем соломы. На настиле — серая шерстяная попона, сложенная вчетверо. У противоположной стены — каменное углубление, которое, как Ника поняла секунду спустя, было приспособлено для естественных нужд. В углу — кувшин с водой и глиняная миска. Ни ложки. Ни ножа. Ничего, чем можно было бы причинить вред кому-то — или себе.
Воздух пах сыростью и совсем немножко — чужой кровью. Старой.
Кассиэль шагнул внутрь следом за ней. Снял с её плеч плащ. Аккуратно сложил его и положил на настил.
— Плащ останется тебе, — сказал он. — Я скажу страже, что это моя личная вещь, чтобы его не забрали. Здесь будет холодно ночью.
— Спасибо, — сказала Ника шёпотом.
Это «спасибо» было первым, которое она в этом мире кому-то сказала, и оно прозвучало так нелепо, что она чуть не засмеялась.
Кассиэль на миг посмотрел ей в лицо.
Потом полез за пазуху и достал маленький стеклянный пузырёк. Тёмный, размером с напёрсток.
— Это — для носа, — сказал он. — Капни на палец, смажь под ноздрями. Кровь остановится сразу. И след не останется.
Он положил пузырёк ей на ладонь.
— И ещё. В соседней камере лесная эльфийка. Лазутчица. Её взяли неделю назад на восточной границе. До неё пока не дошли — Аэлинор был занят ритуалом.
— Допрашивать… это…
— «Допрос» здесь означает пытку. Завтра, послезавтра — не знаю. Остановить это я не могу. Поэтому, когда её принесут обратно, не кричи мне, что так нельзя. Я и без тебя знаю.
— А с ней мне говорить можно?
— Можно. Даже нужно. Она знает этот мир лучше тебя. Но запомни одну вещь.
— Да.
— Не говори ей, что я предупредил тебя о допросе. И не говори, что я был с тобой мягок. Если её снова потащат на допрос, незнание сохранит жизнь и ей, и мне.
Ника медленно кивнула.
— Хорошо. И ещё. — Кассиэль помолчал дольше обычного. — Если у тебя есть сила, о которой ты не сказала в круге, не показывай её здесь. Ни Ллиэне, ни страже, ни мне. Пусть она останется только твоей. Поняла?
Ника снова кивнула.
Кассиэль смотрел на неё ещё секунду — серыми глазами, с тёмным кольцом по краю радужки.
Потом повернулся и вышел. Решётка за ним щёлкнула. Замок встал на место с сухим, окончательным звуком.
— Я вернусь, — сказал он сквозь прутья. — Не сегодня. И, возможно, не один.
И ушёл.
Шаги его удалялись по коридору. Потом стихли наверху. Потом захлопнулась железная дверь.
Решётка закрылась, и Ника вспомнила: в соседней камере кто-то есть.
Медленно, с осторожностью, она повернула голову в сторону решётки, разделявшей её камеру и следующую.
В соседней камере, на таком же деревянном настиле, сидела, прижавшись спиной к стене, эльфийка.
Эльфийка была молодой и совсем не похожей на лордов наверху.
Волосы у неё были не серебристые, не белые, не чёрные — а тёмно-зелёного цвета, как мокрый мох, заплетённые в десятки тонких косичек. Глаза — такие же тёмно-зелёные, без белков, всё одно тёмное мерцающее пятно. Кожа — смуглая, с лёгким оливковым отливом. Уши — длиннее, чем у Кассиэля, тоньше, с маленькими тёмными отметинами по краю — похожие на татуировки или родимые пятна.
На ней была серая роба, как у заключённой. Босая. Запястья тоже в металлических обручах.
Она смотрела на Нику с того момента, как Кассиэль открыл дверь.
— Привет, — сказала Ника по-русски. Просто потому, что не знала, как иначе начать.
Эльфийка моргнула.
— На каком языке ты говоришь? — спросила она негромко. По-эльфийски — но Ника, благодаря тому щелчку в голове, услышала это на русском. — Это не Высокое наречие. И не торговое. И не южное. Это что вообще такое?
— Это, — сказала Ника по-эльфийски — слова шли неуклюже, она нащупывала их, как нащупывают камни в темноте, — это мой язык. С моей… с моего края.
— С какого «края»?
— Очень далёкого.
Эльфийка медленно встала с настила и подошла к решётке. Она была невысокая — меньше Ники на полголовы. Двигалась тихо, мягко, как ходят те, кто привык не наступать на сухие веточки.
— Очень далёкий край, — повторила она. — С волосами как у тебя. С зубами как у тебя. С кожей как у тебя. И без знания Высокого наречия. — Она прищурилась. — Ты прошла Завесу.
— Что?
— Тебя втащили сюда из-за Завесы. Через ритуал. Я слышала, как они готовились. Я слышала, как сегодня вечером звенели свечи. — Её ноздри коротко дрогнули. — От тебя пахнет той кровью.
Ника невольно посмотрела на свои ладони. Чёрная плёнка засохшей крови жертв всё ещё была на них.
— Да, — сказала она вполголоса. — Меня позвали оттуда. Я… я не хотела.
— Никто не хочет, — пробормотала эльфийка. — Никто никогда не хочет.
Она помолчала.
Потом подняла глаза:
— Меня зовут Ллиэна. Я из Сердцевины. Из дома Зелёных. Меня взяли семь дней назад. Завтра, как мне сказали, будет допрос. Послезавтра, наверное, тоже. А потом, я думаю, я умру.
Она сказала это так просто, как говорят «завтра будет дождь».
Ника не знала, что на это сказать. Она опустилась на настил у решётки, поджав под себя ноги. Плащ Кассиэля упал ей на колени. Она прижала его к себе как одеяло.
— Меня зовут Ника, — сказала она. — Соколова. Я… я с Земли. Из города, который называется Москва. Я работала с детьми. У меня кот.
— Что есть «кот»? — спросила Ллиэна.
— Маленький… зверь. Пушистый. Спит на подоконнике.
Ллиэна помолчала. Потом вдруг улыбнулась. Маленькой улыбкой — короткой и усталой.
— У нас тоже есть пушистые звери на подоконниках, — сказала она. — В Сердцевине. Они называются «лесные сторожа». Они не ловят мышей. Они слушают сны хозяев.
И отчего-то от этого «они слушают сны хозяев» у Ники внутри что-то сорвалось. Какая-то тонкая ниточка, на которой она держалась все последние часы.
Она опустила лицо в плащ Кассиэля и заплакала.
Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы, которым она наконец позволила течь.
Ллиэна не утешала. Она сидела по ту сторону решётки, прижавшись к прутьям виском, и сказала негромко через минуту:
— Поплачь здесь. Здесь можно. Здесь никто не считает это слабостью. Только не наверху. Наверху — никогда. Поняла?
— Поняла, — прошептала Ника в плащ.
— И ещё. Расскажи мне про твой мир.
— Зачем?
— Затем, — сказала Ллиэна вполголоса, — что мне завтра идти на допрос, и я хотела бы перед этим услышать про мир, в котором кот спит на подоконнике, а не на алтаре.
Ника утёрла нос рукавом плаща, подняла голову и стала рассказывать.
Она рассказала про метро, и Ллиэна не поверила, что есть подземные туннели, в которых каждый день ездят миллионы людей. Она рассказала про работу с детьми, у которых не выговаривается «р», и Ллиэна спросила, не магия ли это — вытаскивать звук из чужого горла. Она рассказала про маму в Калуге, про воскресные звонки, про суп. Она рассказала про Артёма, и Ллиэна слушала внимательно, и в конце спросила: «А он что, не понял, какая ты, или ты сама ему не дала понять?» — и Ника не сразу нашлась с ответом.
Где-то в середине рассказа Ллиэна, в свою очередь, начала отвечать.
Она рассказала о Сердцевине. О Лесе, который умеет говорить, если у тебя есть терпение его слушать. О Королеве Эльсэйре, которая старше любого здешнего лорда на тысячу лет, но выглядит как девушка. О войне, которая идёт уже сорок третий год. О том, что началась эта война не из-за «зла» и не из-за «добра», а из-за вырубки Сердцевинного Леса под земли Высокого Дома, потому что у Семи кончились свои ресурсы, и они полезли на чужие.
Она рассказала о Семи Домах.
— Серебряный Дом — Аэлинор и Кассиэль, — говорила Ллиэна. — Аэлинор — голова. Кассиэль — бастард, формально не в счёт, но Аэлинор боится оставлять его без присмотра.
«Боится», — отметила Ника про себя.
— Багряный — Вэйрон. Это тот, со шрамом. Это самый худший. Он любит причинять боль. У него под башней — целая комната, в которой он… ладно, не буду говорить, что в той комнате. Тебе не нужно.
— Хорошо, — прошептала Ника.
— Золотой — Тэрион. Старый. Развратный. Падок до молодых. Тебе он не нравится больше всех.
— Почему?
— Потому что он один из тех, кто покупает на южных рынках. И не для перепродажи.
Ника сглотнула.
— Лунный — Айрэн. Этот холодный. Он ничего не любит, кроме своих книг. Он не опасен напрямую, но он тот, кто пишет законы, по которым тебя завтра будут продавать.
— Седой с разноцветными глазами?
— Должно быть, это Эмриэн. Дом Сумерек. С ним сложно. Иногда он на стороне Аэлинора, иногда нет. Я не знаю, что он сделает с тобой.
— А ещё один? Я в кругу свечей видела семерых.
Ллиэна нахмурилась, перебирая имена.
— Тогда Илвэр, Дом Воды. Старший среди младших. Молчун. Никогда не голосует первым.
— А Дом Огня?
— Сорна. Но если вместе с Кассиэлем в круге было семеро, Сорны там не было. Он редко появляется при дворе; его крепость на западе.
Ника мысленно пересчитала лица. Теперь сходилось: шесть представителей Домов и Кассиэль у дальней свечи.
Ллиэна перечисляла Дома так, как у Ники в школе перечисляли членов какого-нибудь Совета Безопасности ООН. Только здесь от этих имён зависела её жизнь.
— Через три дня меня собираются продать, — сказала Ника шёпотом. — В Карн-Дур. Они так говорят.
Ллиэна выслушала без жалостливого выражения; вместо сочувствия в её лице появилось сосредоточенное внимание.
— Карн-Дур, — сказала она, стараясь удержать голос ровным, — это не то место, куда тебя должны довезти. Если тебя довезут — лучше бы тебя убили здесь. Поверь мне.
— Я не хочу умирать здесь.
— Тогда тебе придётся придумать третий вариант.
— Какой?
Ллиэна не ответила.
Она просунула тонкую руку сквозь прутья решётки и положила свою ладонь Нике на колено поверх плаща Кассиэля.
Ладонь была холодной.
— Я тебе помогу, — сказала Ллиэна. — Пока я ещё здесь. Если завтра меня заберут на допрос и я больше не вернусь — постарайся запомнить то, что я тебе сейчас расскажу. Особенно — что говорить, а что не говорить, когда тебя поведут на торги.
— Хорошо, — прошептала Ника.
В первую ночь в чужом мире Ника сидела на холодном настиле, держала Ллиэну за руку через прутья и запоминала первые правила выживания в Высоком Доме.
Под засохшей кровью на ладони едва заметно проступила золотая искра. Ника её не увидела.
ГЛАВА 5. ПЕРВАЯ КРОВЬ, ПЕРВЫЙ СВЕТ
Допрос начался утром.
Ника спала плохо.
Не то чтобы спала вообще — она проваливалась в короткие, рваные обморочные сны, в которых её то опять вытаскивали через Завесу, только обратно, на её собственную кухню, где капал кран; то она снова стояла в зале перед Вэйроном; то почему-то была с мамой в очереди в Сбербанк, и мама спрашивала: «Ты суп ела?», а Ника не могла ответить, потому что во рту у неё была кровь.
В одну из таких пауз между снами она проснулась от шагов.
Шаги были тяжёлые. Два человека. Может, три. Они спускались по лестнице.
Ника медленно села. Пульс отдавался под челюстью. Она подтянула плащ под подбородок и посмотрела на соседнюю камеру.
Ллиэна уже не спала.
Она сидела на краю своего настила, спина ровная, руки сложены на коленях. Лицо у неё было такое, какого Ника у живого человека никогда раньше не видела. Не страх. Не отчаяние. Что-то другое — спокойное, аккуратное приготовление. Так, наверное, готовятся к смерти те, кому уже не раз приходилось её ждать.
Она повернула голову к Нике.
— За мной идут, — сказала Ллиэна одними губами.
— Как ты узнала?
— Я слышу шаги. Левый чуть тяжелее правого. Это Тарок, старший дознаватель. Он всегда идёт за теми, кого ведут на первый круг.
— Что такое «первый круг»?
— Это когда тебя ещё спрашивают, прежде чем начать делать с тобой то, после чего ответов уже не остаётся.
Ника подалась к решётке.
— Ллиэна. Ллиэна, послушай меня.
— Слушай. У нас минуты. Тебе нельзя в Карн-Дур. Даже если Кассиэль будет рядом и будет вежлив. На юге до рынка умеют довозить уже не того человека, которого посадили в повозку.
— Я… я не знаю, что мне делать.
— Будет шанс — беги. Не будет — цепляй Аэлинора. Только не Вэйрона. Вэйрон ломает потому, что ему нравится. Аэлинор — только если это выгодно. Стань ему выгоднее здесь, чем на торгах.
— Как это сделать? — прошептала Ника.
— Не знаю, что в тебе. Но ты пахнешь не как люди. Я всю ночь это чувствую. Когда оно проявится, постарайся, чтобы первым увидел Аэлинор. Не Вэйрон. Это важно.
Шаги приближались.
— Понимаю, — прошептала Ника. — А Кассиэль?
Ллиэна на миг замерла.
— Кассиэль, — повторила она. — Серебристые волосы с тёмной тенью? Бастард?
— Да.
— Откуда ты знаешь его имя? Он сам сказал?
— Да.
Ллиэна не ответила сразу.
Потом сказала почти без голоса:
— Бастард Серебряного Дома назвал пленнице своё имя? — Ллиэна прищурилась. — Вот это уже интересно. Он не худший из них, Ника. Но безопасным его не считай. Если такой человек заступается, у него почти всегда есть причина.
Шаги были уже у двери.
— Ллиэна…
— Дай руку.
Ника просунула руку сквозь прутья. Ллиэна сжала её ладонь. Сжала сильно, по-мужски, как сжимают руку перед боем.
— Если меня не вернут, посмотри под третьим камнем от настила. Там знак. Не оружие. Если когда-нибудь выйдешь к Сердцевине, покажи его любому Зелёному. Скажешь: Ллиэна, дом Долгой Воды. И ещё скажешь… что я держалась.
— Я скажу.
— Скажи громко. Чтобы все слышали.
— Скажу громко.
Дверь подземелья наверху открылась. Шаги загудели по лестнице.
Ллиэна разжала руку.
— Иди спать дальше, — сказала она громко, поворачиваясь к стене. — Хватит на меня смотреть.
Через минуту в коридоре появились трое.
Двое в кожаных доспехах, с короткими прямыми клинками на поясе. И один без доспеха, в простой серой одежде, лысый, с большими сильными руками. Тот, у кого был «левый чуть тяжелее правого». Тарок.
Тарок открыл решётку Ллиэны без единого слова.
Ллиэна встала сама. Сама протянула вперёд запястья. Один из стражей надел ей на руки тонкую цепочку — не для того, чтобы удержать (она бы и без цепочки никуда не делась), а для протокола.
Они увели её.
Когда железная дверь наверху захлопнулась, в подземелье снова воцарилась тишина.
Ника сидела, подтянув колени к груди, обняв их руками, и смотрела на пустой настил в соседней камере.