Любимая игрушка для эльфов

ГЛАВА 6. КАССИЭЛЬ ПРИХОДИТ НОЧЬЮ

Время в подземелье измерялось не часами и не сменами стражи. Оно измерялось Ллиэной.

После второго круга её принесли на закате — точнее, на том, что наверху, видимо, было закатом, потому что стражник, бросив её на настил, буркнул напарнику: «Поужинаем, третий круг отложили до утра». После этого Ллиэну оставили в покое почти до ночи. Третий круг должен был быть на следующий день. До него — ещё одно «отдохнуть».

Ника лечила её всю ночь.

По крупице. Не доводя до конца ни одной раны. По чуть-чуть закрывала ту, что на животе. По капле снимала ожог на бедре. Потихоньку, медленно, чтобы свет в ладонях оставался маленьким, чтобы жар под её кожей не вздрогнул в полную силу и никто наверху не почуял этого вздрога.

К рассвету — Ника угадывала его по тому, как менялась температура в коридоре, — Ллиэна уже могла садиться. Раны всё ещё выглядели страшно, но внутри больше не распадались.

Ллиэна это поняла лучше неё.

— Хорошо, — пробормотала она. — Хорошо, Ника. Ты учишься. Утром остановись. Пусть меня увидят просто уставшей, а не уставшей и светящейся.

И Ника перестала.

День она проспала.

Не от чувства безопасности — она спала так, как спят люди после тяжёлой работы. Под кожей у неё всё ещё гудел жар, но гудел едва заметно, отдыхая. Где-то на границе сна она слышала, как наверху сменилась стража, как пронесли по коридору ведро с водой, как кто-то ругнулся — голос был чужой, не Тарок, не Кассиэль. К ней никто не спустился.

Когда она снова открыла глаза, белые факелы горели по-прежнему, но из коридора исчез обычный фон: ни шагов, ни звона ключей, ни голосов стражи.

Это была ночь.

Ника не знала, откуда она это поняла. Но это была ночь.

И она поняла ещё одно — за решёткой её камеры, у самого края светового пятна от факела, стоял человек.

Кассиэль пришёл один и без сопровождения; Ника заметила его только у самой решётки.

Он стоял спокойно, заложив руки за спину — Ника уже начинала узнавать эту его стойку. На нём не было вышитого камзола, как в зале призыва. Только тёмная льняная рубаха с открытым горлом, узкие штаны, мягкие сапоги. На поясе — короткий нож в простых ножнах. Никаких украшений, кроме одного: тонкого серебряного браслета на левом запястье, такого тонкого, что в полумраке он казался не металлом, а полоской света.

Кассиэль разглядывал её без той оценки, к которой Ника уже успела привыкнуть наверху.

— Ты не спишь, — сказал он негромко. — Я слышу.

— Я не сплю.

— Хорошо.

Он не пытался войти, не доставал ключ. Стоял у решётки, и его неподвижность почему-то не казалась угрозой. Скорее ожиданием разговора, который начнётся, если кто-нибудь решится на первое слово.

Ника села. Подобрала под себя ноги. Плащ Кассиэля — его собственный плащ — соскользнул с её плеч на настил. Она почему-то его не подняла. Так и сидела, в одном тёмно-синем белье и с каким-то странным спокойствием, сама не понимая, откуда оно взялось.

Он это заметил. Заметил, что она не подняла плащ.

— Холодно? — спросил он.

— Очень.

— Ллиэна спит?

— Спит.

Он покосился на соседнюю камеру через прутья.

— Она выглядит лучше, чем я ожидал, — сказал он спокойно. — Тарок неаккуратен. Я думал, после двух кругов она будет хуже.

— Может, она крепче, чем он считает.

— Может.

Кассиэль помолчал.

— Я пришёл говорить, — сказал он. — Если ты сейчас не хочешь, я могу прийти позже.

— Не уходи, — сказала Ника быстрее, чем подумала.

Это «не уходи» вырвалось у неё само. Она тут же пожалела. Это прозвучало слабо, как из старого фильма, где женщина о чём-то умоляет мужчину, который не любит, чтобы у него умоляли. Она ждала, что Кассиэль усмехнётся. Или промолчит. Или скажет холодно: «как пожелает товар».

Вместо вопросов и приказов Кассиэль сел на каменный пол.

Кассиэль опустился прямо на холодный камень напротив решётки, скрестил ноги и привалился спиной к стене. В этой позе от лорда оставалось мало; Нике он неожиданно напомнил студента, засевшего под чужой дверью после закрытия общежития.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я останусь.

Между ними была решётка. Между ними был коридор. Между ними была вся эта подземная сырая ночь. И всё-таки то, что он сел, изменило что-то существенное в воздухе между ними.

— Расскажи мне, как тебя зовут полностью, — сказал он.

— Ника Соколова, — сказала она. — Дочь… ну, у нас нет «дочь того-то» в имени. Мою маму зовут Светлана. Если бы у нас считали по матери, я была бы Никой Светлановной. Но отчество у нас обычно от отца.

— Ника Светлановна, — повторил он. У него получилось коряво — на «вн» он чуть споткнулся, но потом выговорил. — Это «Светлановна» — это от слова, которое значит «свет»?

— Да.

— Это, — сказал он негромко, — мне будет легко запомнить.

— А тебя как зовут полностью? — спросила Ника. — В круге называли только имя.

Он замолчал на секунду.

— Кассиэль из Серебряного Дома. Сын покойного лорда Эриона. — Он помедлил. — Не от старшей жены, поэтому фамилии Дома у меня нет. Для вас это, наверное, звучит как ненужная подробность. Здесь от таких подробностей иногда зависит жизнь.

— У нас её тоже понимают, — сказала Ника. — Просто называется по-другому. У нас это называется «незаконнорождённый», или «внебрачный», или ещё какие-нибудь некрасивые слова. Раньше из-за этого тоже не могли наследовать.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Раньше, — повторил он. — А сейчас, у вас, можно?

— Сейчас, у нас, в принципе всё можно. Просто наследовать… ну, у нас не наследуют дома и троны. У нас наследуют квартиры и счета в банке. И детей все рожают, как хотят. Никто никого «бастардом» не называет. Это слово почти ушло.

Кассиэль долго молчал.

Потом сказал вполголоса:

— У вас интересный мир.

— Не особенно. Просто другой.

— Это и есть «интересный».

Они снова помолчали.

В соседней камере Ллиэна тонко дышала во сне. Где-то далеко, за пределами подземелья, в Серебряной башне жил какой-то свой ночной звук — приглушённый, монотонный, не разобрать. Может быть, ветер. Может быть, что-то ещё.

— Зачем ты пришёл? — спросила Ника.

— Поговорить.

— О чём?

— О том, кто ты.

— Я уже сказала. Я Ника Соколова. Логопед. Я работала с детьми. Я ничего особенного. Я даже не сказать чтобы умная. Я просто… средняя. Я обычный человек.

— Обычный, — повторил он. — Хорошо. Обычный человек после того, как его вытащили через Завесу, не сидит с прямой спиной, не выдерживает осмотр, не закрывая лица, и не отвечает Багряному лорду после второго удара так же ровно, как после первого.

Ника опустила глаза.

— Это не «обычный человек», — сказал Кассиэль. — Это не та женщина, что в твоём мире снимает платье вечером, чтобы пойти в душ.

— Откуда ты знаешь про душ?

— Про «душ» я не знал. Но ты появилась почти раздетая, без обуви, вечером. В таком виде к чужим не ходят. Оставались сон или мытьё. Я выбрал мытьё.

Ника невольно улыбнулась. Получилось криво. Но это была первая её улыбка за два дня, и она не сразу узнала это движение мышц лица.

— У нас это называется «душ», — сказала она. — Это когда вода сверху капает из такой штуки, и ты под ней моешься.

— Это удобно?

— Очень.

— У нас есть только бани и купальни, — сказал он. — Вода сверху из штуки — это, наверное, лучше.

Они говорили так несколько минут — о бытовых, ни к чему не обязывающих вещах. О том, как у них греют воду. О том, что у них кран не капает, потому что у них нет крана как такового. О том, что у её мамы есть собака маленькой породы по имени Шошо, которая лает на пылесос. Шошо Кассиэлю понравилась. Он спросил, что такое «пылесос». Ника объяснила. Он спросил, зачем шум, если можно подмести метёлкой. Она ответила, что у неё нет ответа.

Где-то в середине разговора Ника поняла странную вещь.

Ника поняла, что Кассиэль намеренно уводит разговор в сторону.

Не для того, чтобы её усыпить. Не для того, чтобы выпытать. А для того, чтобы у неё в этой камере появилось хоть полчаса, в которые она не сидит с ужасом в груди.

Это было удивительное наблюдение. И от этого наблюдения у Ники внутри стало сразу теплее и холоднее.

Теплее — потому что это была забота. Странная, эльфийская, через решётку, в подземелье, но забота.

Холоднее — потому что: зачем?

— Кассиэль, — сказала она, и от того, что она назвала его по имени, его глаза на миг чуть сузились, — а зачем ты со мной говоришь?

— О чём именно?

— Сейчас. Это всё. Это «у вас греют воду», это «у меня нет ответа про пылесос». Зачем? Я ваш товар. Послезавтра меня посадят в телегу. Зачем ты тратишь на меня вечер?

Он не ответил сразу.

Он посмотрел на неё долго, и в его серых глазах с тёмным кольцом по краю радужки на миг появилось что-то не эльфийское, не лордовское, не из роли бастарда Серебряного Дома.

Это была усталость.

Простая, человеческая, которую Ника тысячу раз видела у себя в зеркале.

— Потому что двенадцать лет мне здесь не с кем было поговорить о пылесосе.

— Прости?

— Здесь все разговоры зачем-то нужны. Раньше была Сильвэ. Она могла полчаса спорить, куда спрятать монетку, и не требовала, чтобы из этого выходила польза. Потом её не стало. Аэлинор мне брат по крови. Остальные либо терпят меня, либо боятся, либо ненавидят. Слуги обязаны слушать. Это совсем другое.

Он улыбнулся одними губами. Невесело.

— А ты разговариваешь со мной не как с лордом. Иногда вообще забываешь, что я лорд. Рассказываешь про маму, про кота, про какие-то пылесосы. — Он чуть пожал плечом. — Я, кажется, отвык от разговоров, которые никуда не ведут. И оказалось, что мне их не хватало.

Ника не нашлась что ответить.

Она просто смотрела на него через прутья.

И через эти прутья — в обе стороны — шла странная вещь: между ней и им стояли железные стержни, два метра камня, ошейник на её собственной шее (по крайней мере, в переносном смысле), его власть, её бесправие — а внутри этого всего жил один маленький укромный участок, в котором ни одна из перечисленных вещей не играла никакой роли.

И в этом участке Ника, кажется, впервые за двое суток дышала спокойно.

— Кассиэль, — сказала она. — Я не верю, что ты пришёл сюда только поэтому.

— Ты права, — сказал он. — Не только поэтому.

— А ещё почему?

Он чуть наклонился вперёд.

— Хотел увидеть тебя без свечей, круга и оценщика. Без Аэлинора за одним плечом и Вэйрона за другим. Просто понять, какая ты, когда тебя никто не рассматривает как вещь.

— Ну и какая?

Он не ответил сразу.

Свет факела был на самом краю его лица. Половина — в полумраке, половина — в свете. И в этой половине света Ника увидела, как у него один раз дёрнулась мышца на скуле.

— Странная, — сказал он шёпотом. — Я смотрю на тебя, человек, и я не понимаю, как тебе ещё страшно. Тебе должно было быть страшно так, что ты бы перестала разговаривать. А ты — разговариваешь. Это странно.

— Мне страшно, — сказала Ника.

— Я знаю.

— Просто… я не знаю, как объяснить. Если я буду всё время бояться, я сойду с ума. Если я не буду бояться вообще, я сделаю глупость и подохну. Поэтому я как-то так — серединой. Я боюсь, но я ещё думаю.

— Это и называется «характер», — пробормотал Кассиэль. — Тот самый, который наверху всё сильнее меня не радует.

— Почему?

— За характер там доплачивают. Аэлинор это знает. Тэрион тоже. Вэйрон потому и бесится. Купцы в Карн-Дуре поймут цену быстро.

Он сделал паузу.

— И я не уверен, что ты понимаешь, что это значит для тебя на самом деле.

— Что?

— То, что я тебе сейчас скажу, человек, ты должна услышать как факт. Не как страшилку.

— Хорошо.

— На юге строптивых покупают отдельно. Не ради обычной постели. Ради того, чтобы ломать. Иногда один хозяин, иногда несколько. Они называют это развлечением, работой над характером — как угодно. Суть одна: пока человек не перестанет сопротивляться. На это у них уходят месяцы.

Он сказал это совершенно спокойно. Как объясняют закон тяготения.

Ника почувствовала, как у неё во рту осел вкус железа.

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептала она.

— Чтобы ты не думала, что Карн-Дур — это просто далеко и плохо. Чтобы ты понимала, что туда тебя везти нельзя.

— Аэлинор сказал, через три дня…

— Я слышал приказ Аэлинора. Но сейчас говорю не как его брат. Я не хочу, чтобы тебя увезли. До каравана — ночь и завтрашний день. Найди причину оставить тебя здесь, и я помогу сделать так, чтобы Аэлинор сам изменил решение. Уговаривать его бесполезно.

— Какую причину?

— Любую, кроме той, о которой мы с тобой уже договорились.

Ника замерла.

«Кроме той, о которой мы с тобой уже договорились».

Они ни о чём не договаривались. В первую ночь он сказал ей, что если у неё есть какая-то сила — не показывать её. Никому.

Он смотрел на неё.

И в его глазах сейчас было именно то понимание, от которого у неё внутри похолодело.

«Он знает. Он точно знает. Не догадывается. Знает».

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала Ника осторожно.

— Конечно не понимаешь.

— Я вообще ничего не знаю про эту… причину.

— Вот и не знай дальше. Ллиэна тоже ничего не знает. Но между «я ничего не знаю» и южным рынком нам нужен третий вариант. Найдёшь его до каравана — помогу. Не найдёшь — я Аэлинора не удержу.

— А ты можешь? — спросила Ника вполголоса.

— Что?

— Удержать Аэлинора. Если у меня будет «причина». Можешь?

Кассиэль задержал на ней внимание, прежде чем ответить.

И в этой паузе Ника впервые увидела то, о чём Ллиэна предупреждала в первую ночь: «Бастард, который заступается, — это всегда бастард, у которого есть свои планы».

— Могу. Но не бесплатно — и не в том смысле, о котором ты сейчас представила. Я не потребую ничего из того, что взял бы Вэйрон. Если я тебя удержу, ты останешься рядом со мной в этом доме. Не за спиной — рядом. И разделишь то, что я собираюсь делать. Моему старшему брату это не понравится.

— Что ты будешь делать?

— Это пока не твоё, — сказал он мягко. — Это станет твоим, если ты выберешь третий вариант. Если не выберешь — это никогда не должно стать твоим. Ради твоей же безопасности.

Ника молчала.

Внутри у неё под кожей тихо гудел жар.

Зверь, как ей показалось, тоже слушал этот разговор.

— Кассиэль, — сказала она наконец. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты сейчас… ты сейчас сам себе изменяешь, что ли? Что-то вроде. У вас же тут — Высокий Дом. Семь Свечей. Кровь по крови. А ты… ты сидишь напротив меня на полу в подземелье и ждёшь, чтобы я сама придумала, как мне не быть проданной. Это же не — это же не считается нормальным по вашим меркам.

Кассиэль коротко рассмеялся и сразу потёр переносицу; смех вышел усталым.

— Это ненормально по нашим меркам, — согласился он. — Это вообще не делается. Лорд не объясняется с товаром. Он продаёт его или оставляет себе. Третьего не дано.

— Тогда почему ты это делаешь?

Он помолчал.

— Потому что я устал от дома, где поступки моего брата и его друзей называют нормой. Устал так давно, что забыл другое состояние. Вчера в круге свечей я увидел женщину, которая, скорее всего, погибнет через несколько дней, и подумал: если здесь вообще можно что-то изменить, не с тебя ли начать?

— А ты бы предпочёл, чтобы начали с меня?

— Сегодня — да.

Это «сегодня — да» он сказал шёпотом.

Так тихо, что Ника не сразу поняла, что оно прозвучало.

Между ними — между прутьями, между двумя метрами камня, между его властью и её бесправием — что-то было.

До любви было далеко. Ника лишь впервые заметила в его отношении не расчёт и не оценку, а осторожный интерес к ней самой — к тому, что она скажет и сделает дальше.

И Ника впервые за два дня поняла, что она в этом подземелье, на этом холодном настиле, в этом плаще, больше, чем товар.

Для него она всё ещё оставалась человеком и, возможно, возможностью изменить хоть что-то.

Это было опасно — гораздо опаснее, чем угроза Вэйрона. Опаснее, чем караван в Карн-Дур.

Это было то самое, через что её можно было поймать прочнее, чем железными прутьями.

— Кассиэль, — сказала она.

— Да?

— Уходи.

Кассиэль кивнул без удивления.

— Хорошо, — сказал он. — Я ухожу.

Он встал. Размял плечи — за то время, что он сидел на холодном камне, у него, видимо, занемела спина. Это было такое до ужаса бытовое движение, что Ника снова невольно отметила, как мало он похож на лорда из того зала и как сильно похож на человека.