Схемы судьбы (1). Инженер его ледяного сердца

ГЛАВА 1 Закон сообщающихся сосудов

Мой мир рухнул за шесть часов до того, как я провалилась в другой. Буквально. Я сидела в нашем – нет, уже в его – уютном кафе с панорамными окнами и смотрела, как по мокрому асфальту бегут жёлтые отражения фонарей. В руке – распечатка бронирования. «Райские острова, буungalow на двоих, с 15-го по 30-е». Дата завтрашняя. А ещё одна распечатка, из почты его секретарши, неосторожно пересланной мне вместо отчёта, гласила: «Дорогой, жду не дождусь нашей поездки! Твой развод уже почти готов, правда?»

Алексей, мой Алексей, мой начальник и тайный любовник последних двух лет, вчера целовал меня в макушку и говорил, что едет в скучнейшую командировку в Нижний Новгород «поработать с сетями». Сетями. Я, Александра Воронцова, инженер-проектировщик городских коммуникаций, повелась на каламбур. Я даже пожалела его и испекла шарлотку, которую он, должно быть, скармливал сейчас своему лабрадору, собирая чемоданы на море с законной супругой.

Ирония была столь густой, что ей можно было штукатурить стены. Специалист по водоснабжению и канализации не заметила, что её банально «слили». Как засорившуюся трубу.

Вот только я была не единственным засором в его системе, как выяснилось. За два года я свято верила в его историю про жену-истеричку, брак-пустышку и грядущий развод «буквально вот-вот». Оказывается, «буквально вот-вот» он обещал и другой – той самой секретарше, чью почту я случайно прочла. А, возможно, и не только ей. Я была его московским «филиалом». Удобным, не требующим обязательств, с интеллектуальными беседами после секса и наивной верой в общее будущее. Общая квартира? Убежище от обеих «официальных» жизней. Общие счета? Отличный способ переводить премии. Общие планы? Декорации для моих дурацких снов. Я думала, мы строим дом. Оказалось, я была наёмным прорабом, которого даже не собирались проплачивать по окончании работ.

Я не плакала. Я сидела и считала. Шестьсот сорок три тысячи на совместном счету, которые он, судя по смс от банка, перевёл сегодня утром на карту «для семейных нужд». Два года, три месяца и четырнадцать дней. Три подаренных мне дорогих платья, висящих в шкафу как памятники моей наивности. Я мысленно выстраивала эти цифры в аккуратный столбик, как в смете. Боль отступала, уступая место ледяному, ясному гневу. Я могла рассчитать нагрузку на перекрытие моста, но не смогла вычислить подлость в глазах мужчины, который целый год клялся, что брак пустая формальность.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от него: «Саш, вылетаю. Связь может пропадать. Целую. Люблю».

Я посмотрела на эти три слова, потом на распечатку с «буungalow». В голове щёлкнул какой-то тумблер, похожий на звук срабатывающего предохранительного клапана. Всё. Перегрузка. Система отключает эмоции для предотвращения разрушения. Я аккуратно сложила бумажки, выпила остаток холодного капучино, оставила на столе ровно половину суммы по чеку – больше ни копейки его денег – и вышла на улицу. Дождь превратился в противную морось, идеально гармонирующую с моим внутренним состоянием. Нужно было двигаться, куда угодно. Домой? В пустую квартиру, пахнущую его одеколоном и враньём? Нет уж.

Метро «Чистые пруды» встретило меня запахом влажного асфальта, пота и какой-то безнадёжной надежды. Я шла по знакомой плитке, и мой мозг, отчаянно ища точку опоры, цеплялся за привычное: считал шаги (сорок семь до эскалатора), оценивал состояние трещин в облицовке (требуется локальный ремонт, иначе впадение), механически отмечала гул голосов и рёв механизмов. Всё здесь было логичным, предсказуемым, подчинённым законам физики и СНиПам. В отличие от людей, эти тоннели не врали. Если где-то течёт, это инженерная ошибка, а не злой умысел.

Я спустилась на платформу. Очередной серый день, очередная толпа. Люди сгрудились у края, словно стайка рыб у стекла аквариума. Я предпочла отойти к холодной колонне, чтобы меня не толкали в спину. Тишина внутри меня была оглушительной. В кармане пальто лежал тот самый листок, скомканный в тугой шарик. Я вытащила его, разгладила на ладони, намереваясь порвать на мелкие, нечитаемые клочки и с торжествующим чувством выбросить в урну. Символический акт уничтожения доказательств собственной глупости.

В этот момент громкоговоритель хрипло что-то объявило о задержке поезда на соседней линии. Толпа у края платформы дружно дрогнула, заволновалась и сделала шаг назад. Прямо на меня. Кто-то здоровый и неловкий, отворачиваясь от соседа, толкнул меня локтем в бок. Моя нога, всё ещё обутая в элегантный, но совершенно непрактичный каблук, подвернулась на стыке плиток. Я потеряла равновесие. Листок выпорхнул из пальцев и понесся к рельсам, подхваченный ветром от тоннеля.

И тут во мне взыграло нечто глупое, абсурдное и принципиальное. Не деньги, не два года жизни – этот клочок бумаги был последним, материальным доказательством. Я не позволю ему укатить в грязную, маслянистую трубу метро, как укатило всё остальное!

Я сделала нелепый прыжок-выпад, пытаясь поймать его на лету. Каблук грохнулся о предупредительную ребристую полосу. Он скользнул по мокрому пластику, как по льду. Время замедлилось, превратившись в серию чётких, нелепых кадров. Я увидела, как жёлтый листок, кружась, как осенний лист, закрутился в воронке воздуха над рельсами. Услышала нарастающий, зловещий гул приближающегося поезда, ещё невидимого в туннеле. Увидела искажённые гримасой ужаса лица людей, тянущиеся ко мне руки, которые уже не могли помочь.

А потом под ногами не стало плитки. Была лишь тёмная, маслянистая лужа, скопившаяся в каком-то технологическом углублении, в щели между краем платформы и ещё не подошедшим составом. И в неё, в эту жидкую черноту, я и провалилась.

Не в туннель. В лужу. Только эта лужа внезапно оказалась бездонной. Меня не ударило о днище поезда, пронёсшегося через секунду над самой головой. Меня засосало вниз, как в гигантский водоворот, с ощущением стремительного, бесконечного падения в лифте с оборванным канатом. В ушах заглушённо ревел гул метро, переходя в странный, нарастающий свист, похожий на звук рвущейся ткани реальности.

Последней связной мыслью, пронесшейся перед внутренним взором, была не пафосная. «Чёрт. Итоговый КПД моей жизни оказался ниже нуля. И за каблуки, как за инженерную задачу, надо было браться в первую очередь, а не за его дурацкий проект».

Потом – абсолютная тишина, удар о что-то твёрдое, но не смертельное, и густая, непроглядная темнота.

Сознание возвращалось обрывками, как плохой сигнал. Первым пришло обоняние. Запах старой пыли, влажного камня, перепревшего сена и чего-то горьковато-травяного, вроде полыни. Никакого кофе, асфальта, духов. Потом слух: далёкие, неразборчивые голоса за стеной, бормотание, лязг металла о металл, совсем не похожий на звук поезда. Тактильные ощущения были самыми неприятными: я лежала на чём-то невероятно жёстком и холодном, всё тело ломило, как после тяжёлой тренировки, а в левом виске пульсировала тупая, навязчивая боль.

Я заставила себя открыть глаза. Над головой не было свода станции с трубами и проводами. Была низкая, закопчённая каменная кладка, сложенная из грубых, неровных блоков. Я лежала на узкой деревянной лавке, укрытая грубым, колючим шерстяным одеялом. Комната… это был чулан, кладовка. Маленькое оконце с мутным, волнистым стеклом пропускало скудный серый свет. На единственном столе – глиняная кружка и огарок свечи в железном подсвечнике. Больше ничего.

Паника накатила ледяной, тошнотворной волной. Я резко села, и мир поплыл, заплясали тёмные пятна перед глазами. Я взглянула на себя. На мне было не мокрое от дождя пальто и брючный костюм, а длинная, грубая, мешковатая рубаха из небелёного полотна, доходящая до щиколоток. Я потрогала лицо – кожа была гладкой, без следов вечернего макияжа. Волосы… я провела рукой. Они были густыми, длинными и заплетёнными в простую, тугую косу. Мои волосы были короткими, стриженными по плечо.

– Ну, очнулась наша голубушка, – раздался у входа хриплый, незнакомый голос, полный не столько участия, сколько привычного раздражения.

В проёме низкой двери стояла дородная женщина лет пятидесяти, в простом тусклом платье и поношенном фартуке, с руками красными от работы и щёками, обветренными до красноты. – Три дня как убитая лежала. Доктор посмотрел – сказал, контузия, память могло отшибить. Упала с чердачной лестницы, Алесса. Совсем ошалела, что ли?

Алесса. Не Сандра. Не Александра. Я медленно, как в замедленной съёмке, перевела взгляд с её лица на свои руки, лежащие на коленях. На левой, чуть выше кисти, был маленький, аккуратный шрам-полумесяц. У меня его не было. Никогда. Я инстинктивно дотронулась до ключицы. А вот она – маленькая, идеально круглая родинка чуть выше левой ключицы, у самого края грубого выреза рубахи. Моя. Знакомая точка в абсолютно незнакомом теле, в незнакомом мире.

Мой мозг, верный себе, отказался рассматривать варианты вроде «загробная жизнь» или «сумасшествие». Он, заглушая панику, выдал единственную логичную, инженерную мысль, оформленную сухим отчётом: «Критический отказ системы пространственной навигации. Полная замена операционной оболочки. Требуется срочная диагностика окружающей среды на предмет пригодности для функционирования».

Я открыла рот, чтобы задать базовый, первобытный вопрос «Где я?». Но губы были сухими, язык ватным, и из горла вырвался только хриплый, едва слышный шёпот:

– Вода…

Женщина, которую фрагменты чужой памяти уже начинали идентифицировать как экономку Берту, кивнула с видом человека, выполняющего рутинную обязанность. Она подошла не к кувшину, а к стене, где из пасти грубо вытесанной каменной жабы торчал изогнутый медный носик. Она повернула что-то на его «шее» – небольшой каменный шип, – и из носика полилась тонкая, ленивая струйка воды. Вода была чуть тёплой, и от неё пахло металлом и… статическим электричеством, если такое можно учуять.

«Драконья слеза, – пронеслось в голове обрывком чужих знаний. – Магический кран. Заряд на исходе, пора звать зарядника».

Я взяла подставленную кружку дрожащими руками. Глина была шершавой, прохладной. Сделала глоток. Вода была невкусной, с явным привкусом минералов. Но она была мокрой, настоящей, и она смочила пересохшее горло.

– Спасибо, – проскрипела я, и это хриплое слово стало первым в моей новой, непонятной жизни.

Берта фыркнула, вытирая руки об фартук.

– Отдыхай до вечера. Завтра на кухню выходишь, раз жива. Работы по горло, девиц не хватает. И смотри, – она пригрозила мне пальцем, покрытым застарелыми ожогами, – больше не вздумай по чердакам шастать и за свитками лезть. Одна голова – хорошо, а с дыркой, как у тебя сейчас, – никак. Совсем никак.

Она развернулась и вышла, захлопнув за собой низкую деревянную дверь. Я осталась одна. Тишина стала гудящей, давящей. Я сжала глиняную кружку так, что пальцы побелели. Что делать? Паниковать? Реветь? Звать на помощь? Кому? Берте, которая видела во мне некую Алессу, неуклюжую служанку? Доктору, который диагностировал «контузию»?

Нет. Первое правило в аварийной ситуации – оценить обстановку и обеспечить базовые потребности. Я уже пила. Следующий пункт – передвижение и безопасность места. Я сбросила колючее одеяло и осторожно встала. Ноги дрожали, но держали. Сделала шаг, другой, опираясь о холодную каменную стену. Подошла к оконцу. На цыпочках, превозмогая головокружение, заглянула наружу.

То, что я увидела, вышибло из головы последние остатки здравого смысла. Двор. Но не московский. Каменная брусчатка, замшелая по краям. Деревянные постройки с крутыми черепичными крышами. И по небу, в серой дымке, медленно, величаво проплывало… существо. Огромное, с кожистыми, перепончатыми крыльями, длинным хвостом и шеей. Оно не рычало, не извергало пламя, оно просто плыло, как дирижабль. Рядом, на уровне крыш, кружились какие-то мелкие пернатые создания, больше похожие на помесь колибри и стрекозы. У меня подкосились ноги. Я сползла по стене обратно на лавку, закрыла глаза. Ладно. Фауна. Требует отдельного, очень осторожного изучения. Позже. Открыла глаза. Взгляд снова упал на «драконью слезу». Вот. Что-то конкретное. Техническое. Пусть и магическое.

Я подползла к ней на четвереньках. Присела на корточки, стараясь дышать ровно. Осмотрела. Каменное «тело» жабы было покрыто потускневшими, но ещё различимыми гравировками – теми самыми рунами. Медный носик был присоединён примитивной резьбой, без признаков пайки или сварки. Никаких уплотнителей, никаких намёков на вентиль в современном понимании. Я осторожно, кончиком пальца, потрогала одну из рун. Камень под ней был чуть тёплым, будто от слабой батарейки. Заряд, видимо, и правда кончался. Я попыталась мысленно представить схему: источник энергии где-то ниже, проводник по стене, точка выхода… В голове возникла смутная, интуитивная догадка о принципе действия, тут же перекрытая вспышкой чужой, эмоциональной памяти: лицо сурового мужчины, может быть, управляющего, показывающего на камень. «Не трогай, дура бестолковая! Сожжёт до тла!»

Я отдёрнула руку, как обожжённая. Отлично. Инструктаж по технике безопасности в этом мире тоже существует. Значит, система хоть как-то работает по предсказуемым, пусть и магическим, законам. Моё внимание, блуждающее в поисках хоть какой-то точки приложения, привлекло старое деревянное ведро в углу, наполненное доверху водой. Рядом валялась грязная тряпка. В памяти всплыло: «Носить из колодца во дворе, для черновой работы, полы мыть». Значит, магическая вода из «слезы» – дефицит, для важных нужд. А та, что в ведре, стояла тут явно не один день. Я подползла к ведру. Заглянула внутрь. Вода была мутноватой. И на дне, под слоем какого-то осадка, лежал какой-то металлический предмет. Я сунула руку в ледяную воду и вытащила его. Это был болт. Грубой, ручной ковки, покрытый ржавчиной. Зачем он в ведре? Случайно уроненный? Или…

Мои пальцы, действуя почти автономно, начали обследовать внутреннюю поверхность ведра, скользя по шершавому дереву. И нашли. Небольшую, но отчётливую дырочку в самом стыке дна и стенки. Вода из неё, конечно, сочилась. Медленно, но верно. Вот откуда вечно мокрый, грязный пол вокруг ведра и противный запах сырости в углу.

И тут во мне возликовал не человек, а инженер. Первая чётко сформулированная, осязаемая проблема! Не мужчина-тварь, не загадка мироздания, не летающие ящеры. Дырявое ведро. Проблема гидроизоляции. Её можно починить. Сейчас. Я осмотрелась, как инстинктивный зверь, ищущий инструменты. На грубо сколоченной полке над лавкой лежали нитки, большая ржавая игла, обрывок тонкой кожи, возможно, для починки обуви. Нет, паять или заварить не получится. Но можно сделать обратный клапан, заглушку. В голове сразу, без усилия, начали складываться варианты, расчёты давления, подбор материалов.

Я отломила краешек от лежавшей рядом с кружкой грубой хлебной корки, скатала из мякоти плотный, упругий шарик. Обернула его лоскутом кожи, проткнула самодельной «иглой» из острой щепки с продетой ниткой. Получилась пробка на своеобразной «рукояти»-нити. Я опустила конструкцию в ведро, протолкнула кожаную пробку в дыру изнутри и потянула за нитку, прижимая её снаружи. Пробка встала на место, распёртая набухшей от воды хлебной мякотью, и перекрыла течь. Вода перестала капать на пол.

Я сидела на холодном каменном полу в чужом теле, в чужом мире, под чужим именем, и смотрела на своё примитивное, но рабочее изобретение. И смех подкатил к горлу – невесёлый, истеричный, но настоящий, живой. Я только что променяла «райские острова» и любовь лжеца на каменный чулан с дырявым ведром и умирающим магическим краном. Но я только что, своими руками, повысила КПД этой жалкой системы. Хоть на один процент. Это был не шаг к спасению. Это был шаг к ремонту. А ремонт – это то, что я умела делать лучше всего. Даже если система называлась «магия».

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. По щекам потекли горячие, солёные струи. Это были не слёзы по Алексею. Это была ярость. На себя. На свою слепоту. На то, что позволила встроить себя в чужую гнилую схему, где я была расходным материалом. Я вытерла лицо рукавом грубой рубахи, оставив на ткани грязные разводы. Хватит. Здесь, в этом странном месте, не было ни Алексея, ни его жены, ни его любовницы номер два. Не было даже Александры Воронцовой, инженера с разбитым сердцем. Была Алесса, служанка с пробитой головой и дырявым ведром. И у этой Алессы, как выяснилось, были руки, которые умели кое-что делать. И голова, которая, несмотря на дыру, ещё соображала.

Я встала, отряхнулась. Посмотрела на «драконью слезу». Потом на своё ведро. Потом на маленькое окно, за которым проплывали чудеса. Приоритеты выстроились сами собой, чётко, как по инструкции.

1. Физическое выживание: Разобраться с едой, водой, теплом. Берта сказала – завтра на кухню. Значит, будет возможность оценить ресурсы.

2. Сбор данных: Узнать всё о месте, где я оказалась. Осторожно, не вызывая подозрений.

3. Адаптация: Научиться пользоваться местной «техникой». Магической или нет – не важно. Важен принцип действия.

4. …А уж потом, возможно, подумать о спасении, возврате или чём-то ещё столь же абстрактном.

Пункт первый требовал энергии. Я допила воду из кружки, доела оставшуюся корку хлеба – безвкусную, но сытную. Потом подошла к двери, прислушалась. За стеной слышались шаги, голоса, привычная хозяйственная суета. Никакой паники по поводу потерянной во времени инженерши. Мир жил своей жизнью. И мне, если я не хотела снова оказаться на улице или в лечебнице для умалишённых, надо было в эту жизнь вписаться. Хотя бы в качестве служанки Алессы, которая странно смотрит на ведра и краны.

Я вернулась к своей лавке, улеглась, натянула одеяло. Тело ныло, голова гудела. Но внутри, под слоем шока и страха, уже шевелилось что-то твёрдое, знакомое. Не надежда. Нет. Расчёт. Если это новая реальность, то в ней есть входные данные и задачи. Моя задача сейчас – не сойти с ума. Алгоритм я уже составила. Осталось выполнить.

За окном сгущались сумерки. Где-то далеко, не в Москве, завыл ветер. И тогда я услышала новый звук – тихое, жалобное поскрёбывание у самой двери, словно кто-то маленький и пушистый пытается пролезть в щель.

ГЛАВА 2 Диковинка с кухни

Утро пришло вместе с рёвом медного колокола где-то во дворе. Я вскочила с лавки от этого какофонического будильника, и мир на секунду снова поплыл. Вчерашняя головная боль притихла, оставив после себя тяжёлое, свинцовое эхо. Я провела рукой по лицу, по грубой ткани рубахи. Реальность не испарилась. Чулан, запах плесени, тихое шуршание в углу – я присмотрелась. Из-за ведра на меня смотрела пара огромных, словно бы светящихся изнутри, глаз. Существо размером с крупного хорька, с шелковистой серо-голубой шерсткой и пушистым, как у белки, хвостом, сидело, настороженно поджав лапки. «Смотритель», – пронеслось в голове. Я медленно моргнула. Зверёк насторожил уши, затем издал тихий, мурлыкающе-щебечущий звук и юркнул обратно в тень. Лумошка. Слово пришло само собой, обрывком памяти Алессы. Безопасно, пугливо, ворует еду. Ладно. Значит, не я одна тут чужая.

Дверь резко распахнулась, впустив полосу холодного серого света и дородную фигуру Берты.

– Вставай, соня! На ногах лежишь, а не отлёживаешься. На кухню, живо!

Она швырнула в меня свёртком из грубой ткани.

– Это тебе. Приведи себя в порядок, видок-то не ахти. И не пяль глаза как сова на пнях. Ты работу помнишь хоть? Воду носить, полы мыть.

– Кажется… помню, – выдавила я, хватая свёрток.

– То-то «кажется». Гляди у меня.

В свёртке оказалось ещё одно, чуть менее потрёпанное платье из плотной серой ткани, простой фартук и… настоящие портянки и башмаки из толстой кожи на деревянной подошве. Колодки. Элегантные лодочки на каблуке казались теперь плодом роскошной, безумной фантазии. Я быстро переоделась, стараясь не думать о том, как затягивается шнуровка на груди и как болтается платье на моём, в общем-то, не худом теле. Алесса была явно субтильнее. Башмаки оказались на размер велики, но это было лучше, чем ничего. Я вышла в коридор, плетясь за быстро идущей экономкой.

Кухня поместья оказалась огромным, душным и шумным царством. Громадный каменный очаг, в котором горели не дрова, а какие-то светящиеся голубоватые камни, испускал ровное, но слабое тепло. Пахло гарью, травами и влажным камнем. По стенам – полки с глиняной и медной посудой. В воздухе висел запах подгоревшей каши и того самого магического статического электричества, что исходило от «драконьих слёз». Здесь их было три, и все они сочились с разной интенсивностью. Одна, видимо главная, над большой чашей для мытья посуды, текла чуть живее. Две другие, у рабочих столов, еле-еле пускали слюни.

Помимо Берты, на кухне копошилось ещё три девушки. Они бросали на меня быстрые, любопытные взгляды, но тут же отводили глаза, стоило мне на них посмотреть. Одна, с веснушками и хитрыми глазками, тут же шепнула другой: «Смотри-ка, очухалась наша падальщица. Интересно, и сейчас полетит кубарем?»

– Тебе, новенькой, самое простое, – рявкнула Берта, перекрывая шёпот, тыча пальцем в угол, где стояли две огромные бочки. – Вода. В большой – для готовки, из колодца носить. В малой – грязная, для слива. Выносить во двор, в дренажную канаву. Смотри, не перепутай, а то всей похлёбке крышка. И чтобы полы были сухими! Вижу лужу – твоя шкура задымится.

Вот и моя первая трудовая повинность. Я подошла к бочкам. Большая была пуста на две трети. Рядом стояло несколько ведер, точная копия моего вчерашнего «пациента». Я заглянула в малое. Оно было полно мутной, жирной воды с остатками пищи. От него исходил тошнотворный запах. «Дренажная канава». Звучало логично. Примитивная канализация. Надо будет посмотреть.

Я взяла два пустых ведра и вышла во двор, указанный Бертой. Колодец оказался каменным, с деревянным воротом. Тяжёлое ведро, скрип верёвки, усилие, от которого дрожали руки. Процесс был прост: опустить ведро, с силой крутануть ворот, поднять. Мои неразработанные мышцы горели после третьего подъёма. «Надо бы шестерёнки, – пронеслось в голове. – Или хотя бы противовес».

Одно ведро – я насчитала сорок три оборота рукояти. Сорок три! Энергозатраты несоизмеримы с полезной работой. В инстинктивном протесте мозг начал вырисовывать чертёж: маховик, зубчатая передача, чтобы один оборот ручки давал три оборота барабана. Я даже вздохнула с тоской, представив, как бы это выглядело в металле. Здесь же, судя по всему, кроме дерева и камня, ничего не жди.

Я отнесла воду на кухню, вылила в бочку. Потом схватила полное грязное ведро и потащила его к двери, ведущей в узкий боковой дворик. Там, под стеной, действительно была прорыта неглубокая канава, куда стекала серая вода. Я выплеснула ведро. Вода с ленцой поползла по желобу. И тут я заметила: канава в конце дворика была почти полностью забита каким-то вязким илом и кухонными отходами. Сток почти прекратился. Если так пойдёт дальше, весь этот двор превратится в болото. Берта кричала про сухие полы… Интересно, как она их собирается мыть, когда тут будет стоячая вода? Техническая недальновидность била в глаза больнее солнечного света.

Они жили в режиме перманентного локуального апокалипсиса: дождь – спасение, засуха – катастрофа, а идея профилактики даже не возникала на горизонте сознания. Это напоминало мне отдел эксплуатации на моей прошлой работе: чинили только тогда, когда лифт окончательно вставал между этажами с директором внутри.

Я вернулась на кухню, уже обливаясь потом. Одна из девушек, румяная и пухлая, с насмешкой протянула мне деревянную щётку и тряпку.

– Полы. После себя. Ты же воду пролила. Аккуратней надо, раззява.

Я посмотрела на лужу у своей ноги и на почти пустую «чистую» бочку. Воду я только что принесла, а её уже почти нет. Они тут мыли пол, споласкивали посуду. КПД процесса стремился к нулю. Я молча взяла щётка и принялась скрести каменные плиты, сгоняя грязную воду к порогу. Работа была монотонной, тяжелой и бессмысленной. Но она давала время думать. Я наблюдала, как двигаются люди, как устроено пространство, где что лежит.

Я заметила, как веснушчатая девушка, Линда, ловко орудует ножом, но при этом, чтобы налить воду из «слезы» в котелок, подставляет его, а потом бежит открывать шип второй рукой, расплёскивая половину. Неэффективное движение. Я мысленно провела трубку от крана прямо к месту готовки. Потом вздохнула. Сначала надо было убедить их, что земля круглая, а уже потом предлагать телескоп.