Из огня - да в полымя

Глава 1

ПАДЕНИЕ

Последний свет Очага

25 марта 2025 года. Где-то над Донецкой областью. Время не важно — здесь время измеряется жизнями.

Он умирал трижды.

Первый раз — когда погас Великий Очаг. Это случилось мгновенно, но сознание Ксан-Та растянуло эту вспышку в вечность, потому что иначе её невозможно было вместить. Сначала была тишина — абсолютная, космическая тишина, которую его народ научился слышать за миллионы лет эволюции. А потом тишина лопнула.

Взрыв звезды — это не просто свет. Это крик материи, разрывающей саму себя. Это гравитационные волны, которые могли бы раздавить планету, если бы планета ещё существовала. Ксан-Та чувствовал, как гибнет его мир — не постепенно, не в агонии, а мгновенно, как мотылёк в пламени свечи.

Он стоял на смотровой площадке Центра Управления Пространством — самого высокого здания на Ксан-Таре. Внизу, в прозрачной дымке атмосферы, лежал город Эр-Ксаль — столица, гордость цивилизации, насчитывавшей двенадцать тысяч лет письменной истории. Город, который он любил.

Вспышка ударила в глаза, и на секунду Ксан-Та ослеп. Когда зрение вернулось — а вернулось оно через долю секунды, потому что его народ давно научился регенерировать сетчатку быстрее, чем любой фотон успевал её прожечь, — он увидел, как Эр-Ксаль превращается в тень.

Не в пепел. Именно в тень. Силуэты зданий, мостов, парков — всё это на мгновение стало чёрным на фоне белого пламени, а потом исчезло. Просто перестало существовать.

— Великий Очаг... — прошептал кто-то рядом.

Ксан-Та обернулся. Рядом стояла Ирра-Сан, его ассистентка, его ученица, его... он не успел подобрать слово, потому что через мгновение её тоже не стало.

Она даже не испарилась. Она просто кончилась, как кончается строка в письме, которое не дописали.

Потом пришла гравитация.

Взрыв звезды — это не только свет и жар. Это искажение пространства-времени такой силы, что само понятие «верх» и «низ» потеряло смысл. Ксан-Та почувствовал, как его отрывает от пола, швыряет в стену, потом в потолок, потом снова в пол — но пола уже не было, были только обломки, летящие в никуда.

Он успел подумать: «Капсула. У меня есть Капсула».

Капсула Сознания была экспериментальным устройством. Его народ работал над ней триста лет, но так и не довёл до ума. Идея была простой до гениальности: если тело погибнет, сознание можно сохранить в гравитационном колодце, законсервировать, как свет в ловушке, и отправить в космос — вдруг кто-то найдёт, вдруг кто-то сможет расшифровать, вдруг кто-то даст вторую жизнь.

Капсула находилась в его кабинете. До неё было семь метров.

Семь метров сквозь ад.

Ксан-Та побежал. Точнее, попытался побежать — гравитация швыряла его, как щенка, но он научился управлять своим телом задолго до того, как научился ходить. Его народ чувствовал гравитацию так же, как люди чувствуют собственное дыхание. Он не боролся с ней — он использовал её, скользил по её волнам, падал туда, куда нужно, и вставал там, где нужно.

Дверь кабинета не открылась — её просто не стало. Стена исчезла, открывая вид на космос. Ксан-Та увидел, как Ксан-Тар — его родная планета, зелёно-голубая жемчужина, — сжимается в точку, а потом исчезает, как будто её никогда и не было.

Он не заплакал. Его народ не знал слёз — у них не было слёзных желез, потому что миллионы лет назад эволюция посчитала их бесполезными. Но если бы они были, Ксан-Та захлебнулся бы в них.

Капсула стояла на столе. Маленький серебристый шар размером с кулак. Он схватил её, сжал в ладони и активировал.

Последнее, что он увидел своим телом, был потолок, рушащийся ему на голову.

А потом была пустота.

---

Второй раз он умирал в пустоте.

Сознание без тела — это не боль. Это хуже. Это абсолютная, кристально чистая ясность, в которой ты понимаешь всё: что ты мёртв, что ты потерян, что ты никогда больше не увидишь света, не почувствуешь ветра, не услышишь голоса.

Капсула работала. Она сохранила его — его мысли, его память, его личность. Но она не могла дать ему новое тело. Она была просто ловушкой, консервной банкой, брошенной в океан космоса.

Сколько он летел в этой пустоте? Он не знал. Времени не существовало. Были только мысли.

Он думал о Ксан-Таре. О городе Эр-Ксаль. Об Ирре-Сан, которая стояла рядом с ним за мгновение до гибели. О своей работе — о том, как они перемещали на орбиту многотонные платформы, не используя ракет, просто меняя гравитацию, просто переставляя пространство, как дети переставляют кубики.

Он думал о том, что его цивилизация погибла. Вся. Двенадцать тысяч лет истории, искусства, науки, любви, войн (давно забытых), мира (длившегося тысячелетиями) — всё это исчезло за одну секунду.

Он думал: «Зачем я выжил? Чтобы помнить? Чтобы сойти с ума в этом одиночестве?»

Ответа не было. Только пустота и звёзды, равнодушно проплывающие мимо.

А потом пустота кончилась.

---

Третий раз он умирал в теле человека.

Это было похоже на падение в ледяную воду. Сначала — шок. Потом — боль. Потом — невозможность дышать, потому что лёгкие (у него появились лёгкие!) отказывались работать, а сердце (у него появилось сердце!) билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Ксан-Та открыл глаза.

Он лежал лицом вниз. В грязи. В какой-то липкой, холодной, вонючей грязи, которая пахла гарью и железом.

Он попытался пошевелиться и едва не закричал от боли. Тело — чужое, тяжёлое, неповоротливое — слушалось плохо. Руки дрожали. Ноги не слушались вообще. В затылке пульсировала такая боль, какой он никогда не испытывал — даже когда гравитация швыряла его о стены гибнущего Центра.

Он перевернулся на спину и посмотрел в небо.

Небо было серым. Не чёрным, как космос, не фиолетовым, как небо Ксан-Тара на закате, а именно серым — тяжёлым, низким, давящим. Сквозь эту серость пробивались редкие лучи чего-то, что местные, видимо, называли солнцем.

— Димон! Димон, твою мать, ты жив?!

Крик раздался откуда-то справа. Ксан-Та повернул голову — это движение отозвалось новой вспышкой боли — и увидел человека.

Человек был в странной одежде: пятнистая ткань зелёного и коричневого цветов, на голове — металлический шлем с опущенным забралом, в руках — какой-то предмет, похожий на... на оружие? Ксан-Та видел оружие только в исторических реконструкциях, но интуиция подсказывала: это оно.

— Димон, не молчи! — человек подбежал ближе, упал на колени рядом с ним. — Ты цел? Где кровь? Блин, Димон, скажи хоть слово!

Ксан-Та открыл рот. Язык — тяжёлый, неповоротливый — не слушался. Он попытался произнести: «Я не Димон. Я Ксан-Та, последний из народа Ксан». Но вместо этого из горла вырвался только хриплый кашель.

— Твою дивизию, — выдохнул человек. — Контузило тебя, Димон. Похоже, глухо. Лежи, не двигайся, сейчас «выходные» подъедут.

«Выходные»? Ксан-Та не понял смысла слова, но решил, что это, видимо, помощь.

Человек тем временем снял шлем, открывая лицо. Молодое, лет тридцать на вид, покрытое щетиной и грязью. Глаза — усталые, красные, с тёмными кругами. Но в них Ксан-Та увидел то, чего не ожидал: беспокойство. Настоящее, искреннее беспокойство о нём — о чужом человеке, которого этот молодой самец, судя по всему, считал своим другом.

Странные существа. Очень странные.

— Где мы? — выдавил Ксан-Та. Голос прозвучал хрипло, незнакомо, но это был человеческий язык. Откуда он его знал?

— Ты чё, вообще память отшибло? — молодой человек нахмурился. — Мы на нулях. За мостом. Ты полез связь чинить, и тут этот сброс... Я думал, всё, капец тебе. А ты живучий, Димон. Как собака живучий.

«Нули». «Мост». «Связь». «Сброс». Слова всплывали в сознании, цепляясь за какие-то образы, которых у Ксан-Та не было. Но они были у того, чьё тело он сейчас занимал.

Память тела. Фантомная память. Он знал об этом явлении теоретически — его народ изучал возможность переноса сознания в чужие биологические носители, но эксперименты так и не завершили. Теперь он испытывал это на себе.

В голове всплывали обрывки: лицо женщины, смеющейся на фоне берёз. Руки, держащие книгу с формулами. Запах озона в лаборатории. Гул генераторов. Страх. Много страха — липкого, холодного, от которого сжимается желудок (у него теперь был желудок!).

И последнее: яркая вспышка, грохот, удар в затылок, темнота.

Этот человек — Димон, Дмитрий Андреевич Соболев, пятьдесят два года, физик-ядерщик, доброволец, связист — умер. Умер за секунду до того, как сознание Ксан-Та вселилось в его тело.

— Вставай, Димон, — молодой человек потянул его за руку. — Слышишь? Тачка гудит. Наши едут.

Ксан-Та с трудом поднялся. Тело шатало, ноги подкашивались, но он удержался. В голове шумело, перед глазами плыли круги.

Он огляделся.

Вокруг был лес. Но лес странный — израненный, искалеченный. Деревья стояли без веток, с обугленными стволами. Земля была перепахана воронками, в которых стояла мутная вода. Пахло гарью, гнилью и ещё чем-то химическим, неприятным.

Рядом лежала перевёрнутая машина — зелёная, с большими колёсами. Возле неё — два тела. Неподвижные. Мёртвые.

— Саня... Петрович... — молодой человек подошёл к телам, постоял над ними, снял шлем. — Простите, мужики.

Ксан-Та смотрел на мёртвых людей и чувствовал странное. На Ксан-Таре смерть была событием редким и торжественным. Их умирали единицы за столетие — от старости, окружённые заботой и любовью. Здесь смерть была обыденной. Здесь она пахла гарью и лежала под ногами.

— Надо идти, — сказал молодой человек, возвращаясь к нему. — Пойдёшь?

— Пойду, — ответил Ксан-Та.

И они пошли.

---

Дорога заняла, судя по ощущениям тела, около двух часов. За это время Ксан-Та успел многое понять.

Во-первых, этот мир назывался Земля. Во-вторых, на Земле шла война. В-третьих, война была между двумя группами людей, которые называли себя «русские» и «украинцы», но при этом говорили почти на одном языке и выглядели абсолютно одинаково.

— Как вы отличаете своих от чужих? — спросил Ксан-Та, когда они остановились передохнуть.

Молодой человек — его звали Серёга, позывной «Чех» — посмотрел на него с подозрением.

— Димон, ты точно в порядке? Шутки у тебя какие-то...

— Я не шучу.

— По форме отличаем, — Серёга вздохнул. — У нас — триколор, у них — жовто-блакит. Ну и по поведению. Наши так не ходят, как они ходят. И по говору. Хотя сейчас уже всё перемешалось... Ты давай, не отключайся. Скоро блокпост.

«Блокпост». Ещё одно слово. Оно означало укреплённый пункт, где сидят вооружённые люди и проверяют, кто идёт.

Когда они вышли к блокпосту, солнце уже клонилось к закату. Ксан-Та увидел несколько бетонных блоков, мешки с песком, пулемёт на треноге и человек десять в такой же пятнистой одежде, как у Серёги.

— Чех! Живой! — крикнул кто-то. — А где Саня с Петровичем?

Серёга промолчал. Только головой покачал.

Все поняли. Наступила тишина.

— А Димон чего молчит? Контузило?

— Глухо, — ответил Серёга. — Еле идёт. Память отшибло, вопросы странные задаёт. Типа как мы своих от чужих отличаем.

— Бывает, — сказал пожилой мужчина с нашивками, подходя к Ксан-Та. — Я Дед, командир роты. Ты меня помнишь, Дмитрий Андреевич?

Ксан-Та посмотрел на него. Память тела подсказала: да, этот человек был знаком Дмитрию Соболеву. Они вместе пили чай, вместе сидели в окопе, вместе...

— Помню, — соврал Ксан-Та. — Вы Дед.

— Молодец, — Дед похлопал его по плечу. — Значит, не всё потеряно. Ведите его в землянку, пусть отлежится. Завтра разберёмся.

Землянка оказалась вырытым в земле помещением с нарами, печкой-буржуйкой и тусклой лампочкой, работающей от аккумулятора. Ксан-Та лёг на указанное место и закрыл глаза.

Он не спал. Его народ не нуждался во сне в человеческом понимании — у них были периоды медитации, но полного отключения сознания не происходило никогда. Однако тело требовало отдыха. Оно было слабым, измученным, раненым.

Ксан-Та лежал и слушал.

Землянка гудела голосами. Люди говорили о войне, о снарядах, о дронах, о том, что «на той стороне» снова шевеление. Говорили о погибших Сане и Петровиче — как жалко, хорошие были мужики. Говорили о нём — Димоне, который, видимо, был уважаемым человеком, хоть и «гражданским» до мозга костей.

— Учёный, блин, — сказал кто-то. — Ядерщик. Из самого Сарова. Мог бы в тылу сидеть, а он попёрся сюда. Говорит, не могу, когда пацаны гибнут.

— Таких сейчас мало, — ответил другой. — Жалко, если контузия мозги отобьёт. Умный мужик был.

«Был», — подумал Ксан-Та. — «Они говорят о нём в прошедшем времени. Они уже чувствуют, что его нет».

Ночью, когда все уснули, Ксан-Та вышел из землянки.

Небо было ясным. Звёзды — яркими. Он смотрел на них и искал знакомые созвездия. Но ничего не находил. Это был чужой космос, чужой сектор галактики, чужая реальность.

Где-то там, в миллиардах световых лет отсюда, догорали остатки его солнца. Где-то там плыла пустота, в которой когда-то была его планета.

Ксан-Та поднял руку к небу.

Он попытался почувствовать гравитацию. Ту самую, которую чувствовал с рождения, как воздух, как воду, как биение сердца.

Сначала ничего не было. Только слабое, едва уловимое притяжение Земли — жалкие 9.8 метра в секунду, детский лепет по сравнению с гравитацией Ксан-Тара.

Но потом... потом он почувствовал.

Тонкие нити, связывающие всё со всем. Луну, тянущую океаны. Солнце, удерживающее планеты. Саму Землю, висящую в пустоте на невидимой струне.

Он всё ещё чувствовал это. Способность осталась.

Ксан-Та улыбнулся. Впервые за то время, что был в этом теле.

— Я жив, — прошептал он. — Я жив, и я всё ещё умею это делать.

Где-то далеко, за линией горизонта, загрохотало. Ночная работа артиллерии.

Ксан-Та посмотрел в ту сторону и подумал: «Зачем вы убиваете друг друга? Зачем вам это? У вас есть планета, есть воздух, есть вода, есть жизнь. Вы можете строить, создавать, любить. А вы воюете».

Ответа не было. Только грохот канонады.

Он вернулся в землянку, лёг на нары и закрыл глаза. Надо было учиться быть человеком. Надо было учиться жить в этом теле. Надо было понять, что делать дальше.

Но сначала — надо было выжить.

---

Утро началось с обстрела.

Ксан-Та проснулся от грохота, который, как ему показалось, разрывал барабанные перепонки. Тело подбросило на нарах, в ушах зазвенело, в глазах потемнело. Кто-то схватил его за шиворот и потащил куда-то.

— В укрытие, Димон! В укрытие, мать твою!

Это был Серёга. Он тащил его к выходу из землянки, но землянка уже не была выходом — она была ловушкой. С потолка сыпалась земля, печка-буржуйка опрокинулась, лампочка погасла.

— Сюда! — крикнул кто-то.

Ксан-Та увидел, как люди прыгают в щель — узкую траншею, вырытую рядом. Он рванул туда, увлекая Серёгу за собой.

Они упали на дно траншеи, и в этот момент рядом с землянкой разорвался снаряд.

Ударная волна прокатилась над головами, засыпая их землёй. Ксан-Та лежал, прижавшись к мокрой глине, и чувствовал, как дрожит земля. Как она пульсирует от разрывов. Как она кричит.

Он слышал крики и людей. Кто-то звал на помощь. Кто-то плакал. Кто-то матерился длинно и страшно.

А потом так же внезапно, как началось, всё стихло.

— Отбой, — сказал Дед, поднимаясь и отряхиваясь. — Перелёт. Работайте, мужики, по ранениям.

Ксан-Та выполз из траншеи и увидел, что землянки больше нет. На её месте — воронка. Чёрная, дымящаяся, глубокая.

— Если бы мы там остались... — начал Серёга.

— Не остались, — перебил его Дед. — Димон, ты как?

— Я... — Ксан-Та прислушался к телу. — Кажется, цел.

— Молодец. Быстро среагировал. А то некоторые... — Дед махнул рукой в сторону, где двое бойцов перевязывали третьего. У того была разорвана рука.

Ксан-Та смотрел на кровь. Настоящую, человеческую кровь, льющуюся на землю. Он никогда не видел крови — на Ксан-Таре не было войн, не было насилия, не было ран. Кровь была для него абстракцией, символом, метафорой.

Теперь она была реальностью.

— Надо помочь, — сказал он.

— Сиди, — остановил его Дед. — Ты связист, а не санитар. У тебя другая работа.

Связист. Да, память тела подсказывала: Дмитрий Соболев умел обращаться с приборами связи, налаживать каналы, чинить повреждённое оборудование. Это было его задачей здесь.

— Связь работает? — спросил Ксан-Та.

— Не работает, — Дед покачал головой. — Вчера ты полез её чинить, и вот результат. Сейчас опять всё накрылось. Пойдёшь?

Ксан-Та посмотрел туда, откуда они пришли вчера. Там, за лесом, за мостом, была линия, где проходил кабель. Там было опасно. Там вчера погибли Саня и Петрович.

— Пойду, — сказал он.

Серёга посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Димон, ты чё? Тебя же контузило вчера! Отоспись, в себя приди!

— Связь нужна, — ответил Ксан-Та. — Если её нет, вы не сможете вызвать помощь, не сможете координировать огонь, не сможете...

— Умный ты, Димон, — вздохнул Дед. — Слишком умный для этого ада. Ладно. Чех, пойдёшь с ним. Прикроешь.

— Есть, — козырнул Серёга.

Они пошли вдвоём. Ксан-Та нёс катушку с проводом, Серёга — автомат и запасные магазины.

— Слушай, Димон, — сказал Серёга, когда они углубились в лес. — Ты вчера спрашивал, как мы своих от чужих отличаем. А сегодня спрашивать не будешь?

— Не буду, — ответил Ксан-Та. — Я понял.

— Что понял?

— Что это неважно. Важно, чтобы перестали стрелять.

Серёга хмыкнул.

— Философ ты, Димон. Раньше за тобой такого не замечал. Раньше ты больше про антенны да частоты говорил.

— Раньше я был другим.

— Это точно, — Серёга вздохнул. — Контузия, она людей меняет. Моего дядьку тоже контузило в Чечне, так он после этого разговаривать разучился. А ты, наоборот, говорить начал. Да так, что не поймёшь.

Они вышли к месту вчерашней трагедии. Перевёрнутый УАЗик всё ещё лежал на боку. Тела Сани и Петровича забрали — видимо, ночью приезжала похоронная команда. Но следы крови остались.

Ксан-Та остановился, глядя на тёмные пятна на земле.

— Не смотри, — сказал Серёга. — Привыкнешь.

— Не хочу привыкать.

— Придётся. Здесь по-другому нельзя.

Они нашли место обрыва кабеля. Прямое попадание осколка — провод перебит в нескольких местах. Ксан-Та опустился на колени и начал работать.

Пальцы слушались плохо — человеческие руки были грубыми и неуклюжими по сравнению с теми конечностями, к которым он привык. Но память тела помогала. Дмитрий Соболев делал это сотни раз, и мышцы помнили, даже если мозг был занят другим.

— Готово, — сказал Ксан-Та через полчаса, соединяя последний провод. — Теперь должно работать.

— Молодец, — похвалил Серёга. — Пошли назад, пока...

Он не договорил. В небе что-то загудело.

— Дрон! — крикнул Серёга. — Ложись!

Ксан-Та лёг, прижавшись к земле. Сквозь ветки он увидел в небе чёрную точку. Дрон висел на высоте метров трёхсот, медленно поворачиваясь.

— Он нас видит? — спросил Ксан-Та.

— Не знаю, — прошептал Серёга. — Если видит — через пять минут здесь будет миномёт. Надо уходить.

Но Ксан-Та не двигался. Он смотрел на дрон и чувствовал.

Чувствовал его гравитацию. Его массу. Его поле.

Это было похоже на то, как если бы всю жизнь ты слышал музыку, а потом внезапно оглох — и вдруг снова услышал. Слабый, едва уловимый сигнал, но он был.

— Серёга, — тихо сказал Ксан-Та. — Не двигайся.

— Ты чё, Димон? Спятил? Надо...

— Тихо.

Ксан-Та закрыл глаза. Он сосредоточился на дроне, как учили его много лет назад, в школе управления гравитацией на Ксан-Таре. Представил его вес, его положение, его траекторию. И мысленно потянул.

Ничего не произошло.

Дрон висел, как висел.

— Димон, блин, вставай! — зашипел Серёга.

— Подожди.

Ксан-Та попробовал снова. На этот раз он не просто «потянул» — он представил, как гравитация под дроном становится сильнее. Как невидимая рука тянет его вниз.

В голове вспыхнула боль. Резкая, как удар ножом. Из носа потекла кровь.

— Димон!

— Смотри.

Дрон дрогнул. Сначала чуть-чуть, как будто попал в воздушную яму. Потом сильнее. А потом он просто... упал.

Не спикировал, не взорвался — именно упал, камнем, прямо в лес, метрах в ста от них.

Серёга смотрел на это с открытым ртом.

— Это чё было? — выдавил он наконец.

— Не знаю, — Ксан-Та вытер кровь с лица. — Наверное, заглючил.

— Дроны не глючат, — Серёга покачал головой. — Дроны, Димон, это тебе не телевизор. Это техника. Если он упал, значит, или батарея села, или... или...

Он не договорил. Посмотрел на Ксан-Та странным взглядом.

— Ты как себя чувствуешь?

— Плохо, — честно ответил Ксан-Та. — Голова болит.

— Пошли. Надо Деду доложить.

Они вернулись на позиции. Ксан-Та еле шёл — после попытки воздействовать на дрон его тело ослабло, как будто он пробежал марафон. Серёга поддерживал его, не задавая вопросов.

Но вопросы были. Они читались в его глазах.

---

Вечером того же дня Ксан-Та сидел у костра (на Ксан-Таре огонь не использовали, и это было ново, интересно, но опасно) и грел руки. Серёга сидел напротив и молчал. Дед курил, поглядывая на них обоих.

— Рассказывай, — сказал Дед, когда остальные разошлись.

— Что рассказывать? — спросил Ксан-Та.

— Как ты дрон уронил.

— Я не ронял. Он сам упал.

— Чех говорит, ты на него смотрел, и он упал. И у тебя кровь носом пошла.

— Контузия, — пожал плечами Ксан-Та. — У меня голова болит, давление скачет.

Дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Дмитрий Андреевич, я тебя не первый день знаю. Ты хороший мужик, толковый учёный. Но я никогда не видел, чтобы учёные роняли дроны взглядом. Это или чудо, или... — он замолчал.

— Или что?

— Или ты не Дмитрий Андреевич.

Ксан-Та молчал. Сказать правду? А что он скажет? «Здравствуйте, я инопланетянин, моя планета взорвалась, я вселился в тело вашего товарища»?

— Я не знаю, что произошло, — ответил он наконец. — Я просто хотел, чтобы этот дрон упал. И он упал. Может, совпадение. Может, у него действительно села батарея. Я не знаю.

— Ладно, — Дед поднялся. — Отдыхай. Завтра поговорим.

Он ушёл. Серёга проводил его взглядом и повернулся к Ксан-Та.

— Димон, — тихо сказал он. — Ты мне скажи, если что. Я никому не скажу.

— Что сказать?

— Что ты... ну... не знаю. Димон, ты странный стал. Очень странный. Как будто подменили.

— Меня контузило.

— Контуженых я видел. Они тупеют, тормозят, забывают слова. А ты вроде помнишь всё, но говоришь как-то... не по-нашему. Как инопланетянин, честное слово.

Ксан-Та усмехнулся. Впервые за два дня.

— Может, я и есть инопланетянин.

— Ага, — Серёга тоже усмехнулся. — И летал ты на тарелке, и уши у тебя зелёные. Ладно, Димон, шут с тобой. Спи давай. Завтра тяжёлый день.

Он ушёл в землянку (новую, вырытую наспех). А Ксан-Та остался сидеть у костра, глядя на звёзды.

Где-то там, в этой чёрной бесконечности, погиб его мир. Где-то там плавала Капсула Сознания, пустая, бесполезная. Где-то там была Ирра-Сан, превратившаяся в тень.

А здесь была война. И люди, которые умирали каждый день. И тело учёного, который тоже умер, но чьё тело продолжало жить.

— Зачем? — спросил Ксан-Та у звёзд. — Зачем я здесь? Что я должен делать?

Звёзды молчали.

Но где-то внутри, в той части сознания, которая всё ещё помнила Ксан-Тар, родилась мысль:

«Ты здесь, чтобы помнить. Чтобы не дать им забыть, что они — люди. Что они могут быть лучше. Что война — это не единственный способ».

Ксан-Та вздохнул, поднялся и пошёл в землянку.

Завтра будет новый день. И новые испытания.

---

Конец первой главы

Глава 2

Вес молчания

26-28 марта 2025 года. Позиции российских войск под Донецком.

Утро началось с тишины.

Ксан-Та лежал на нарах и слушал эту тишину, удивляясь тому, как много в ней звуков. Где-то скрипела ветка. Где-то капала вода. Где-то, очень далеко, утробно ухала артиллерия — но так далеко, что звук доходил уже не ударом, а воспоминанием.

Тело болело. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка напоминали о себе тупой, ноющей болью. Вчерашняя попытка воздействовать на дрон высосала из него столько энергии, сколько не забирал ни один эксперимент на Ксан-Таре.

«Примитивная форма жизни, — подумал он о своём новом теле. — Такая хрупкая. Такая несовершенная. И такая... живая».

Он сел. Голова закружилась, но Ксан-Та справился с этим — научился за два дня подавлять слабость усилием воли. В конце концов, если ты управлял гравитацией, управлять собственным вестибулярным аппаратом — сущие пустяки.