Не говори мне «нормально»

Глава 3. Первая ложь

После вечера у Ромы все стало одновременно проще и опаснее.

Проще – потому что теперь между нами уже не стояла та ледяная вежливость, с которой люди обходят стороной то, что их слишком сильно интересует. Опаснее – потому что интерес превратился в чувство, а чувства никогда не спрашивают, удобно ли им начинаться именно сейчас.

Мы виделись почти каждый день. Он встречал меня после уроков. Иногда мы уходили к реке, иногда бродили по дворам, иногда просто сидели на лавке у моего дома и разговаривали о чем угодно, кроме того, что происходило между нами на самом деле.

Хотя это «что угодно» всё равно сводилось к нам.

– Опять пялишься.

– Куда?

– На меня. Как будто ищешь кнопку выключения.

– А она есть?

– Нет. Заводской брак.

– Тогда гарантия уже кончилась.

Он рассмеялся. По-настоящему. Низко, коротко, неожиданно.

Я запомнила этот смех лучше половины наших разговоров.

Влюбляться в Рому было страшно. Все вокруг уговаривало меня этого не делать. Репутация. Его резкость. Его исчезновения. Эти внезапные темные провалы, когда он не отвечал на сообщения, не брал трубку, а потом появлялся с таким лицом, будто опять кого-то хоронил внутри себя.

Но рядом со мной он был другим.

Он не становился рядом со мной мягким или удобным.

Просто меньше притворялся.

А женские сердца, к сожалению, очень плохо защищены от настоящего.

В тот день, когда он впервые меня поцеловал, мы сидели в парке на облезлой скамейке и делили одну бутылку воды. Было холодно, но уходить не хотелось.

– Ты чего притихла?

– На тебя смотрю.

– Это вредно.

– Уже поздно.

Он повернул голову. Несколько секунд просто смотрел. Не смеялся. Не уходил в привычную иронию. И в этом взгляде было столько напряжения, что мне захотелось либо сбежать, либо сделать шаг вперед. Желательно одновременно.

– Насть. Ты правда не понимаешь, куда лезешь.

– Тогда объясни.

Он качнул головой, словно злился не на меня, а на то, как трудно ему говорить честно.

– Со мной спокойно не бывает.

– Бывает. Вот сейчас, например.

Наверное, именно после этой фразы он меня и поцеловал.

Первый поцелуй не был киношным. Никаких фейерверков, фоновой музыки и ветра, который вовремя подхватывает волосы. Только холодный воздух, его ладонь на моей щеке и ощущение, что мир наконец попал в фокус.

Он поцеловал меня осторожно. Будто давал мне шанс отступить.

Я не отступила.

Когда он отстранился, несколько секунд еще держал ладонь у моей щеки, будто проверял, не оттолкну ли я его теперь.

– Извини.

– За что?

– Давно хотел.

Сердце у меня тогда решило вести себя как дурочка на качелях.

– Я заметила.

Второй поцелуй был уже другим. Смелее. Глубже. Не вопрос, а признание.

С того дня мы официально не договаривались ни о чем. Но к концу недели вся школа уже знала, что я – «девочка Корсакова».

Меня это раздражало.

И почему-то делало счастливой.

Правда, счастье очень быстро показало зубы.

Однажды после уроков я увидела Рому у подъезда с высоким светловолосым парнем. Они спорили. Нет, не так. Между ними искрило такой ненавистью, что воздух звенел.

Я подошла ближе.

– Рома?

Он резко обернулся. Плечи сразу напряглись, взгляд метнулся к Денису, потом ко мне.

– Иди домой, Настя.

– Что происходит?

– Я сказал, иди.

Светловолосый парень усмехнулся.

– Так вот она какая. Корсаков, вкус у тебя улучшился.

Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Слишком липко. Слишком уверенно.

– Закрой рот, Денис, – процедил Рома.

– Что, опять геройствовать будешь? Или она еще не знает, с кем связалась?

Дальше все понеслось слишком быстро. Слова. Толчок. Удар. Кровь на губе у Ромы. Мои пальцы, вцепившиеся ему в куртку. И ярость, с которой он смотрел на Дениса как на человека, давно перешедшего ту черту, за которой вежливость уже выглядит глупостью.

Потом Денис ушел, бросив напоследок:

– Еще встретимся. Оба.

Мне стало холодно даже в куртке.

– Кто это? – спросила я.

Рома вытер кровь тыльной стороной ладони.

– Тот, с кем тебе лучше не знакомиться.

– Не ври мне.

Он раздраженно провел рукой по волосам.

– Денис Лавров. Раньше тусовались вместе. Уже нет.

– Он опасный?

Рома посмотрел мне в глаза.

– Да.

Мне нравилось, что, решаясь на правду, он не подсовывал мне удобную версию мира. Даже когда настоящая была хуже.

После той драки что-то изменилось. Я стала острее чувствовать, что между мной и Ромой есть не только притяжение, но и чужая тьма, которой я пока не знаю цены. Он мог быть ласковым. Мог быть внимательным. Мог проводить меня до подъезда и писать ночью короткое «дома?». Но иногда уходил внутрь себя так резко, будто захлопывал дверь прямо перед моим лицом.

И все же, когда через пару дней он взял мою ладонь на пустой остановке и тихо спросил:

– Ты зачем со мной вообще связалась?

Я ответила сразу:

– С тобой мне не надо делать вид, что все нормально.

Он долго молчал. Потом наклонился и коснулся лбом моего лба.

– Хреновая причина.

– Другой пока нет.

Мы оба знали: я уже слишком глубоко.

Потом была школьная неделя, в которой все будто специально стало притворяться нормальным. Алиса меня игнорировала. Учителя говорили о пробниках и выпускном. Кристина вдруг вспомнила о дружелюбии, Соня – об улыбке.

– В субботу у Макса вечеринка, – сказала Кристина. – Родители уехали, он зовет всех. Пойдешь?

– Денис там будет?

Кристина поморщилась.

– Скорее всего. Но дом не его, народа будет полно. Я тебя одну не оставлю.

После разговора у подъезда я не хотела видеть Дениса вообще. И все же мысль о вечеринке не казалась безумием. Мне надоело, что школа сжимается для меня до маршрута класс – ворота – Рома. Я хотела хоть один вечер сделать что-то не из страха и не потому, что меня кто-то сопровождает.

– Ненадолго, – сказала я.

– Ненадолго, – сразу согласилась Кристина.

Роме я сказала заранее. Он отреагировал именно так, как я ожидала.

– Лавров появится – напиши. Я приеду.

– Если попрошу – приедешь. Не раньше.

Он сжал губы.

– Настя.

– Я не разрешения прошу, Ром. Я говорю, где буду.

Ему не понравилось. Но после паузы он кивнул.

– Ладно. Напиши, когда дойдешь. И когда домой соберешься.

– Это могу.

Вечеринка оказалась обычнее, чем я боялась. Чужая трехкомнатная квартира, куртки на кровати, музыка из колонки, пицца в коробках, кто-то спорил о поступлении, кто-то уже пил слишком быстро. Первые полчаса я даже расслабилась. Кристина не отходила далеко. Дениса не было.

Он появился позже.

Я увидела его в прихожей и сразу почувствовала, как тело вспомнило угрозу раньше головы. Денис заметил меня, усмехнулся, но не подошел. Я решила, что выдержу еще десять минут и уйду.

Кристина потащила меня на кухню помочь найти чистые стаканы. Я налила себе сок из закрытой бутылки, сделала пару глотков и поставила стакан на подоконник, когда Соня позвала меня показать фотографии с выпускной съемки. Меня не было рядом меньше минуты.

Когда я вернулась, стакан стоял там же.

Я допила его почти машинально.

Денис сел на край стола напротив.

– Ну что, освоилась уже?

– Я ухожу.

– Корсаков домой приказал?

– Я сама умею принимать решения.

– Проверим.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Пол под ногами качнулся.

Сначала совсем немного. Потом сильнее.

Музыка будто отодвинулась за стену. Я схватилась за стол.

– Кристин…

Ее рядом уже не было.

Денис смотрел на меня слишком внимательно.

И тогда я поняла.

– Что ты мне дал?

– Да ничего. Перебрала, наверное.

Я попыталась достать телефон. Пальцы не слушались. Кто-то прошел мимо, кто-то засмеялся. Я сказала громче:

– Позовите Кристину.

Денис забрал у меня телефон.

– Потом.

– Отдай.

Я потянулась к нему и едва не упала.

Он подхватил меня под локоть.

Со стороны это, наверное, выглядело заботой.

– Ей плохо. Отнесу, пусть полежит.

Я пыталась вырваться, но тело уже жило отдельно. Последнее, что я отчетливо запомнила, – коридор, дверь незнакомой комнаты и то, как я повторяла одно и то же слово:

– Нет.

А потом мир выключили.

Глава 4. Нулевой день

Я очнулась от холода и чужого запаха – тяжелого, сладкого, липкого, как если бы в комнате пролили дешевый алкоголь и забыли открыть окно.

Сначала я не поняла, где нахожусь. В висках стучало, язык был сухим, тело казалось не моим – тяжелым, ватным, слишком далеким от головы. А потом я увидела потолок, незнакомые шторы, темный торшер в углу и Дениса, сидящего на краю кровати так спокойно, будто все происходящее было не преступлением, а заранее согласованным свиданием.

– Проснулась? А я уже думал, до утра проспишь.

Я попыталась сесть, но мир накренился. Комната качнулась, и меня снова вдавило в матрас.

– Что… что ты мне дал?

– Да успокойся. Ничего такого. Просто расслабилась.

Он потянулся ко мне, и я резко дернулась, хотя тело слушалось плохо.

– Не трогай меня.

– Тише. Ты сама пришла. Сама пила. Чего теперь устраивать сцену?

– Я сюда не шла. Меня принесли.

– Ну и что?

Вот именно тогда, на этом дурацком «какая теперь разница», меня по-настоящему затрясло. Не потому, что я вдруг поняла опасность. Я поняла ее раньше – еще там, в гостиной, когда пол ушел у меня из-под ног. Меня затрясло, потому что я увидела его лицо без маски. Не красивого мальчика из богатой школы. Не самоуверенного придурка с вечеринок. А человека, который искренне считает, что если девочка не может толком двигаться, то у нее больше нет права на «нет».

– Уйди, – сказала я. – Пожалуйста.

Он рассмеялся.

– Вот так лучше. Просить ты все-таки умеешь.

Дальше все стало происходить очень быстро и в то же время чудовищно медленно. Его пальцы на пуговицах моей блузки. Моя попытка схватить его за запястье. Собственный страх, который разливался по телу не криком, а ледяной, почти медицинской ясностью.

Если сейчас никто не войдет, дальше будет хуже.

Я закричала. Вернее, попыталась. Из горла вышел только сиплый, жалкий звук.

– Тихо. Не ори.

В этот момент дверь распахнулась.

Некрасиво, неэффектно – с таким грохотом, будто кто-то выбил не только замок, но и весь воздух из комнаты.

– Руки убрал.

Есть голоса, после которых в человеке срабатывает что-то древнее. Даже не разум. Инстинкт. Голос Ромы был именно таким.

Денис отшатнулся так резко, что едва не упал. Я увидела Рому в дверях – мокрые волосы, куртка, тяжелое дыхание. Он смотрел на Дениса так неподвижно, что мне стало страшно раньше, чем прозвучало следующее слово.

– Корсаков, тормози. Ты не так понял.

– От нее. Руки.

И в этой тишине было столько угрозы, что даже мне стало страшно.

Денис отступил еще на шаг. А Рома уже был рядом со мной.

– Настя. На меня посмотри. Слышишь?

Я кивнула. На самом деле не слышала половину слов – в ушах шумело. Но его лицо я видела ясно. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то не сломалось окончательно.

– Помоги мне, – прошептала я.

– Я здесь.

Он стянул с кровати плед, укрыл меня, а потом медленно повернулся к Денису. И вот тогда я поняла, почему Ромы боятся даже те, кто считает себя бессмертным.

Он не орал. Не размахивал руками. Не угрожал театрально.

Он просто шел.

Первый удар был коротким и таким точным, что Денис сразу потерял равновесие. Второй – в челюсть. Третий я уже почти не видела, потому что снова закружилась голова. Я только слышала глухой звук чужого тела о пол и крик из коридора. Кто-то вбежал в комнату, кто-то пытался оттащить Рому, кто-то матерился.

– Ром, хватит! Ты его сейчас добьешь!

– Отойди.

– Ром. Всё.

– Я сказал: отойди.

Я приподнялась на локтях и поняла, что еще секунда – и действительно будет кровь, которую уже нельзя отмотать обратно.

– Рома! Всё, пожалуйста!

Он замер.

Это было почти физически ощутимо – как будто в комнате резко остановился поезд. Он смотрел на Дениса, лежащего на полу, и дышал так тяжело, словно каждое следующее решение давалось ему через боль. А потом повернулся ко мне.

– Домой не поедем. Сначала в больницу.

Я хотела отказаться. Слово «больница» означало свет, чужие руки, вопросы и необходимость признать вслух, что случилось. Но Кристина уже стояла в дверях, плакала и сбивчиво повторяла, что видела Дениса у моего стакана, а потом – как он забрал у меня телефон и повел в комнату.

– Я не поняла сразу, – выговорила она. – Когда тебя повело, я позвонила Роме. Он был недалеко. Я показала ему комнату.

– Я с ней, – сказала Кристина.

Рома посмотрел на меня, а не на нее.

– Насть, решай сама.

Это было первое решение той ночи, которое никто не пытался у меня отнять.

– В больницу, – сказала я.

Он помог мне одеться. Когда мы вышли в коридор, Алиса отвела глаза. Макс – хозяин квартиры – стоял у стены белый и растерянный. Кто-то уже звонил родителям. Кто-то пытался удалить видео с телефона. Я запомнила не лица, а общее движение людей, которые только что поняли: вечеринка закончилась, начнутся последствия.

В приемном покое было слишком светло. Меня тошнило от ламп, запаха антисептика и необходимости отвечать на простые вопросы.

– Что принимали?

– Ничего.

– Алкоголь?

– Нет.

– Потеря сознания была?

– Да.

Врач говорила спокойно и не называла меня ни глупой, ни неосторожной. Это почему-то оказалось важнее, чем я ожидала.

У меня взяли кровь и мочу на анализ. Зафиксировали синяки, разбитую губу, следы на запястьях. Женщина-врач отдельно сказала, что результаты анализов и данные осмотра можно будет использовать, если я решу писать заявление.

Я услышала это «если» и впервые за вечер смогла нормально вдохнуть.

Мама приехала через сорок минут прямо со смены. Увидела меня на каталке, Рому с разбитыми руками и Кристину, которая сидела у стены, прижав ладони к лицу.

Мама ничего не спросила сразу. Просто подошла и обняла меня осторожно, будто проверяла, где можно прикасаться.

Отец вернулся из командировки утром.

Он выслушал короткую версию стоя на кухне. Чем дольше мама говорила, тем неподвижнее становилось его лицо.

– Заявление писали?

– Пока нет, – ответила я.

– Не спешите.

Мама резко повернулась к нему.

– Игорь.

– Я не про «замять». Я про то, что начнется потом: полиция, школа, родители этого… Дениса. Ей это всё придется повторять.

– Мне уже пришлось достаточно.

Он замолчал.

Отец снял очки и начал протирать их салфеткой, хотя стекла были чистыми. Я слишком хорошо знала этот жест: он тянул время, когда разговор уходил из-под его контроля.

Я не написала заявление в тот день. Не потому, что отец убедил. Я просто не могла еще раз пересказывать случившееся незнакомому человеку.

Мама не давила.

Рома тоже.

Зато семья Дениса действовала быстрее.

К обеду отцу позвонил какой-то адвокат. Денис лежал в больнице со сломанной челюстью и двумя ребрами. Адвокат говорил об избиении, компенсации и «нежелательности дальнейшего раздувания ситуации обеими сторонами».

Когда отец положил трубку, я поняла простую и очень мерзкую вещь: молчание оказалось выгодно сразу двум семьям, только по разным причинам.

Кристина прислала мне сообщение: «Я скажу правду, если понадобится. Я видела Дениса у твоего стакана и видела, как он тебя увел».

Я сохранила его.

Вечером Рома пришел ко мне. На костяшках были свежие бинты.

– Тебя вызывали?

– Участковый звонил. Его родители пока молчат. Им невыгодно первыми поднимать шум – тогда придется объяснять, почему у тебя брали анализы и что они могут показать.

– А нашли?

– Результаты завтра.

Он сел на пол возле моей кровати, как в первую ночь, но теперь между нами лежало слишком много вещей, которые нельзя было исправить одним присутствием.

– Я его чуть не убил.

Я посмотрела на него.

– Да.

– И я не знаю, остановился бы сам.

Он говорил без гордости. Это отличало признание от угрозы.

– Мне от этого страшно.

– Мне тоже.

Он впервые не стал обещать, что больше никогда. Просто сидел и смотрел на свои руки.

На следующий день анализ подтвердил, что в моем организме было вещество, которого я не принимала добровольно. Врач записала результат в карту. Мама сделала копии.

Отец сказал, что копии лучше хранить «на всякий случай». Я услышала в этих словах трусость, но хотя бы полезную.

А вечером Роме пришло сообщение.

Он прочитал его при мне и сразу убрал телефон.

– Что?

– Старое.

– Какое?

– Не сейчас, Насть.

– Рома.

Он долго молчал, потом показал экран.

«Пора закрывать то, что оставил отец. Один рейс. Потом свободен. Откажешься – начнем с матери. Или с девочки, если так понятнее».

Я перечитала дважды.

– Кто?

– Люди одного человека. Виктора.

Имя я уже слышала в обрывках слухов, но никогда не видела, как оно меняет Ромино лицо.

– Ты к ним не поедешь.

– Я еще ничего не сказал.

Это была ложь. Я поняла сразу.

Через два дня он исчез.

На столе у меня осталась записка: «Прости. Мне надо закончить это один раз. Не ищи меня».

Я разорвала ее пополам, потом склеила скотчем.

Не потому, что собиралась простить.

Потому что впервые захотела сохранить доказательство того, как человек может любить тебя и все равно решить за тебя.

Глава 5. Человек, который обещал спасение

Рома уехал. Просто исчез, оставив после себя пустоту, которая заполнила всю мою квартиру, всю мою голову, все мои сны.

Три дня я не выходила из дома. Лежала на кровати, смотрела в потолок и перечитывала его записку снова и снова. «Прости. Мне надо закончить это один раз. Не ищи меня». Что это значило? Куда он уехал? Надолго? Почему не взял меня с собой?

Мама волновалась. Приносила чай, суп, уговаривала поесть. Я отказывалась. Отец звонил из командировки, говорил, чтобы я брала себя в руки, что «мальчики приходят и уходят, а учеба остается». Я бросала трубку.

На четвертый день я заставила себя встать. Посмотрела в зеркало и не узнала себя – бледное лицо, синяки под глазами, потухший взгляд. После той ночи боль вообще перестала складываться в один вид. Тело помнило Дениса. Голова – чужую комнату. А поверх этого лежала новая злость: Рома исчез именно тогда, когда я впервые попросила его не оставлять меня одну.

Я пошла в школу. Не потому, что хотела, а потому что не могла больше сидеть в четырех стенах.

В коридоре меня встретили шепотом. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то – с любопытством. Весть о том, что случилось на вечеринке, разлетелась по всей школе. Но правду никто не знал – только то, что Рома избил Дениса, а меня увез.

Алиса и ее подружки делали вид, что меня не существует. Денис в школу не пришел – говорили, он в больнице с переломанными ребрами и сломанной челюстью.

Кристина подошла ко мне на перемене.

– Насть, прости. Я правда не знала, что он задумал. Я видела его у стакана, но сначала не поняла, что он сделал. Когда тебя повело – сразу Роме позвонила.

– Ты могла сказать, что видела его у стакана, – ответила я холодно.

– Я спросила, чего он там крутится. Он сказал не лезть, иначе со мной будет то же самое. Я испугалась. А потом увидела, что тебя уже ведут.

Я посмотрела на нее. В ее глазах стояли слезы. И хотя обида еще кипела во мне, я не могла не поверить ей.

– Я тебя понимаю. Но «проехали» не будет.

Она облегченно выдохнула и обняла меня. Я не отстранилась.

С того дня мы с Кристиной начали осторожно собирать дружбу заново. Мы сидели вместе на уроках, ходили в столовую, болтали о пустяках. Но я не рассказывала ей о Роме. О том, что он значил для меня. О том, как я скучаю.

Она и сама догадывалась.

– Он вернется, – сказала Кристина. – Корсаков не умеет бросать своих.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– По нему видно.

Я хотела в это верить. Но с каждым днем надежда таяла, как снег под весенним солнцем.

Прошла неделя. Рома не звонил, не писал. Его телефон был выключен. Я пробовала дозвониться до его друзей – Илья сказал, что Рома предупредил его, что уезжает, но куда – не сказал. «Не лезь, Настя, – посоветовал Илья. – Ему нужно разобраться с делами. Он вернется, когда сможет».

Я пыталась жить дальше. Училась, гуляла с Кристиной, помогала маме по дому. Но внутри оставалось пустое место, которое я весь день старательно обходила мыслями.

Сашке я все-таки позвонила. Не рассказала деталей вечеринки – только сказала, что случилось плохое и парень, которому я доверяла, после этого исчез.

Она молчала так долго, что я проверила связь.

– Насть, я не буду сейчас обещать, что он вернется и вы поженитесь. Просто поешь, ладно? И отвечай мне хотя бы иногда.

Я заплакала именно от этого – от отсутствия красивой версии.

Мы договорились списываться вечером. Не всегда получалось. Но Сашка осталась единственным человеком, который помнил меня до новой школы и не пытался объяснить меня через Рому.

Через два дня после разговора с Сашкой меня вызвали к директору. Не одну – с мамой и отцом.

Я увидела их в приемной раньше, чем секретарь назвала мою фамилию. Мама сидела на краю стула, сжимая ремешок сумки. Отец листал что-то в телефоне и выглядел так, будто пришел решать рабочий вопрос, который неприятно затянулся. Мне захотелось развернуться и уйти. Вместо этого я села рядом с мамой.

– Что случилось? – спросила она.

– Не знаю.

Отец наконец поднял глаза.

– Директор хочет обсудить, как ты будешь заканчивать год. Ничего страшного.

После последних недель фраза «ничего страшного» звучала почти издевательски.

В кабинете директор долго говорил о «нежелательном внимании», «эмоционально сложной ситуации» и необходимости обеспечить мне спокойные условия до экзаменов. Слова были правильные. Даже заботливые. Только я никак не могла понять, почему от них чувствую себя человеком, которого аккуратно заворачивают в пленку и убирают с витрины.

– Мы можем перевести Анастасию на частично индивидуальный график, – сказал он. – Меньше пересечений с классом, отдельное помещение для самостоятельной работы.

Отец кивнул раньше меня.

– Разумно.

Я повернулась к нему.

– Я не согласна.

Директор сложил руки на столе.

– Почему?

– Потому что меня уже один раз пытались выгнать из нормальной жизни чужими действиями. Если теперь я перестану ходить на уроки, людям будет очень удобно считать, что проблема ушла вместе со мной.

Мама тихо выдохнула. Отец нахмурился.

– Настя, речь не о наказании.

– А выглядеть будет именно так.

Директор снял очки и посмотрел на меня внимательнее. Впервые не на фамилию в документах, а будто действительно на меня.

– Чего вы хотите?

Вопрос оказался неожиданным. Я несколько секунд молчала.

– Чтобы меня не обсуждали на педсовете как источник репутационных рисков. Чтобы учителя пресекали шепот на уроках, если слышат. Чтобы никто не заставлял меня сидеть рядом с людьми, которые участвовали в травле. И чтобы, если Денис вернется, меня заранее предупредили.

Отец дернулся.

– Он не вернется.

– Ты не знаешь.

Он хотел возразить, но директор поднял ладонь.

– Это возможно организовать.

Я кивнула.