Не говори мне «нормально»
– Тогда я буду ходить как все.
В какой-то момент речь зашла о вечеринке. Директор осторожно произнес, что школа не несет ответственности за события в частной квартире. Формально это было правдой. Но за этой формальностью я услышала знакомое взрослое желание провести жирную линию там, где начинается неудобство.
– А за то, что до этого меня месяц травили в школе, кто отвечает? – спросила я.
В кабинете стало очень тихо.
Отец произнес мое имя тем голосом, которым обычно предупреждал: хватит.
Я не остановилась.
– Я никому не сказала. Это моя ошибка. Но учителя видели, что я хожу одна, что на мои вещи льют сок, что меня толкают. Алиса не становилась невидимой, когда рядом был взрослый. Просто было проще считать это «девочками, которые не поладили».
Директор долго смотрел на стол.
– Возможно, мы недооценили ситуацию.
Не извинение. Но хотя бы фраза, в которой признавалась ответственность.
После встречи отец догнал меня уже у лестницы.
– Зачем было устраивать обвинительный процесс?
Я остановилась.
– Потому что меня пытались заставить лизать грязный пол, потом меня накачали чем-то на вечеринке, а вы все очень переживаете, чтобы я не слишком громко это переживала.
Мама побледнела.
Отец посмотрел по сторонам.
– Не здесь.
Вот тогда я рассмеялась. Без веселья.
– Конечно. Главное – не здесь.
Он схватился за переносицу.
– Я пытаюсь тебя защитить.
– От чего? От того, что люди узнают, что со мной сделали? Или от того, что они узнают, что ты не смог это проконтролировать?
Мама тихо сказала:
– Настя.
Я уже приготовилась услышать привычное «не надо с отцом так». Но она добавила:
– Пойдем домой. Ты устала.
Отец остался на лестнице один.
По дороге мама не пыталась объяснить его. Это было новое и почти непривычное качество тишины.
У дома она спросила:
– Ты правда хочешь дальше ходить в школу?
– Да.
– Тогда ходи. Если передумаешь – тоже можно.
Я посмотрела на нее.
– И ты не будешь говорить, что я обязана быть сильной?
– Нет. Я вообще, кажется, слишком долго путала «быть сильной» и «не создавать проблем».
Вечером я достала из шкафа медицинские бумаги из больницы, разложила их на столе и впервые прочитала все от начала до конца. Фамилия. Дата. Анализы. Синяки. Чужой сухой почерк, в котором моя ночь выглядела набором показателей.
Меня мутило, но я не убрала листы обратно сразу.
Я сделала фотографии каждой страницы и отправила себе на почту. Не потому, что уже решила идти в полицию. Я по-прежнему не была готова. Просто впервые захотела, чтобы факт существовал где-то еще, кроме моего тела.
Потом сложила бумаги в папку и подписала ее обычной синей ручкой: «Мое».
Не «вечеринка».
Не «Денис».
Не «позор».
Мое.
Именно поэтому предложение Кирилла, появившееся через несколько дней, ударило точно в слабое место. Я уже поняла, насколько медленно и неохотно взрослый мир двигается, если просишь его не превращать тебя в удобную проблему. А он обещал то, чего мне в тот момент хотелось почти физически: один понятный рычаг, после которого опасность закончится.
Возвращаясь из школы, я увидела его.
Нет, не Рому. Другого парня. Он стоял у моего подъезда, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом черном пальто. Когда я подошла ближе, он поднял голову.
У него были необычные глаза – серые, почти прозрачные, с длинными темными ресницами. Идеальные черты лица, словно вырезанные скульптором. Красивый. Очень красивый. Но холодный, как лед.
– Настя? – спросил он.
– Да. – Я насторожилась. – А вы кто?
– Кирилл. Одиннадцатый «Б».
– Я тебя не помню.
– Еще бы. Ты кроме Корсакова последние недели мало кого замечаешь.
Я вздрогнула от того, как он произнес эту фамилию – с насмешкой, почти с презрением.
– Что тебе нужно? – спросила я.
– Пять минут. Присядем?
– У меня мало времени.
– Мне тоже. Поэтому без длинного вступления.
Мы сели. Кирилл смотрел на меня в упор, и я чувствовала себя под микроскопом.
– Что ты вообще знаешь про Корсакова?
– Достаточно.
– Например, знаешь, за что сидит его отец? И на кого он работал до тюрьмы?
У меня похолодело внутри.
– Что ты несешь?
Кирилл достал телефон, открыл фотографию и протянул мне.
– Вот. Год назад. Видишь взрослых рядом? Рома там не в гостях.
– Его прижали через мать. Сказали: будешь делать, что велят, – она останется цела.
– Работать кем? – прошептала я.
– Возил вещи. Лучше тебе не знать какие.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Потому что он снова поехал отрабатывать. Не гулять же он исчез.
– Чем его держат?
– Тобой. Если он откажется, ударят по тебе.
Мир покачнулся. Я схватилась за край лавочки, чтобы не упасть.
– Это неправда, – прошептала я. – Ты врешь.
– Зачем мне врать? Я как раз пришел помочь.
– Помочь? – Я посмотрела на него. – Чем?
– Он думает, сделает еще одно дело – и его отпустят. Не отпустят. Такие люди всегда находят следующий повод.
– И что мне делать?
– Вариант есть. Тебе не понравится.
– Какой?
– Перехватить этот долг.
– Кто его перехватит?
– Я. У моей семьи хватает денег и знакомых, чтобы с нами разговаривали.
– И что ты хочешь взамен?
– Будешь со мной. До выпускного. Для всех – по-настоящему. Больше ничего.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
– Ты псих, – сказала я.
– Может быть. Но если хочешь его вытащить, другого варианта у тебя сейчас нет. Подумай.
Он встал, достал из кармана визитку и протянул мне.
– Мой номер. Решишь – позвони.
И ушел, оставив меня сидеть на лавочке в полном оцепенении.
Я унесла визитку домой, но номер не набрала.
В его истории слишком многое совпадало с тем, что я уже знала: сообщение Роме, фамилия Виктора, фотография, страх за мать. Именно поэтому ложь, если это была ложь, работала так хорошо. Она не придумывала новый мир. Она брала настоящий и чуть-чуть переставляла в нем мебель.
Глава 6. Цена сделки
После встречи с Кириллом я еще три дня жила как в тумане.
Ходила в школу, делала уроки, разговаривала с мамой, смеялась вместе с Кристиной – но все это было не по-настоящему. Словно я смотрела на свою жизнь со стороны, через мутное стекло.
Мысли о Роме не отпускали ни на минуту. Где он? Что с ним? С ним все в порядке? Каждый вечер я смотрела в окно его квартиры – там было темно. Он не возвращался.
Визитка Кирилла лежала в моем столе, и я перечитывала ее каждый день. Номер, имя, название какой-то компании. Я не звонила. Но и выбросить не могла.
Кристина заметила, что со мной что-то не так.
– Ты сегодня вообще здесь? – спросила Кристина. – Или опять где-то у себя в голове?
– Ничего, – соврала я.
– Не ври мне. Это из-за Ромы?
Я кивнула, не в силах говорить.
– Он вернется, – сказала она. – Обязательно.
– А если нет? – прошептала я.
– Вернется, – повторила она твердо.
Я хотела рассказать ей о Кирилле, о его предложении. Но что-то остановило меня. Может быть, стыд. А может быть, интуиция, которая шептала, что этому парню нельзя доверять.
На третий день я не выдержала и позвонила Илье.
– Насть, не знаю, где он. И даже если бы знал, по телефону не сказал бы.
– Он жив?
– Да.
– Это ты знаешь точно?
– Вчера писал.
У меня подогнулись колени от облегчения.
– Он сказал, когда вернется?
– Нет. Сказал только: закроет старое дело – и его должны оставить.
– Должны?
– Именно.
– Мне сказали, его не оставят. Будут дергать дальше.
Он сразу насторожился.
– Кто говорит?
– Кирилл из одиннадцатого «Б».
На линии стало тихо.
– Насть, что бы он тебе ни предложил – не соглашайся сразу.
– Ты его знаешь?
– Семью знаю по слухам. Связи есть. И он давно зачем-то пасет Рому.
Это не успокоило. Наоборот. Теперь Кирилл выглядел не случайным школьником с красивой сказкой, а человеком, который действительно мог иметь доступ к чужой грязной жизни.
Я положила трубку и поняла, что ждать еще неделю не смогу.
После разговора с Ильей я не позвонила Кириллу сразу.
Сначала решила проверить хотя бы то, что могла проверить сама.
На школьной доске спонсоров его фамилия нашлась за три минуты. Я раньше проходила мимо этих табличек, не читая: фонд развития, партнеры гимназии, компании, чьи логотипы взрослые любят печатать рядом со словами «будущее детей». Одна из компаний называлась так же, как на визитке Кирилла.
Я сфотографировала табличку и показала Лене.
– Ты про них что-нибудь знаешь?
Она поправила очки и посмотрела сначала на фото, потом на меня.
– Богатые. Очень. Его отец раньше всем занимался. После смерти там родственники и какой-то управляющий. Кирилл всё равно ходит так, будто школа тоже часть наследства.
– Его отец действительно погиб?
– Да. Это не слух.
Мне стало хуже именно от этого. Ложь, построенная вокруг настоящего горя, всегда звучит убедительнее.
Кристина знала другое.
– Кирилл почти никогда ни с кем не встречался нормально, – сказала она, когда мы шли после уроков к остановке. – Были девочки, но быстро. Он вообще странный. Может месяц человека не замечать, а потом вдруг решить, что тот ему что-то должен.
– С Ромой давно конфликт?
– Сколько помню. Только раньше молча. Они в разных классах, но когда пересекались, там всегда было… ну, такое.
– Какое?
Она поморщилась.
– Как будто два человека уже подрались, просто мы пропустили саму драку.
Я не сказала ей про предложение. Не потому, что ей не доверяла. Мне было стыдно произнести вслух условия: «Я стану девушкой человека, которого почти не знаю, а он за это освободит другого человека от преступников». Даже в собственной голове эта формула звучала не как план, а как сюжет, в котором героиня обязана быть глупее читателя.
Поэтому я проверяла дальше.
Нашла сайт компании. Ничего криминального. Глянцевые фотографии офисов, новости о благотворительности, поздравления сотрудникам, раздел про социальную ответственность. На одной фотографии Кирилл стоял рядом с пожилой женщиной и мужчиной в сером костюме. Того самого мужчину я потом увидела в бизнес-центре.
Под фотографией было написано: «Сергей Павлович Мельников, советник группы компаний».
Я сохранила страницу.
Потом нашла старую заметку о смерти Кириллова отца. Короткую, без подробностей. Дорожный конфликт, драка, смерть от травмы, обвиняемый – мужчина с фамилией Корсаков.
Я закрыла ноутбук.
До этого момента часть меня надеялась поймать Кирилла на дешевой выдумке. Найти одну неправильную фамилию, один несуществующий адрес и с облегчением выбросить визитку.
Вместо этого все реальные факты аккуратно поддерживали его историю.
К ночи у меня накопилось достаточно фактов, чтобы перестать считать Кирилла случайным болтуном. Фамилия была настоящей. Деньги – тоже. История с его отцом не оказалась выдумкой.
И от этого мне стало только тревожнее.
Я открыла его визитку, положила рядом телефон и долго смотрела на номер. Проверка не дала мне главного ответа: зачем человек, которого я почти не знаю, так настойчиво предлагает решить мою жизнь за меня.
В ту ночь я решила позвонить Кириллу.
На следующий день после уроков я набрала номер. Трубку сняли после первого гудка.
– Настя. Я ждал.
– Откуда? – спросила я.
– Потому что ты за него испугаешься сильнее, чем за себя.
– Я согласна. Но сначала мое условие.
– Какое?
– Ты вытаскиваешь Рому. Полностью. Потом я выполняю нашу договоренность.
– Хорошо. Завтра в шесть у торгового центра.
Он отключился, а я осталась стоять посреди школьного двора с неприятным ощущением, что согласилась на что-то, смысл чего пойму слишком поздно.
На следующий день я пришла на встречу.
Кирилл ждал у торгового центра и выглядел так спокойно, будто мы собирались выбирать подарок, а не торговаться о чужой жизни.
– Сразу договоримся: Рома выходит из этой истории. Не «постараемся». Не «может быть». Выходит.
– Поэтому я и везу тебя к человеку, который такими вещами занимается.
– К Виктору?
Кирилл усмехнулся.
– К Виктору с улицы не заходят. Есть люди попроще.
Мы приехали не в особняк, а в офис на первом этаже дорогого бизнес-центра. Никаких охранников с золотыми кольцами. Стеклянная дверь, секретарь, кофемашина и мужчина лет пятидесяти в сером костюме.
– Сергей Павлович. Работает с моей семьей.
Мужчина пожал мне руку и сел напротив.
– Корсаков сейчас действительно закрывает последнее обязательство. По старому счету после этого к нему лезть не должны.
– Формально?
– Там вообще мало надежного. Но договориться можно.
– Вы можете гарантировать, что его больше не тронут?
Сергей Павлович посмотрел не на меня, а на Кирилла.
– Сделаем так, чтобы старый счет больше не всплывал.
Я ненавидела каждое слово в этом разговоре. «Можно». «Договориться». «Старый счет». Ни одного обещания, за которое можно было бы схватиться руками.
– И цена – я?
Кирилл ответил раньше него.
– До выпускного ты со мной. На людях. С Корсаковым не встречаешься. Мне этого хватит.
– Для вида.
– Для вида, – повторил он.
Сергей Павлович при этом отвел глаза к бумагам.
Тогда я приняла это за деликатность.
Позже поняла: некоторые взрослые просто заранее не хотят видеть, во что именно помогают превратить чужую жизнь.
На улице я спросила:
– Когда вернется Рома?
– Через несколько дней.
– И ты скажешь мне, когда получишь подтверждение?
– Конечно.
Он взял меня за руку.
Я не ответила на прикосновение.
– С этого момента, Настя, тебе придется играть убедительно.
И впервые я подумала не о том, что подписала договор с дьяволом.
Я подумала, что договор вообще-то не подписан.
А значит, однажды мне придется доказать, что его условия существовали только потому, что я поверила.
Глава 7. Возвращение
Рома вернулся через четыре дня.
Я увидела его из окна школы – он шел по двору, один, ссутулившись, с тем же выражением усталости на лице. Сердце пропустило удар. Я хотела выбежать, броситься к нему, обнять, поцеловать, сказать, как я скучала.
Но рядом стоял Кирилл.
Он взял меня за руку и сжал ее так сильно, что я поморщилась.
– Не смей, – прошептал он. – Ты моя. Помнишь?
Я кивнула. Слезы подступили к глазам, но я сдержалась.
Рома вошел в школу. Я видела, как он поднимается по лестнице, как проходит мимо нашего класса. Он даже не посмотрел в мою сторону. Словно меня не существовало.
– Ты Роме сказал? Про нашу сделку?
– Уже знает. Я сказал, что ты выбрала меня.
– Зачем ты это сделал?
– Чтобы не бегал за тобой. Ему полезно привыкать к фактам.
Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева.
– Ты не имел права!
– Ты сама согласилась, Настя. Не делай теперь вид, что тебя сюда приволокли.
Он был прав. Я согласилась. Сама. Потому что хотела спасти Рому. Но теперь, когда он стоял в нескольких метрах от меня, я поняла, что совершила ошибку.
Весь день я не находила себе места. На уроках не слушала учителей, на переменах смотрела в окно. Рома не появлялся – может, ушел, может, прятался.
После школы я вышла на улицу и увидела его.
Он стоял у крыльца, прислонившись к стене, и курил. Заметив меня, он выбросил сигарету и направился в мою сторону.
– Настя, – сказал он. – Можно поговорить?
Я оглянулась – Кирилла не было. Но он мог появиться в любую минуту.
– Не надо. Говорить не о чем.
– Не о чем? Насть, я уезжал, я…
– Я знаю. И про долг знаю. И про отца. И зачем ты уехал – тоже.
– Откуда ты…
– Уже неважно. Всё кончилось. Я с Кириллом.
Его лицо исказилось. Сначала боль, потом гнев.
– С Кириллом? – переспросил он. – С этим…
– Просто прими. Пожалуйста.
– Для кого лучше? Для тебя? Для меня? Насть, посмотри на меня. Я вернулся к тебе. А ты сейчас говоришь, что всё кончено?
– Да. Я выбрала другого.
Я развернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но я не вытирала их.
Дома я закрылась в комнате и проплакала до вечера.
Мама стучала в дверь. Я долго не открывала.
В конце концов она добилась, чтобы я открыла дверь.
Она вошла без чая, без советов и села на пол у кровати. Я лежала лицом к стене и делала вид, что могу не замечать ее присутствия.
– Я не буду спрашивать, почему, – сказала она.
– Хорошо.
– Но если тебе плохо из-за человека, ты не обязана доказывать ему ничего своим молчанием.
Я резко повернулась.
– Мам, пожалуйста.
– Всё. Молчу.
И она действительно замолчала.
Телефон завибрировал на подушке. Я схватила его, думая, что это Рома. На экране было сообщение от Кирилла.
Фотография.
Рома стоял у школьных ворот, снятый со спины. В углу кадра виднелось время – меньше часа назад.
Под фотографией: «Не ломай то, ради чего согласилась».
У меня заледенели пальцы.
Мама заметила.
– Что там?
– Ничего.
Слово вылетело автоматически. Старое, удобное, надежное. Я почти физически почувствовала, как оно возвращает меня в прежнее место – туда, где можно переживать что угодно, если достаточно убедительно сказать «нормально».
Я выключила экран.
– Не ничего. Просто я пока не могу рассказать.
Мама кивнула.
– Хорошо. Но хотя бы скажи: ты в опасности?
Я посмотрела на нее и не смогла ответить быстро.
– Не знаю.
Она закрыла глаза на секунду.
– Тогда я сегодня дома.
– Не надо меня караулить.
– Не буду. Я просто буду дома.
Разница была маленькая, но я ее услышала.
Ночью Кирилл написал еще раз: «Завтра без сцен».
Я не ответила.
Утром нашла его у лестницы до первого звонка.
– Ты за Ромой следишь?
– Нет.
– Тогда откуда фото?
– Мне прислали.
– Кто?
– Какая разница?
– Большая.
Он вздохнул, будто я была утомительно буквальной.
– Настя, ты согласилась на условие. Если сейчас побежишь к нему и всё расскажешь, я просто перестану вмешиваться. Дальше он сам будет разбираться со своими людьми.
– То есть ты ничего не гарантируешь.
– Я гарантирую, пока ты выполняешь свою часть.
Вот тогда договор окончательно перестал быть даже притворством добровольности.
– Ты сказал, что сначала вытаскиваешь его.
– Я вытащил. Он вернулся.
– А фотография зачем?
Он подошел ближе.
– Чтобы ты не решила, что можно взять нужное и уйти.
Я отступила на шаг.
– Не трогай меня.
Он не коснулся. Только посмотрел так, что стало понятно: отказ он услышал не как границу, а как временную неприятность.
– До выпускного, Настя. Несколько месяцев. Потом живи как хочешь.
– А Рома?
– Пусть тоже учится терять.
Я замерла.
– Так вот в чем дело.
Кирилл чуть изменился в лице.
– В чем?
– Тебе не нужна я.
Он усмехнулся.
– Не льсти себе.
– Ты хочешь, чтобы ему было больно.
Молчание длилось всего секунду. Но этой секунды хватило.
– Иди на урок, – сказал он.
Когда он ушел, я достала телефон и сохранила переписку в отдельную папку. Пока еще не как доказательство для полиции. Просто потому, что слишком многое в последние недели существовало только в словах, которые люди потом могли переписать задним числом.
На уроке я увидела Рому через стекло двери. Он разговаривал с учителем в коридоре. На секунду повернул голову в мою сторону.
Я почти встала.
Почти вышла.
Потом вспомнила фотографию и села обратно.
Я ненавидела себя за это решение. Но впервые хотя бы понимала, что это не любовь заставляет меня лгать.
Страх.
А страх, как я уже начинала узнавать, всегда любит выдавать себя за единственно возможный вариант.
Я предала его. Предала ради того, чтобы спасти. Но какая теперь разница? Он думает, что я выбрала другого. Что я его бросила.
Лучше бы он никогда не возвращался.
На следующий день в школе меня ждал сюрприз.
Кирилл подошел ко мне на перемене, обнял за талию и поцеловал – при всех. Я не сопротивлялась. Что мне оставалось?
– Теперь хотя бы никто не перепутает, с кем ты.
Я посмотрела в сторону Ромы. Он стоял у окна, сжимая кулаки, и смотрел на нас с такой ненавистью, что мне стало страшно.
– Ты этого хотел? – спросила я у Кирилла.
– Да. Хотел, чтобы он увидел.
– За что ты его ненавидишь?
– Потому что его отец убил моего.
У меня перехватило дыхание.
– Что?
– Пять лет назад его отец убил моего. Хоть случайно, хоть как они там это называют. Мне от этого не легче.
– И ты решил отыграться на мне?
– На тебе? Нет. На нем. Ты просто то, что он боится потерять.
Я наконец увидела вторую половину сделки. Кирилл не спасал Рому. Он наказывал его. А я согласилась стать удобным инструментом.
Глава 8. Трещины
Дни тянулись один за другим – серые, одинаковые.
Я играла роль девушки Кирилла. Ходила с ним за руку, улыбалась, когда он говорил что-то смешное, терпела его поцелуи при всех. Поцелуи были холодными, бездушными – он целовал меня так, будто выполнял обязанность. И я отвечала тем же.
Внутри меня было пусто. Я превратилась в марионетку, которую дергал за ниточки этот красивый, опасный парень с серыми глазами.
Рома избегал меня. Мы больше не разговаривали. Когда наши взгляды встречались в коридоре, он отводил глаза и ускорял шаг. Один раз я заметила, как он смотрит на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце. Я хотела подойти, сказать ему правду, но рядом всегда был Кирилл.
Он следил за мной. Не отпускал от себя ни на шаг. Провожал до дома, встречал после школы, звонил каждые полчаса, чтобы убедиться, что я на месте. Я чувствовала себя птицей в золотой клетке.
– Ты опять про него думаешь.
– О ком? – не поняла я.
– Про Корсакова. Ты каждый раз его глазами ищешь.
– Я не…
– Не ври. Любишь его – ладно. Пройдет.
– Никогда, – ответила я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом наклонился и прошептал на ухо:
– Посмотрим.
Самым мерзким оказалось не то, что Кирилл требовал изображать отношения.
Самым мерзким было, как быстро окружающие приняли картинку.
В столовой нам уступали место вдвоем. Девочки из параллели смотрели на меня уже не с жалостью после вечеринки, а с новым видом любопытства: Корсаков исчез, новенькая быстро нашла кого-то «получше». Учителя перестали замечать, что я сижу бледная и молчаливая, потому что рядом теперь был мальчик из правильной семьи, в чистой форме и с идеальной вежливостью.
Один раз классная даже улыбнулась:
– Настя, рада, что у тебя всё налаживается.
Я чуть не подавилась водой.
Кирилл сидел рядом и спокойно ответил:
– Я тоже.
Под столом я сжала пальцы до боли.
После уроков он забрал у меня телефон.
Просто протянул руку.
– Дай.
– Зачем?
– Хочу посмотреть.
– Нет.
Он улыбнулся. Вокруг нас шли люди, хлопали двери, кто-то спорил о контрольной. И именно эта обычность делала происходящее особенно неправильным.
– Что скрываешь?
– То, что тебе не принадлежит.
– Мы вроде договорились.
– Про телефон не договаривались.
Он не убрал руку.
Я тоже не двигалась.
Секунд десять мы стояли друг напротив друга. Потом Кирилл наклонился к моему уху.
– Если Корсаков снова в твоих сообщениях, я хочу знать.
– А если Сашка?
– Кто?
– Подруга из прошлого города.
– Мне всё равно.
– Вот и мне всё равно, что ты хочешь.
На его лице впервые за эти дни промелькнуло настоящее раздражение.
– Не усложняй.
– Это ты пришел ко мне со сделкой. Условия придумывать задним числом не получится.
Он отступил.
Телефон я не отдала.
Это была крошечная победа. Настолько крошечная, что смешно рассказывать. Но именно из таких вещей в тот период состояло мое ощущение себя: не дать пароль от телефона, не позволить зайти в комнату без стука, убрать его руку, если не хочу прикосновения, не смеяться над шуткой ради убедительности.
В тот же день он заставил меня поехать с ним в кафе, где за дальним столом сидели двое взрослых знакомых его семьи. Я поняла это только когда один из мужчин посмотрел на нас и сказал:
– Хорошая девочка. Татьяна была бы рада.