Подчинение

Древность. Ненависть

Я ненавижу их всех.

Восемь лет живу я в этой стране, а ненависть моя только крепнет. Правда, нельзя сказать, что они ничего не сделали для укрепления моих эмоций. «Родители», требующие называть себя «мама» и «папа» на чужом языке, даже и не пытались меня понять. Облагодетельствовали сиротинушку – удочерили. Я маленькая была, глупая, шесть лет всего. Думала: «Ах, Германия, рай земной!», ну и маму хотела просто до воя. А получила вместо этого «маму». Они не лупят, хотя лучше бы били. Могут запереть в своей комнате на весь день и забыть, могут отнять телефон… А в телефоне у меня все друзья, все наши, русские! Только там они у меня…

Да и то, казалось бы – заперли в комнате, ну и что? А есть, пить, в туалет, наконец? Вот то-то и оно. Можно было бы за помощью обратиться, да только это опять детский дом, который как тюрьма, и что там происходит, никто не знает. Поэтому я занимаюсь радиолюбительством, выбиваю из «родителей» деньги на курсы разные – медицинские, что у нас поощряется, еще вождение… Мне четырнадцать, могу скутер водить, ну мотороллер. Еще в библиотеке люблю время проводить, в городской, конечно, нет у них другой…

Я живу в небольшом городе на двадцать тысяч человек на юге Германии. Он здесь, кстати, большим считается. У меня есть удочерившие меня «родители», каждый день демонстрирующие, что я для них неродная. Они покупают одежду, телефон попроще, а вот косметику, даже самую простую – нет, из-за чего я в классе своем почти изгой. Класс у меня восьмой, школа одиннадцатилетка, потому что в гимназию меня не взяли. Положа руку на сердце, никто и не пытался, ведь начальная школа дала плохую характеристику. Нет, вовсе не из-за того, что я плохо училась, но…

Можно было заявить о дискриминации, да только «родителям» это не надо, а я сама никому ничего не докажу. Была бы я немкой, а так… Ну и травят, само собой, тыкают в морду происхождением. Здесь место моего рождения во всех документах написано, а русские для них как бельмо в глазу. Официально нет, конечно, да и девчонки в интернете говорили, что у них такого не бывает, видимо, «повезло» только мне. К тому же они, хоть и не родившиеся в Германии, но немки, а я… Я русская.

Сначала я стеснялась этого, хотела быть настоящей немкой, чтобы мною гордились, но… Для «родителей» я – это деньги и статус, потому что «мама» сама рожать не захотела. Я-то ее поначалу жалела, но потом она мне объяснила, что дети, особенно маленькие… Не буду повторять. Нелюди они какие-то, эти немцы.

В школе у нас было целых два урока по истории нацизма, буквально недавно, но мне это показалось неправдоподобным, и я открыла русские ресурсы. В немецких не найдешь ничего, а вот в русских… И тут-то я поняла, почему немцы ко мне так относятся. Написано же было, что они называли русских «недочеловеками», и так это похоже на то, что происходит со мной! Наверное, мне просто не повезло и у других все в порядке, но меня же интересую я!

Почему я должна думать о других? Почему? Я не хочу! Я маму хочу, даже в свои четырнадцать, уже озлобившись на весь свет, я хочу маму, как в сказках, как в фильмах. Я хочу, чтобы меня… любили. Неужели это так много?

Ухожу из дому, чтобы в клубе поработать на рации. У меня уже даже свой позывной есть, для начинающих, который «дельта-оскар», голосом работать можно, но мне нравится морзянкой – и дальше слышно, и комфортнее как-то. А еще я люблю прямой ключ, хотя автоматическим горизонтальным проще и быстрее, но мне нравится, как в фильмах шпионы ты-ты-тыц сверху вниз. Я прошла три пары курсов Красного Креста и специальные еще, поэтому могу перевязать что угодно, даже шею. Главное, не затягивать сильно, хоть и хочется.

А вчера мне Лидка из Берлина скинула статью про Саласпилс. И я поняла, что не хочу иметь ничего общего с немцами. Может быть, они другие уже, но я просто не хочу, потому что такое творить… Я плакала всю ночь. Вообще стала плаксивой в последнее время. Когда Тура с этой новой пытались меня придушить в душевой, вот с тех пор я плачу много, но только когда меня никто не видит. На мгновение даже показалось тогда, что убьют, но они только нехорошее сделать хотели… Не вышло у них, но я теперь боюсь, потому что защитить меня некому.

С этим русским я познакомилась в нашем чате. С ним даже поговорить можно, в смысле голосом. У него теплый голос, баритон. Наверное, и влюбиться можно, да только я не буду. А еще он очень хорошо слушать умеет, мне даже становится легче на душе. И на все вопросы ответы знает… Что-то типа интернетного папы получается. Поэтому мы с ним часто говорим голосом по-русски, и я ему даже, кажется, доверяю. Вот и сейчас он загорается в телефоне зеленым, и я набираю… Прячусь сначала, конечно – из дому выбегаю в июльский вечер, чтобы не помешали.

– Привет, – я улыбаюсь телефону. Сергей там, где-то далеко. Меня не видит, но хочется мне думать, что как будто видит.

– Здравствуй, Танечка, – ласково произносит привычный уже голос, полный ласки, отчего мне всхлипнуть хочется. – Я подумал над твоим вопросом.

– Здорово… – шепотом отвечаю я, хотя свой вопрос уже и не помню.

– Завтра у тебя в школе будет психолог, – продолжает Сергей. – Запомни, на какие вопросы что нужно отвечать.

– И тогда что будет? – спрашиваю его, хотя и так собиралась послушаться.

– Тогда будет немного шума, но твоя жизнь должна измениться к лучшему, – он хмыкает как-то не слишком весело. – Хотя тебе бы маму, а не вот это все.

Вот тут я всхлипываю, но удерживаю себя в руках – ведь в любой момент найти могут. А он рассказывает мне о том, что будут спрашивать и как правильно ответить, при этом объясняя смысл каждого такого вопроса. Кто он такой и откуда все знает, мне неведомо, но я сделаю так, как он сказал, потому что, если немцам будет плохо, меня это только порадует. Не-на-ви-жу!

Как-то все честнее было в России. Если били, то били, не любили, так не любили, а не притворялись на людях. Надо дядю Сережу расспросить, как правильно войну устроить, чтобы в детский дом не сдали. Не хочу я в тюрьму, а по слухам… В общем, не хочу. Сбежать бы…

Пора заканчивать разговор и идти в опостылевшую квартиру. Сегодня у «родителей» будет сюрприз, потому что я объявляю им войну. И за имя мое, которое они формально сменили, и за детство уничтоженное, и за отсутствие тепла. И за ложь их липкую, мерзкую, как они сами. За все!

***

– Грета, такое поведение недопустимо! – брезгливо сжав губы, сообщает мне «мать».

– Меня зовут Татьяной! Татьяной, ясно тебе? – ору я на нее. – Не вашей собачьей кличкой!

– Ты… Ты неблагодарное животное! – не выдерживает она, выдавая ту фразу, которую я ждала.

– Значит, я животное? А может, «унтерменш»? А? Чего замолчала?! – оскалившись, я ору у открытого окна, давая возможность окрестным бабкам меня послушать. Сплетничать они любят.

– Пошла в свою комнату! – кричит она, совершенно выходя из себя.

– Не пойду! И только тронь меня! Вовек не отмоешься! – я совершенно растворяюсь в крике, выпуская наружу свою ненависть.

Сначала «мать» прыгает ко мне, замахиваясь, при этом натыкается на мою ухмылку. Ну да, при правильной подаче – уголовное преступление, а в меня она верит. Поэтому, не найдя выхода, выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Еще чего интересного покричать, пока бегает? Нет, наверное, не буду, а то пережму и ничем хорошим это не закончится.

Что мне было нужно, она сказала – назвала меня животным. Теперь я за это именование уцеплюсь намертво, и посмотрим, чего они попробуют добиться. Война так война, а первый бой я выиграла. Литературу я внимательно прочитала, в интернете много чего лежит, поэтому аргументы есть, а убедить в чем-либо вбившего себе что-то в голову подростка вообще невозможно. Так в книге было написано.

Завтра в школу, надо взять с собой что-то для самообороны. Или наоборот? Порезать и подставить? Надо подумать, какой вариант лучший. Спасибо тебе, дядя Сережа, кто бы ты ни был, за науку. И за литературу тоже спасибо, потому что сама я бы не нашла ее ни за что – просто не знала бы, что искать, но вот сейчас я уже более готова. Куда «мать» поскакала, мне неведомо, но вариантов у нее немного – или в полицию, или к «отцу». Домой хочу, да только нет у меня дома, не ждут меня нигде.

Вызов от «родителей» я сбрасываю. Сначала один звонит, потом второй, но я не беру, обижена я. Теперь буду обижаться в свое удовольствие. Они шокированы, конечно, ведь в первый раз я так срываюсь. Тихо ненавидящая их девочка вдруг зубы показала, есть чему удивиться. И как себя теперь со мной вести, они тоже не знают, что мне очень даже на руку.

Немецкий язык обладает множеством диалектов и сленгов, поэтому «неблагодарное животное» не обязательно означает именно это, но я интерпретирую так, как мне удобно. Мне бы хоть кого близкого, но нет никого и не будет, это-то я точно знаю. Кому я нужна? Даже себе не слишком, поэтому надо подготовиться на случай визита полиции. Только так, чтобы в детдом не забрали… Эти могут не посмотреть и никого не спросить, так что та еще лотерея.

Звонок с неизвестного номера. Ответить или не ответить? Подумав несколько мгновений, решаю поднять зеленый бегунок. Старательно изобразив жалобный голос, произношу в трубку:

– Да? – на лице моем улыбка, но по телефону этого не видно.

– Почему ты не берешь трубку?! – слышится оттуда агрессивный голос «матери».

А я вместо ответа прерываю звонок, добавляя этот неизвестный номер в список заблокированных. Теперь могут звонить до морковкиного заговенья. Жалко, что сейчас не война, взяла бы автомат и всех постреляла! Интересно, а я автомат в руках удержу? Выяснить это можно, если в городе у нас есть стрелковый клуб. Надо поискать, а пока перетаскать в свою комнату хлеб и колбасу… Или колбасу не надо? Решено, хлеб и воду. Если взломают дверь, то увидят замученного родителями ребеночка, и тогда посмотрим, кому будет хуже.

Строго говоря, немцы в тупике. Что со мной при таком поведении делать, они не знают, нет у них такого опыта. Надо же, вещь взбунтовалась. Я для них не человек и никогда им не была, а «детские деньги» раз в месяц и еще статус. Потому что «отец» своей должности не получил бы, если не было б меня. В определенных кругах Германия очень консервативна. В системе образования, например, по слухам, введенной еще теми, о ком говорить нельзя.

Так что вещь я для них, игрушка. И вот тут взбунтовалась вдруг… К психиатру могут потащить, кстати. Но у психиатра тоже есть свои нюансы, мне дядя Сережа рассказал. Если с психиатром не сотрудничать, то он ничего понять не сможет. А если ничего не может понять, то и сделать тоже, так что таскать меня по докторам бессмысленно. От психолога я просто отворачиваюсь – в детстве так было. Поэтому, наверное, меня в гимназию не пустили, хотя я хотела, но «мать» сообщила мне, что я туповата, понятно почему. Так бы и расстреляла их всех.

Я иду на кухню, где занимаюсь ужином в виде бутербродов и чая, при этом откладывая себе хлеб в сторону, а сама в окно поглядываю. Этаж у нас пятый, что позволяет надеяться увидеть подъезжающую машину, ведь немцы пешком почти не ходят. Вот я и ужинаю… Воспоминания о детстве сохранили кисловатый черный хлеб, и хочется его иногда до слез, но нет у нас такого, совсем нет.

Иногда тоска такая, что просто хоть волком вой, я уже и на таблетки согласна, но нет таблеток от желания дома и мамы, просто не придумали. Если бы не дядя Сережа, я бы и не выжила наверное – умерла бы от тоски. Он как папа, как я его себе представляла в детских мечтах, готов ответить на любой вопрос и всегда для меня есть, даже ночью. Помню, когда мне захотелось хоть с кем-то поговорить… Подъехали, вижу черный «Пассат» этого, который «отец», надо быстро в комнату и запереться!

Спустя минут десять в дверь кто-то стучит. Сначала негромко, затем все сильнее. Можно шумоподавляющие наушники надеть, но я пока не буду – может проскочить информация. Но информации нет, только крики о том, что я пожалею, и стук, по-моему, ногами. Тогда я встаю, подхожу к двери и ровным, спокойным голосом сообщаю:

– Вы мне мешаете делать уроки, – главное, не смеяться, думаю я, сосредотачиваясь на том, что говорю. – Если будете стучать, я вызову полицию.

Тот факт, что полиция отреагирует, им еще как известен, потому с той стороны двери у нас занавес, а я спокойно занимаюсь тем, чем и до этого – листаю ленту новостей. Пароль у меня на телефоне – ругательная фраза по-русски. Дядя Сережа сказал, что немцы так не умеют, что в ту войну очень помогало при идентификации. Он вообще очень много о прошедшей войне рассказывает, его очень интересно слушать, потому что такое нигде не расскажут. Особенно в школе – ни о Ленинграде, ни о концентрационных лагерях. Поэтому я слушаю.

Древность. Подсказка

Утром «родители» уезжают на работу, не потрудившись меня разбудить, но у меня есть свой будильник. Учитывая, что мне четырнадцать, в случае опоздания мне будет очень неприятно. Ну их предупредят, конечно… Мелкая месть, ни на что больше не способны. А нет, записка: «Ты лишена карманных денег». А карманные деньги – это и автобус, и питание в школе. Ладно… Хотят такую игру, будет им такая, что пожалеют.

Я натягиваю джинсы, потому что в юбку в нашей школе может залезть только сумасшедший. Особенно в моем случае. Хлеб я взяла, немного денег есть, ведь проездной мне не покупали, чтобы иметь возможность шантажа и наслаждаться моим унижением. В точности как в той статье о немцах. Действуют они теперь по-другому, но не отличаются ничем. Дай им волю, они бы меня избили, да нельзя им сейчас, тюрьма за это светит. Впрочем, другие методы всегда найдут, недобитки…

Я отправляюсь в школу с тяжелым сердцем. Прогулять нельзя – с полицией искать будут, поэтому придется идти на эту каторгу. Спускаюсь, вежливо раскланиваюсь с соседями, но меня останавливает фрау Бригитта с первого этажа. У нее цепкий, внимательный взгляд, полностью седая голова, а сама она всегда в сером платье ходит. По-моему, в одном и том же, годами.

– Танья, – трудно ей мое настоящее имя произносить, – подожди, я отвезу тебя на своей машине.

– Спасибо… – я сильно удивляюсь. На машине – это я за полчаса приеду, то есть рано слишком.

У фрау Бригитты синий «Фольксваген гольф два», который выпустили лет тридцать, кажется, назад, но он еще бегает, и очень даже резво. Я забираюсь внутрь, сразу же пристегнувшись, затем грациозно усаживается и она, заводя древний, как мамонт, транспорт. Мы выезжаем с нашей улицы, проезжаем еще немного, потом только она начинает говорить.

– Тебе душно в Германии, ребенок, – мягко сообщает мне фрау Бригитта. – Ты не приняла нас, потому что твои опекуны не любят тебя.

– Мне здесь плохо, – киваю в ответ, вздыхая. – Но там у меня тоже никого нет. Я никому не нужна, фрау Бригитта.

– Я посоветую твоим опекунам специалиста, – она не называет их родителями, что еще интереснее. – Не сопротивляйся этому визиту. Возможно, у него будет рецепт. И обращай внимания не на слова, а на их смысл.

– Спасибо, – благодарю я совершенно не обязанную мне помогать женщину.

– Иди, ребенок, и да поможет тебе Бог, – она крестит меня, показывая на дверь, а я обнаруживаю, что доехала до школы. – После уроков приходи, расскажу тебе интересную историю.

– Обязательно! – обещаю я, вспомнив, что сегодня пятница. Значит, только до обеда выдержать, а потом… Потом никому не попасться – и домой.

Я прощаюсь и медленно иду в сторону школы. Как там в той книге было… Стараюсь перейти на шаг, о котором писалось, чтобы тихо ходить и при этом все слышать. Интересно, кто такой этот дядя Сережа… Надеюсь, однажды я узнаю, а сейчас я стараюсь идти мягко, осторожно, медленно входя в школу. Прокрадываюсь мимо не замечающих меня школьников и со всех ног взлетаю на наш этаж. Действительно сегодня будто и не заметили – ни обзывательств, ни попыток схватить за выпуклость, будто и не увидели совсем. Хороший метод, мне нравится.

Точно так же прокравшись в класс, сажусь на свое место – у стенки, чтобы никто сзади ничего в волосы не кинул и не схватил за что не надо. Волосы у меня короткие. Я-то длинные хотела, чтобы коса была, но кого волнуют мои желания? Поэтому пока приходится терпеть так. Но метод-то точно работает, ведь не заметили меня школьные гады, а вчера буквально к стене прижали, и… Ну и рассказали, где мне место и как я должна себе на хлеб зарабатывать, пока били.

– Внимание, класс! – резко выкрикивает фрау Митковски, отчего подпрыгивают все, по-моему. – Сесть! Сейчас вы будете отвечать на вопросы!

Не любит она нас, это сразу заметно, и обгавкивает, как овчарка буквально. Ненавижу я этих людей, так бы… Но тюрьма меня пока пугает больше, поэтому не делаю ничего. В это время в класс входит улыбчивая дама в строгом костюме. Возможно, это именно та, что опрашивать будет, поэтому я на всякий случай опускаю голову, глядя на нее из-под опавшей челки.

– Здравствуйте, дети, – как-то очень фальшиво произносит она. – Сейчас я раздам вам бланки с вопросами, вы на них ответите, а потом я буду говорить с каждым.

Вот теперь наши напрягаются, пытаясь понять, что случилось. Я бы тоже занервничала, но дядя Сережа мне уже все объяснил, поэтому я спокойна, насколько это возможно. Накручивать я буду себя потом, а сейчас надо внимательно вчитаться в вопросы… Передо мной оказывается лист бумаги, и я сразу же наклоняюсь к нему. Да, все именно так, как дядя Сережа рассказал. Значит, и отвечать буду так же…

Быстро пометив ответы, я поднимаю палец, старательно им дрожа, чтобы показать, что я готова. Мгновение – и эта дама, так нам и не представившаяся, оказывается рядом. Я сжимаюсь, будто бы от страха, а она просматривает мои ответы, чему-то хмыкнув, что ли.

– Очень хорошо, – с каким-то удовлетворением в голосе. – Пойдем, поговорим.

И вот тут я представляю, что я и есть та девочка из Саласпилса, которую мучили. Я очень хорошо воображаю, что меня сейчас будут бить, а потом убьют, чтобы сжечь. Или просто сожгут живьем. На воображение я никогда не жаловалась, поэтому к моменту, когда мы с ней подходим к двери другого класса, сейчас пустого, основная моя эмоция – это ужас. Она заводит меня в класс, но ничего не говорит, а обходит вокруг, заходя сзади. И вот в этот момент я, уже хорошо все вообразив, складываюсь в компактный комок на полу, стараясь закрыться руками.

– Вот так вот? – удивляется она, наклоняясь надо мной. – Что с тобой?

– Не надо… Не надо… Не надо… – пищу я, скованная воображаемым, но тем не менее ужасом. – Я все сделаю, только не надо…

Через десять минут в школе присутствует полиция и «отец», к которому я кидаюсь будто бы в поиске защиты, что полицию озадачивает. А вот наши учителя становятся цвета стен – их опыта хватает, чтобы понять, что именно это значит. Я же играю от всей души, уже и сама верю, что меня сейчас будут убивать. Полицейские смотрят на ставшую очень суровой даму в костюме, а та рассматривает учителей. Как будто они звери какие-то, вот так она смотрит.

– Значит, не просто травля… – задумчиво произносит она. – При этом нам она не доверится… Хорошо, увозите ребенка пока домой, будем разбираться.

В автомобиле «отца» я вполне спокойна, только улыбаюсь несколько мрачно. Он догадывается, что это был театр, но учитывая, что в него поверила полиция, ничего сделать не может.

– И зачем? – интересуется он, паркуясь у дома.

– Ненавижу вас всех! – шепотом выплевываю я, чем явно его пугаю.

***

Фрау Бригитта вздыхает, глядя на то, как я обнимаю руками кружку чая. Это действительно кружка, причем металлическая. Мне она нравится, что-то в ней хорошее, как мне кажется, – хотя что может быть хорошего в обычной кружке? Но мне комфортно, а фрау Бригитта снова вздыхает, положив передо мной то, что снилось ночами, чего мне очень хотелось, что достать здесь невозможно – кусочек черного хлеба.

– Немцы изменились, Танья, – негромко произносит она. – Вот только для меня это не значит ничего, и для тебя тоже, ведь так?

– Ненавижу их… – всхлипываю я.

– Ненавидишь, – согласно кивает она. – Как и я… Тебя не приняли в душу, и ты стала волчонком. Я бы взяла тебя, но мне не дадут, стара я очень. Того и гляди помру, на радость этим палачам. – Вот тут у нее в голосе ненависть прорезается, я чувствую.

– Вы видели ту войну? – интересуюсь я, пытаясь понять ее.

– Я расскажу тебе о Коминтерне, ребенок, – медленно произносит фрау Бригитта, не отвечая на мой вопрос. – Слушай.

Оказывается, ее родители были коммунистами, но не просто, а советскими разведчиками, ну или где-то так. Их поймали и бросили в лагерь смерти, и ее вместе с ними. Фрау Бригитте было два года, и многого она не помнит, но даже то, о чем она рассказывает, заставляет меня плакать. Я никогда не буду немкой, потому что они звери, просто звери, и всё.

– В понедельник ты отправишься со своими опекунами, – второй раз она не называет «родителей» таковыми, значит, действительно понимает, – к доктору Кристоферу. Я с ним уже говорила и объяснила ситуацию. Соглашайся на то, что он предложит, но покажи сопротивление, чтобы они ничего не заподозрили.

– Вы что-то знаете, – прищуриваюсь я, потому что так не бывает просто.

– Его дед спасал евреев от гестапо, – негромко произносит она. – Он тебя хорошо поймет, девочка.

– А при чем здесь евреи? – не понимаю я, и тут, видимо, приходит время еще одного урока.

Нас, оказывается, совсем ничему не учат в школе, что касается истории, просто совсем. А может быть, немцы хотят повторить все то же самое? Ведь то, как ко мне относятся в школе, может прямо говорить об этом, и тогда я в опасности. А вдруг они теперь будут считать, что нужно уничтожить таких, как я?

От этой мысли мне становится очень не по себе. Несмотря на быструю реакцию полиции, на то, что меня не тронули, я теперь их не только ненавижу. Ведь что мешает немцам опять концлагерь организовать? И теперь не мучить, а просто убивать. Вот такой коридор, и камеры, где сжигают высокотемпературным пламенем прямо живьем…

– Тише, тише, – хлопает меня по щекам фрау Бригитта. – Что ты себе подумала?

– Представила, что меня… – тихо признаюсь я, открывая глаза на ее диване, на что она только вздыхает.

– Давай договоримся так, – она на мгновение задумывается. – Если будет совсем невмоготу, я тебе дам адрес и телефон одного человека, а он уже тебе поможет.

– С чего вдруг ему помогать мне? – я удивлена, даже очень.

– Потому что я его попрошу, – улыбается фрау Бригитта. – Не бойся.

Я не боюсь, на самом деле, уже. В душе появляется какая-то уверенность, но когда я иду домой, то внутренне готова к бою. Отобрать у меня телефон у них не выйдет – если «родители» залезут в трусы, куда я телефон свой спрятала, то я такое устрою, что одной тюрьмой дело не обойдется. «Отец» это не может не понимать, поэтому вряд ли решится.

Дома меня старательно игнорируют. Фрау Бригитта меня покормила, поэтому я запираюсь в своей комнате, сжимая в руке подарок – кусок черного хлеба, от запаха которого становится спокойнее на душе. Перед сном связываюсь с дядей Сережей, описывая ему все со мной случившееся. Он отвечает спустя несколько минут, похвалив, отчего у меня улыбка на лицо сама лезет. Хорошо, что он есть.

Суббота проходит без приключений, как и воскресенье. Я просто сижу у себя, забаррикадировав дверь. Уроки делать не хочу. В школу я ходить обязана, а вот учиться вовсе нет, так что будет война. Но такая, чтобы никто не догадался. Надо еще придумать каких-нибудь пакостей для учителей и учеников, чтобы ходили и оглядывались. Очень мне рассказ о партизанах понравился, почему бы в школе такое не устроить? Немцев мне совершенно точно не жалко.

А вот в понедельник утром меня почти силой сажают в машину и везут совсем не в школу. Если бы не фрау Бригитта, я бы испугалась, но сейчас абсолютно спокойна. Я доверяю ей, ведь она очень хорошо меня поняла. Да она сама такая! Она ненавидит немцев всей душой, зачем-то живя среди них! А я не хочу… Видеть их не хочу, слышать их не хочу, даже одним воздухом дышать!

– Что, решили сдать «недочеловека» на опыты? – зло интересуюсь я.

– Это доктор! Доктор! – восклицает «мать».

– Менгеле тоже был доктором, – усмехаюсь я, глядя на враз побледневшую «мать». – Или ты не знаешь, кто такой «черный ангел Аушвица»? Знаешь…

– Откуда ты… – начинает она и осекается, ведь я на нее смотрю, не скрывая моей ненависти. И это ее пугает, но тут «отец» выдергивает меня из машины и силой ведет куда-то.

Интересно, а если я сопротивляться начну? Орать что-нибудь веселое? Не знаю. Пока я выбираю вариант мести, оказываюсь в приемной. Девушка из медсестер смотрит на меня, а я отвечаю ей взглядом, полным страха, научилась уже почти мгновенно переключаться. Девушка становится серьезной, она поднимается, быстро отправляясь в кабинет врача.