Подчинение

Древность. Учеба

Машина зовется «бардак», и внутри она просто огромная, хоть и подчеркнуто военная, по-моему, но дядя Сережа объясняет, что это самый лучший тут транспорт и совершенно точно самый безопасный. Отчего так, я не знаю, но помалкиваю, потому что меня не спрашивали. Сижу в кресле, на голове шапка с ушами ребристая, окон почти нет, поэтому пялюсь в телефон, просматривая новости. Интернет здесь как раз есть, что хорошо, и мне ничто не мешает смотреть новости, ну и в чат наш заглянуть… Только не хочу почему-то.

Тут «бардак» останавливается, дядя Сережа помогает мне вылезти, после чего машина, ведомая, кстати, военным, уносится прочь, утробно при этом рыча, а мы идем к дому. Я оглядываюсь, стараясь при этом не упасть. Мы находимся в деревне, да только, по-моему, тут никого нет – пять или шесть домов покосившихся, кроме одного, к которому мы идем.

– Эту деревню мы восстановили на месте уничтоженной нацистами, – объясняет дядя Сережа. – Дом, пригодный для жизни, только один. У нас есть два месяца, чтобы подготовить тебя, а затем ты каким-то образом окажешься там.

Мы останавливаемся, а я рассматриваю свое новое обиталище – деревенский одноэтажный дом, окрашенный голубой краской, с белыми окнами и серой дверью. Еще фигурные вырезки заметны, и… и все. Я киваю в ответ дяде Сереже, делая шаг к дому, затем еще один, и еще…

– Ты научишься жить в деревне, – продолжает он свою речь. – В начале октября мы простимся. В начале ноября я приеду, и если перехода не будет, то подумаем, согласна?

– Согласна, – отвечаю, благодарная за то, что спросил.

Внутри дом выглядит довольно большим – печка, узнаваемая по мультфильмам, стол, скамейки… Дальше видна еще одна дверь, сейчас закрытая. Я же просто осматриваюсь, готовясь задать свои вопросы. Все выглядит очень, я бы сказала, аутентично. Дядя Сережа пока устраивает мои вещи, а потом показывает на скамейку, отчего меня передергивает.

– Садиться, а не ложиться, – вздыхает он. – Тебя же не били, откуда такие реакции?

– Бить не всегда обязательно, – качаю я головой. – Можно я не буду рассказывать?

– Можно, – кивает он и хмурится. – Марья! – зовет кого-то дядя Сережа. – Подь-ка сюда!

– Иду! – доносится до меня, и лишь потом открывается закрытая ранее дверь.

Я моментально разворачиваюсь в ту сторону, готовая защищаться, если что. На пороге появляется женщина, что логично, одетая в похожее на мое платье. Оно сероватое, по-моему, на нем цветочки, вышивка всякая, мне не слишком понятная. Взгляд синих глаз ее суров, отчего я отступаю спиной к стене, ведь страшно мне сейчас очень. А вот голова у нее в платке, но отмечаю я это как-то краем мысли, потому что совершенно внезапно оказываюсь в ее объятиях.

– Сергей, кто такое с ребенком сделал? – спокойным голосом интересуется Марья.

– Все те же, что и много лет назад, – вздыхает он.

А потом она его просто выгоняет. Просит погулять, пока мы секретничать будем. И дядя Сережа сразу же слушается, выходя за дверь, что меня сильно удивляет. Но я до поры молчу, потому что просто не знаю ничего. Марья же обнимает меня, отчего я успокаиваюсь. Не сразу, но постепенно успокаиваюсь, и вот только тогда начинается разговор.

– Сережа считает, что ты как-то окажешься в сорок первом году, – произносит она. – Но тебя там просто убьют, и все. У тебя нет привычки носить тамошнее белье, да и с одеждой проблема сплошная. Ты неправильно говоришь, не знаешь простых вещей, да и… Много еще чего. Поэтому я стану учить тебя.

– Я… – задумываюсь, осознавая, что даже по-немецки я, скорее всего, непонятно говорю, но всегда можно перейти на диалект. – Хорошо, – киваю я, потому что если верить дяде Сереже, то все правильно.

– Сымай с себя все, – командует она. – Совсем все, и даже железо, если есть.

– Попробовала бы я… – негромко сообщаю ей, поняв, что она это о пирсинге, но у меня даже сережек нет…

– Звери какие, – вздыхает Марья, пока я снимаю одежду.

Мне, конечно, жутко некомфортно это делать, но если она захочет избить, то и так справится, а раз требует раздеться, то это, видимо, ей зачем-то надо. Тем более мне уже все равно, потому что даже если убьют… Ну и что? Вот я застываю перед ней в своем, можно сказать, первозданном виде, только закрываюсь сзади, потому что страшно очень. При этом мне непонятно, почему страшно именно так, не бьют же…

– Все как я и думала, – кивает она. – Не бреешься? – я сначала не понимаю, а затем до меня доходит.

– Не для кого, – с кривой усмешкой отвечаю ей. – И татуировок нет.

– Очень хорошо, – кивает она, осмотрев меня внимательно. – Сейчас я дам тебе одежду и объясню, что и как надевать. Неделю походишь так, а затем и бельишком займемся.

Что значит «так», я понимаю через мгновение, когда оказывается, что мне действительно прямо так ходить нужно – только в платье. Марья объясняет, мол, это для того, чтобы я закрываться перестала, потому как я там взрослой считаться буду, а их не бьют именно так. Я внимаю, мне очень любопытно, но и как-то спокойно, что ли… Ощущение, что все происходит во сне.

– Сейчас вернется Сережа и расскажет нам, какая у тебя легенда, – сообщает она мне. – Легенда обязательно быть должна, а не то свои же убьют, а нам это совсем не надо.

– Хорошо, – киваю я, но это еще не все.

Марья начинает учить меня вставать и садиться – на стул, на лавку, так она скамейку называет, на кровать. И я повторяю много-много раз, совершенно утомившись к моменту прихода дяди Сережи. Но при этом у меня получается более-менее автоматически, поэтому Марья и позволяет отдохнуть.

– Сейчас поедим, – предупреждает она дядю Сережу. – А ты покамест о легенде расскажи.

– Да, мысль хорошая, – вздыхает он. – Ты как, Таня?

– Непривычно, – признаюсь я. – А трусы зачем отняли?

– Ты должна научиться носить вариант тех времен, – объясняет мне Марья. – Но в деревнях далеко не всегда они были, потому, на всякий случай, учим тебя и тому, и другому, кто знает…

– Да, история бабушки загадочна, – соглашается он, залезая во внутренний карман пиджака. На нем теперь пиджак серый необычной немного формы, но я думаю, мне объяснят. – Сейчас поедим, и все расскажу.

Если мое появление «там» действительно не шутка, то, получается, мне нужно готовиться, иначе я просто не выживу. Умирать не хочется, на самом деле, а вот грызть этих европейцев в серой и черной форме – очень даже. Да и вообще всех немцев. Ненавижу я их. Не-на-ви-жу!

***

Мне рассказывают совершенно удивительные вещи, при этом мне надо учиться. Коминтерн, оказывается, очень хорошая штука, потому что много иностранцев, оказывается, помогали Советскому Союзу. Проблема еще и в том, что для меня «коммунизм» пустой звук, а так быть не должно, поэтому Марья рассказывает мне о том времени, фильмы показывает, ну и речь постепенно меняет.

– Теперь что касается легенды, – дядя Сережа после завтрака выкладывает на стол две тряпочки. – Посмотри.

На одной вышит, по-моему текст, а еще напечатан, и печать даже видна полурасплывшаяся, а вот вторая покрыта цифрами. Что это такое, я не представляю даже, поэтому, внимательно оглядев обе, поднимаю взгляд на него. Дядя Сережа чему-то не слишком весело улыбается, глядя на эти самые тряпочки, а потом начинает объяснять.

– Ты появишься на окраине деревни, это все, что нам известно, – произносит он. – Встретишься с нашими. На одной – письмо от немецких коммунистов, на второй – удостоверение. Тот, чья подпись на нем стоит, уже к тому времени погиб, поэтому тебя поначалу воспримут серьезно, ну а потом препятствий чинить не будут.

– А как у вас получилось это сделать? – удивляюсь я.

– Современные технологии, – коротко объясняет он. – Других документов у тебя не будет, и говорить ты станешь правду – что пришла в себя на окраине деревни. Бабушка о своей истории не распространялась, а по архивам мы нашли далеко не все. Но что нашли, тому научим. И стрелять, и работать на ключе, но как оно выйдет – никто не знает.

– Как-то это звучит… – мое выражение лица наверняка выражает сомнение. – Как игра какая-то. Причем игра в шпионов.

– Да… действительно выглядит так себе, – кивает он, еще раз посмотрев на тряпочки. – Но лишним точно не будет, поэтому лучше так, чем совсем никак.

– А вдруг заподозрят подделку и… – я вспоминаю, что во время той войны пытали, по крайней мере так в статье было написано. – Ну… захотят правду узнать?

– Правду… – дядя Сережа задумывается. – Ты имеешь в виду, что наша помощь может сделать хуже…

– Ну вот если бы я была дочкой русских шпионов из Германии, и их бы убили, а я… – объясняю возникшую в голове мысль. – Ведь если из Коминтерна, тогда должна же быть где-то записанной…

– Логично, – кивает он, задумавшись. – Так, я исчезну на пару дней, а ты учись.

– Стоять! – останавливает его Марья. – Ты сиди тут и попроси своих друзей. Девочка без тебя себе обязательно что-нибудь придумает.

– Придумаю! – киваю с готовностью.

В общем, дядя Сережа по телефону объясняет кому-то суть проблемы, а потом предлагает поучиться. Достав большой чемодан, он вынимает из него две коробки, иначе и не скажешь. Приглядевшись, я понимаю, что это радиостанции. При этом на шильдиках на одной по-немецки написано что и зачем, а вторая, с русскими буквами – вообще оторопь вызывает.

– Попробуй освоить, пока я подключаю, – предлагает мне дядя Сережа, возясь со станцией. – Позывной…

Он кладет передо мной листок бумаги с привычно записанным позывным. Я улыбаюсь, изучая переключатели и кнопки на немецкой радиостанции, только затем сообразив, что происходит – он антенну подключает, а учитывая диапазоны… На восемьдесят метров, похоже, или на сорок? На сорок мне нельзя, я начинающая, но тут, мне кажется, все равно.

На свет появляются наушники какого-то очень древнего вида и такой же ключ, зато как я люблю – прямой. Выставляю нужный диапазон на немецкой станции и уже готова работать. Дядя Сережа показывает мне на позывной, на что я киваю и выдаю сигнал поиска контакта. Он ждет. Я повторяю сигнал несколько раз, а затем мне отвечают, судя по позывному, тоже откуда-то из России. И некоторое время мы весело общаемся, отчего на лице моем улыбка.

– Очень хорошо, – кивает дядя Сережа. – Теперь переключаемся на советскую. Смотри внимательно, частоту выставлять надо так, – он демонстрирует, как правильно работать с этой радиостанцией, при этом добивается того, что определенные положения я запоминаю намертво.

– А зачем? – интересуюсь я у него, потому что непонятно совершенно.

– Чтобы могла выйти на связь с разведцентром не задумываясь, – объясняет он мне. – Это их частота, а код тебе знать не положено, только частоту и последовательность посыла сигнала.

Недели две я занята тем, что работаю на ключе каждый день, меняя радиостанции, учусь правильно ходить, говорить и даже петь. Есть, оказывается, песни что немецкие, что русские, которые нельзя не знать. Ну и заучиваю: сколько в Берлине что стоит, как пройти в театр, в школу, в магазин. Существуют ли карточки, как распределяются продукты питания, ну и так далее.

Если у меня хорошо выходит, то я получаю мороженое, только не обычное, а в вафельном рожке. Оно слегка даже приторное, отчего мне нравится не слишком, но, видимо, мне нужно знать его вкус, как и вкус хлеба, мяса и так далее. Со мной очень серьезно работают, как будто все рассказанное мне действительно правда. Впрочем, мне это не так важно, а вот белье не очень удобным оказывается. Но привыкнуть можно, чем я и занимаюсь все время, пока не приезжают друзья дяди Сережи.

– Здравствуйте, – в горницу, так комната называется, входит здоровенный мужчина в военной форме.

– Здравствуйте, – отвечаю я, складывая радиостанцию. Отвлекаться нельзя, время идет. – Дядя Сережа сейчас придет.

– Очень хорошо, – отвечает незнакомец, усаживаясь на лавку. – А ты Таня? – интересуется он.

– Таня, – киваю, сворачивая ключ. Здоровский он, мне очень нравится – отлично в руке лежит. – А вы?

– Дядя Сережа скажет, кто я, – улыбается незнакомец, на что я киваю, не желая лезть в то, что меня не касается.

Как-то очень серьезно учат меня, да так, что иногда кажется, будто все действительно правда, а мне нужно как в фантастике – изменить ход войны. Но во-первых, что я могу? А во-вторых, кто бы меня слушал. Насколько я поняла дядю Сережу, мне необходимо просто выжить, но еще я хочу убить как можно больше немцев. Там они будут называться фашистами, но это неважно, потому что я их ненавижу от всей моей души.

Гость спокойно ждет дядю Сережу, а я представляю, как бы своих «родителей» пристрелила просто. Вчера мне показали фильм «Обыкновенный фашизм», и теперь я «этих» ненавижу еще сильнее, потому что их нужно всех уничтожить. И окажусь там, где это будет можно и, по большому счету, даже нужно. После того, что я в фильме увидела, – точно нужно!

Древность. Готовность

Мысль научить меня стрелять кажется дяде Сереже хорошей, поэтому он приносит тяжеленное ружье, которое зовется «винтовкой» и имеет оптический прицел, хотя дядя Сережа его как-то иначе называет, но я не запоминаю, только радуюсь перемене деятельности. Жутко устала от зазубривания улиц, правильных форм обращения и угрозы наказания. Оказывается, в Германии детей в школе били. Не только так, как сейчас нельзя, но могли и кулаком ударить. Значит, этого мне нужно бояться, то есть мои рефлексы тут оправданными будут.

– Пойдем постреляем, – предлагает мне дядя Сережа.

Я уже радуюсь, но, оказывается, не все так просто – нужно изучить орудие, почистить его, разобраться в прицеливании, в заряжании. Игра становится все глубже, и я уже сама верю в то, что шагну в прошлое, хоть это и невозможно, но собравшиеся вокруг меня люди верят, что так и будет, при этом демонстрируя мне, как работать с оружием.

– С предохранителя снимается вот так, – показывает он мне. – Не забывай это сделать перед стрельбой.

Никогда себе даже не представляла, что, просто чтобы пострелять, нужна такая подготовительная работа. Потому выходит у меня только дня через два, когда я запоминаю порядок «приведения оружия к бою». И вот дядя Сережа выводит меня из дома, показывая, где можно расположиться, при этом есть там и мишени, только цветные, насколько я отсюда вижу. Мне становится любопытно, поэтому я ложусь на землю, как показывал друг дяди Сережи, который время от времени приезжает, чтобы меня по легенде погонять. В прицел видны лица в соответствующей униформе.

Я-то понимаю, что это картинки объемные, но как живые выглядят, поэтому в первый раз выстрелить оказывается отчего-то очень трудно. Просто невозможно объяснить, да и себе я это объяснить не могу, но вот затем появляется азарт… Но прижимать винтовку надо хорошо, потому что приклад больно дерется.

– Да, в снайперы не вариант, – вздыхает дядя Сережа. – Защитить себя сумеешь, а вот в снайперы…

– Тяжело, – вздыхаю я. – Но тогда…

– Тогда медицина или связь, – он в задумчивости постукивает пальцем по дверному косяку, не знаю, как он правильно называется. – Хорошо, давай дальше работать.

– Ага… – вздыхаю я.

Тут меня никто не спрашивает, зато гоняют по двенадцать часов в день, отчего я становлюсь все более спортивной. Я и так тощей была, но теперь у меня мышцы появляются, и голова от знаний, в нее вливающихся, постоянно гудит. Кроме того, Марья показывает мне и на мне распространенные наказания в немецкой школе, позволяя если не ощутить на себе, то хотя бы запомнить, как оно бывает. Не зря я немцев ненавижу…

Так проходит весь август и часть сентября, в течение которых я учусь ходить босиком. Кроме того, мне объясняют, как завязать платье промеж ног, чтобы комфортнее было по буеракам пробираться. Причем не только ходить, но и бегать, и быстро бегать, потому что кто знает… Вот так время и проходит, а потом мне дают неделю отдохнуть. Я просто лежу на траве, смотрю в небо и ни о чем не думаю. Не думается мне ни о чем, совсем…

В одном меня очень хорошо убедили – это не игра. Значит, или я как-то попаду туда, где покой только снится, или дядя Сережа станет мне папой. У него есть своя семья, но он говорит, что они все будут сестренке только рады. Я даже не знаю, верить или нет, но очень надеюсь, хотя мою ненависть он, конечно, подогревает…

– За неделю до срока ты увидишь документальные фильмы, снятые наци, – сообщает мне дядя Сережа. – Они страшные, даже чересчур, поэтому кошмары тебе обеспечены будут.

– А зачем кошмары? – не понимаю я.

– По идее, у тебя родителей убили и как бы не на твоих глазах, – он делает паузу, и я понимаю: действительно, должны быть кошмары, я же читала.

– Поняла, – киваю я. – А что будет, когда срок?

– Мы попрощаемся, и я уеду до первого ноября, – улыбается он. – Если перехода не будет, то заберу тебя домой.

– Уже даже не знаю, что лучше, – вздыхаю, взглянув на небо. – Но если не будет меня там, то не станет и тебя… Ну, наверное.

Он молчит, и я благодарна дяде Сереже за это молчание. За то, что не пытается обмануть и все сам понимает. А еще – за то, что уважает во мне личность, человека. А я в эти дни очень хорошо понимаю: «родители», они такие же, как фашисты в далеком году. И наверное, я готова драться с ними, чтобы обрести свой дом, в котором я не буду низшей, ненужной, лишней. Это мой шанс стать одной из тех, кто на долгие годы напугал немцев до дрожи просто. Это надежда обрести свой дом.

Пусть у меня никогда не будет мамы, я почти смирилась и даже настроила себя на то, что мою настоящую маму немцы убили. Я в это верю теперь изо всех сил и очень хочу им отомстить. Но пусть не будет мамы, зато однажды появится тот, кого я буду любить и кто полюбит меня просто за то, что я есть. Вот здесь я очень хорошо поняла за эти недели: мне нечего делать среди этих людей, которым надо улыбаться, а хочется…

Я злая становлюсь. Друг дяди Сережи мне уже объяснил почему, ведь у меня не было тепла, да и детства, по сути, тоже. Поэтому я озверела, ведь всем детям нужно немного тепла, чтобы любили, чтобы защитили, чтобы просто были, а у меня никого нет. Ну совсем никого… Дядя Сережа, если что, возьмет меня, но, по-моему, просто из жалости. А я не хочу жалости! Я маму хочу! И рвать тех, кто отнял ее у меня! Просто зубами впиться и рвать как собака! Кто решил, что у меня не может быть мамы? Кто?

Я плачу, но это злые слезы, яростные слезы ребенка, у которого отняли детство. Ведь если бы не «родители», а так, как было у Лены из Мюнхена или у Виолы из Берлина, то я хорошей девочкой стала бы. Их любят, очень любят, а меня совсем нет. И теперь к немцам на несколько десятков лет раньше за это расплата придет. Подготовили меня хорошо, за свою сойду, ну а кому не понравится, тот зубами подавится. Дядя Сережа меня завтра начнет самообороне учить. Столько времени, сколько еще осталось, и буду я учиться грызть зубами.

Он не знает, кого я там встречу, смогу ли найти партизан или же выйду уже к нашим частям, но надеется, что кодовую фразу, которую мне сообщили, кто-то поймет, причем правильно поймет. Но вот о приключениях, что меня ждут, дядя Сережа ничего не знает, значит, может быть что угодно. А мне надо собрать медицинскую сумку, но, к сожалению, внутрь можно положить только то, что есть в том времени…

***

Казалось, только вчера дядя Сережа меня учил распознавать мины, а уже пора прощаться. Сегодня первое октября, и наступает срок моего месячного затворничества, а потом в Москву поеду. Даже если из жалости, но будет у меня семья, хоть какая-нибудь. Я не верю ни в какие переходы во времени, несмотря даже на то, что готова к ним. Девчонкам я еще месяц назад написала свое последнее «прости», рассказав, что меня продали и куда-то везут, а потом просто выключила телефон, вытащила батарею и разбила топором. Так что теперь меня не найти.

И теперь… Теперь у нас последний завтрак, дядю Сережу «бардак» уже ждет. Марья уехала еще вчера, а друг его подарил мне пистолет – «Вальтер ППК», он немецкий, восстановленный, так что вопросов не будет. Только стреляет он лучше, чем то, что было тогда, но разницу вряд ли увидят. Совершенно безоружной мне быть не понравилось.

Теперь нужно ждать месяц. Еды у меня полно, рюкзак, полностью повторяющий тамошние образцы, тоже есть. Так что я готова и к тому, что получу возможность всем отомстить, и к тому, что просто проживу в полном одиночестве месяц. Историю я свою знаю, как будто сама ее прожила, платье у меня правильное, потому что штаны не положены девочкам. Они-то, конечно, есть, но не у меня.

– Прощай, – дядя Сережа обнимает меня на прощанье. – Прости, если что не так.

– Если что, я потом отомщу, – с улыбкой обещаю ему. – Береги себя.

– И ты себя береги, – он гладит меня по голове, а потом разворачивается и уходит.

Его большая машина взревывает мотором, отправляясь прочь, а я, взглянув в грозящее дождем небо, возвращаюсь в дом. Книги у меня есть, но все из того времени и касающиеся коммунистической идеологии, потому что я должна хорошо в ней ориентироваться. Как запалить керосиновую лампу, я знаю, потому что электричества уже нет, вот этим и занимаюсь.

Впервые за два месяца я предоставлена себе, поэтому просто залезаю на печку, еще теплую кстати, и ложусь, собираясь подремать. Вокруг тишина просто необыкновенная. Даже птицы, кажется, не поют, а, может, я просто не слышу. Думы одолевают, как сказала бы Марья. И под эти свои мысли я начинаю повторять стихотворение «Убей его». Оно из сорок второго года, это важно не забыть, но очень оно помогает мне и моей ненависти.

Сейчас я уже понимаю, почему со мной обходились именно так – ведь в сороковых было в точности то же самое. Я для них не человек, хуже животного, противней мокрицы. Вот так они меня воспринимали в Германии, поэтому скоро придет час расплаты для всех фашистов. Пусть сейчас твердят, что фашизм умер, но вся моя жизнь говорит об обратном, потому расплата уже спешит.

Я не знаю, как я окажусь в том далеком году, но уже очень хочу там оказаться. Пусть есть опасность того, что меня убьют, но я все равно хочу рвать их на куски за все, что натворили и они, и их потомки. Главное, на волне ненависти не поубивать своих, но это я смогу, наверное. Дядя Сережа мне, конечно, рассказал, что и свои бывали похуже врагов, но у меня есть пистолет, а любой желающий отобрать оружие – сразу же враг. Ну, по-моему, это так. Как на самом деле – увидим.

День за днем проходит, но ничего не случается, я же втягиваюсь в деревенскую жизнь. Керосинка становится привычной, готовка в печи тоже, даже туалет на улице, от которого меня поначалу воротило – все привычно, поэтому я уже и не задумываюсь. Но выходя из дому и ложась спать, беру с собой рюкзак, полностью свыкнувшись с ним. Тем не менее ничего не происходит.

Надвигается поздняя осень, скоро и зима, но по-прежнему ничего. Через неделю за мной приедет дядя Сережа, и от этой мысли я чувствую разочарование. Я не просто готова к тому страшному году, я желаю уже там оказаться, чтобы выпустить мою ненависть, чтобы она жила, уничтожая эту падаль. Очень мне желается именно этого, поэтому, наверное, и грустно оттого, что ничего не происходит.