Красивое сердце

— Если не знать физику, всё выглядит как магия, — Даниэла поджала губы.

— Магия слишком широкое понятие в вашей культуре, и называть так пустонию — оскорбление! Самые крупные частички пустонии человечество обнаружило лишь в конце двадцатого века и до сих пор не смогло ими овладеть!

— Что за частицы?

— Вы называете их «кварки», — Аспергиус указал на золотые искры, летающие вокруг его рогов.

— Я знакома с историей настоящего, прошлого и будущего, но никак не с квантовой физикой. Я не помню, что такое кварки…

— Самая крупная частица пустонии, которую видят даже такие, как вы.

— Что-что прости? — девушка угрожающе хрустнула пальцами и ласково улыбнулась, однако взгляд её был отнюдь не дружелюбный.

— Н-ничего… Ты особенная для меня, ты же знаешь это, ха-ха? Я абсолютно точно не имел в виду тебя! — он нервно потёр копытца, — Если тебе так удобнее, то называй это хоть магией, хоть алхимией.

— Допустим, — она наконец встала и взяла из шкафа тоненькую книжку, — Тогда, есть ли ограничения у твоих сил, раз ты так стремишься экономить?

— Есть. Представь, что я экзамен.

— Хм.

— И каждое искажение — это ученики, которые меня решают. Мне нужно, чтобы все написали тест на отлично, но на то, чтобы двоечник угадал все ответы и решения, потребуется больше моих сил — возможно, мне даже придётся захватить его разум и отвечать вместо него. С отличником проблем меньше — достаточно чтобы строгая учительница Даниэла заметила, что он мыслит неправильно, и отличник вернётся к изначальному курсу.

— Откуда у тебя вообще появилось представление об экзаменах?

— Я… ну… часто наблюдал. У людей жизнь разнообразнее, чем у нас, — на миг он будто затерялся во воспоминаниях, но затем сразу вернулся к норме, — Всего десять известных мне видов искажений и самые серьёзные из них появляются крайне редко.

— Сколько максимально ты сможешь исправить самых слабых и самых сильных искажений одновременно?

— О-около шести сильных или сто слабых… — Аспергиус напрягся, увидев, как Даниэла задумалась о чём-то. На её лице отображалось, что она делает тонкий расчёт.

— Если каждый месяц количество искажений увеличивается на один, а сейчас уже три, то к маю ты уже не будешь справляться, если одновременно появятся шесть сильных искажений.

— Такое вряд ли произойдёт…

— К концу года будет уже пятнадцать в день. К 1697-му — двадцать семь. К 1700-му — больше шестидесяти. И моя помощь ограничена. Такими темпами дожить до смерти уже проблема… — Чем больше Даниэла говорила, тем больше захлопывала для себя крышку гроба. Она всё ещё не забыла, что в течение пары лет заболеет чем-то. А ведь если не найти выход из ситуации, то и её милые сёстры, а также непутёвый отец тоже пострадают.

— Ну, мы придумаем что-нибудь, верно? Хотя, конечно, тебе меня не жалко, всё равно, что я умру, да? Но ради себя и своей жизни подумай об этом. В твоих же интересах… да?

Аспергиус ушёл, а Даниэла уже не могла ослабить гнетущие мысли.

«Что я могу? Что я вообще могу, кроме того, чтобы присматривать за Брюсом? А ведь уже это неплохо… после свадьбы надо держаться к нему поближе и присматривать. Может, обнаружу что-то. Вскоре после свадьбы он уйдёт в поход на Азов и мы долго не увидимся. Если что-то произойдёт, то я не узнаю. Тогда, может мне просто… последовать за ним?»

Тем временем в Лондоне, в одной книжной лавке, две кружки горячего чая распивала пара пожилых людей, шепча сплетни о пропавших чёрных платках с Вестминстерского аббатства.

※※※

Несмотря на то, что Рождество они отпраздновали еще в конце декабря, всегда было приятно погулять на январских гуляньях в городе, однако Устинью хватило на пару — тройку дней активных выходов и её внутренний заряд иссяк. Поэтому все оставшиеся дни она провела за чтением, запершись в своей комнате.

До свадьбы сестры ей особенно хотелось погрузится в атмосферу романтики. Свадьбой начинаются романы по контракту, и ей же заканчиваются любовные романы. Рукописные заметки о любовных похождениях знатных дам передавали из рук в руки и копировались вручную. Устинья сделала себе копии всех известных бульварных романов, гуляющих по городу.

В целом, те, кто их читал, в этом не признавались. Устинья же была уникумом — она читала и не скрывала.

Читая книги, она научилась многое подмечать. И иногда ей казалось, что старшая сестра немного изменилась. Обычно она была более капризной и, пусть и великолепно владела этикетом, за глаза всегда могла осадить любого.

— Сестра так изменилась, потому что влюбилась в этого Брюса? — спрашивала она сама себя, закрывая половину лица книгой.

— Она просто… повзрослела, — отозвалась Авдотья, сидящая на полу как тень, — Было бы странно, если бы Марфа никогда не менялась.

— Думаешь?

— Думаю, — Авдотья посмотрела на свои руки исподлобья, — Возможно, к этому привели её уроки пения. Я послала служанок разузнать, какие слухи ходят о нашем зяте, однако…

— Что там, что там?! Надеюсь, что-то интересное! Тогда мы расскажем сестрице и у неё будет преимущество в супружеской жизни!

— Не перебивай меня, — прокашлялась Авдотья, — Так вот, его сестра, по слухам, пела как ангел. Возможно, Марфа именно поэтому уже которую неделю мучает наши уши.

— Вот как… Елизавета Вилимовна, да? Она была близка с младшими братьями?

— В слухах этого нет, но после обеда в семье Балк я в этом не сомневаюсь. Елена Юрьевна очень много говорила о ней… Кажется, она тяжело пережила её потерю.

— Да-а-а, — Устинья отбросила книгу, раскинув руки в стороны, — Тогда что уж говорить об остальных? Тогда получается, едва подошёл конец семейного траура, как царь сосватал его. Дуняша, как думаешь, Якову Вилимовичу искренне понравилась сестра?

Авдотья ответила не сразу:

— Думаю, что да, — она отложила пяльца с иголкой и сложила руки перед собой в молитвенном жесте, — Я буду молится Богу, чтобы она была счастлива с ним.

— Я с тобой! — Устинья подсела к ней и села в ту же позу напротив, — Скоро уже она пойдёт под венец. Дай, Господи, чтобы всё прошло благополучно!

— Да будет так.

※※※

В Грановитой палате Кремля проходило награждение по результатам пребывания в Поморье. Брюс с соратниками помогали воеводе Апраксину со строительством судоверфи в Архангельске, закладке первых кораблей, за что удостоились повышения.

Пётр Алексеевич и его брат Иван Алексеевич восседали на двойном серебряном троне. Пётр был полон сил и юношеской энергии, в то время как братец выглядел болезненно. Он был похож на лик с иконы своими охровыми щеками и большими печальными глазами.

Пока думный дьяк зачитывал указ о награждении и пожаловании чинов, Яков успел пару раз тайком зевнуть. Голос у дьяка был монотонный и тягомотный, и Пётр сам еле сдерживался от зевка.

Были приглашены командиры как иностранных, так и русских войск.

Ещё на обратной дороге в Москву Пётр обмолвился, что официально присудит чин. Якова коллеги уже называли майором, и отношение было соответствующим, однако сам он отнекивался до последнего. Дело было не в том, что он такой скромный, нет. У Его Царского Величества переменчивый характер, поэтому неизвестно, как бы он отреагировал на слухи. Мог и посмеяться, и наказать всех за то, что позволили их распускать.

Семья гордилась его успехами, однако никто лучше него не знал, что кроется за маской царя. Стоит признать, относился Пётр Алексеевич к нему и правда хорошо, даже по-братски. В армии вёл себя просто, однако всякий намёк на пренебрежение в официальных кругах пресекал. Гостил у него дома и выпивал, однако уже завтра мог отдать жёсткий приказ.

В современности это назвали бы «отличное разграничение личной жизни и работы», однако Брюс таких терминов не знал.

— Майор Брюс, подойдите для вручения указа.

Пётр лично вручил ему в руку бумагу, подписанным двумя царями. Помимо официального присуждения чина, ему также полагалось увеличить годовое жалование.

— Пойдёшь в составе сухопутного отряда[1]. Мой учитель объяснит всё. Скоро с купцами прибудут твои приборы, — прошептал царь, похлопав его по плечу.

— Я уже говорил с генералом Гордоном. В каких числах ждать привоза, милостивый мой государь?

— После свадебки-то твоей точно прибудут. Ну, жди-с, устрою я тебе веселье!

— Ваше Царское Величество, пощадите. — Брюс вежливо поклонился Петру и, пока никто кроме царя не видел, тихо рассмеялся в кулак. После же подошёл к Ивану Алексеевичу и отдал стандартный этикетный поклон.

За ним наградили ещё людей. Например, Тиммермана, Вейде и Виниуса — все это были заморские инженеры из Кукуйской слободы. Братца Романа тоже порадовали — он стал капитаном, торжественно получив под своё командование роту Преображенского полка. После церемонии было устроено знатное застолье.

Иван Алексеевич ушёл, а Пётр снял с себя придворные мантии и присоединился ко всеобщему веселью. Яков и Роман успели выпить со всеми по кругу, через руку, через голову и даже через ноги.

В какой-то момент братья разделились и болтали каждый со своим кругом людей.

К Якову подходили и те, кого он видел, но имени не помнил. Они поздравляли его либо с искренность, либо с завистью. Майор каждому отвечал с улыбкой.

Позже подошёл Фёдор Юрьевич Ромодановский. С Главой Преображенского приказа они иногда общались, можно сказать, приятельствовали. Как родственник Петра Алексеевича, Фёдор Юрьевич имел особый статус.

— Поздравляю Вас.

— Премного благодарен.

— Пётр Алексеевич крайне доволен Вами, так что не посрамите это доверие.

— Я буду предан царю до гробовой доски, — он чуть склонил голову, приложив кулак к груди.

— Ясно-преясно. Давайте как-нибудь выпьем с Вами, Яков Вилимович, заезжайте в гости, — Фёдор Юрьевич растянул уголки губ в подобие улыбки, по-прежнему выглядя как тигр, сбежавший из клетки и лишь притворяющийся цивилизованным, — За Ваше здоровье. Надо поприветствовать нашего нового капитана, я откланяюсь, — он протянул штоф с водкой перед собой.

— И Вам здоровья, — Яков чокнулся с ним, залпом осушив стакан.

Вечером Брюс вернулся в особняк. На входе он сразу встретил своего старого дядьку Никифора. Андрюшка следовал за ним на приём и сопровождал обратно.

— Вам приготовить воду?

— Нет, — Брюс стянул платок с горла и отбросил его в сторону, — Тазика для ног хватит. Я крайне устал.

Андрюшка убрал все его церемониальные предметы обратно в шкаф и пошёл к себе. Старик же спросил, забирая его верхнюю одежду:

— Куда Вам его поставить?

— В мой кабинет.

— Вы снова будете спать в кабинете?

— Много неразобранных писем, надо будет дать ответ царю.

— Не бережёте Вы свое здоровье, Яков, родненький… Будете ли Вы вести себя также, когда здесь поселится Марфа Андреевна?

Брюс тяжело вздохнул, бросив задумчивый взгляд в сторону:

— Принеси воду и ложись отдыхать. Ты стар, надо беречь своё здоровье.

— Пререкаетесь… Понял Вас, — старик покачал головой и пошёл греть воду.

Брюс же вернулся в кабинет. На столе у него лежала не гора писем, а иностранные книги, научные изыскания и… сонники. Увидев весь этот беспорядок, он снова вздохнул и медленно принялся разбирать всё.

«Торжество через несколько дней, а я так и не нашёл решения.»

Кошмары сводили Брюса с ума. В этих снах он видел тёмное небо, бесконечные тела, кровь, а ещё странные высокие башни, сделанные из куска неба, и огромные летающие тарелки из металла. Ещё он видел одну женщину. Он не мог разобрать черты её лица, однако с Марфой Андреевной они были чем-то похожи. Увидев будущую жену вживую, Брюс, пусть и не показал этого, немного испугался. Раньше он видел только ее портрет, и таких чувств у него не возникало.

Она, несомненно, красива и умна, но всё же незнакомка. Однако почему-то он чувствовал с ней невероятную близость и манию. И порой говорил такие вещи, что сам удивлялся, как мог так бесстыдно заигрывать с женщиной. Яков считал себя добропорядочным и честным мужчиной, поэтому подобные «бзики» его доводили до трясучки.

«Всё эти чёртовы кошмары», — часто бормотал он.

В первую такую ночь он проснулся раньше обычного и долго смотрел на осколки вазы, которую его отец подарил матери на день рождения. С тех пор Брюс каждую ночь запирался в кабинете и никому не открывал.

А пару недель назад он вообще испугался за свою жизнь. На утро ухо его было разодрано, а на столе валялись клочки волос вперемешку с кровью.

— Неужто приступы дошли до того, что я стал калечить себя? — он прижал израненное ухо и глубоко вдохнул, стараясь привести себя в порядок. Вообще-то, он жутко тревожный. Обычно нужно держать лицо, поэтому всё, что нельзя сказать, скапливалось в мыслях и в какой-то момент стало похоже на свалку.

— Лучше умереть, чем искалечить жену в брачную ночь… — он глухо застонал, впечатавшись головою в стол, — Какой позор! Может, мне просто не спать? Точно, дождусь, пока она заснёт и уйду в кабинет, а на утро проберусь обратно.

В последние дни страх того, что его возненавидит жена сразу после свадьбы был сильнее, чем радость от повышения.

И рассказать никому нельзя — подумают, что прокляли или чего хуже. Отвращения от сослуживцев не избежать.

— Буду избегать её как можно дольше. Сейчас ещё и к походу подготовку вести, так что у меня есть вполне себе веские оправдание…

В этот момент в кабинет постучали. Зашёл старый дядька с деревянным тазом, наполненным горячей водой.

— Грейтесь, Ваша милость. Добрых Вам снов.

Яков хмыкнул:

— И тебе, Никифор Степанович, и тебе.

[1]См. глава 2