Лихолетье. Наемница князя
К ноябрю и вовсе раскиселилось: ледяной дождь с вечера и ночи с пронизывающим, совершенно зимним ветром, таким, что лужи покрывались тонким хрупким ледком, а днём только шла небольшая морось и почти летняя жара — дурной был ноябрь, очень дурной.
Ждали снега и морозов, но они всё не приходили. Посадский люд уже начал беспокоиться об озимых и прикидывать, где же они возьмут столько хлеба, если по такой зиме неурожай вдруг? Досеят ли яровыми? В скирдах кисли сено и солома, и не сегодня-завтра ждали “коровью смерть”, а за ней, говорят, моровая дева ходит. Две сестрички, две лихоманки — как зайдут в поселенье, как начнут плясать и пляшут до тех пор, пока селенье не умолкнет: ни людского голоса, ни коровьего мычания, ни лая собачьего, ни блеянья овечьего.
Худо будет, если не придёт нормальная зима. Очень худо. Да и пошли вести дурные о моровом поветрии начавшемся, странном и быстротечном. Пока только слухи по окраинам, но все забеспокоились.
Неудивительно, что по такой погоде старший княжий сын слёг с сильнейшей простудой. Матушка от него дни и ночи не отходила, выпаивала и вычитывала, трав извела – не счесть! Коптилку даже на ночь велела ставить, чтобы тьмы у постели и близко не было. Почти выходила, отступила болезнь, слаб был только очень, лежал больше. Князь от сына не отходил почти, только по делам, брат сводный тоже забегал постоянно, а мачеха раз пришла, очами повела и ушла, велев моей матушке шибко стараться, выхаживая наследника.
Наконец ударил первый мороз и сковал слякоть на дорогах. Посадские снова принялись ворчать, что после дождя мороз для озимых и сада хуже не придумать, как в ночь пошёл снег. Настоящий, пушистый! Он падал огромными хлопьями, тихо, неслышно, скрадывая звуки, убирая белым платком неприглядную грязь улиц. Он пах морозом и домашним дымом.
Я стояла на крыльце терема, выставив вперёд ладошки и ловила на них огромные тающие снежинки. Тишина…
— Ты чего тут стоишь? — на крыльцо выскочил старший брат с шубой в руках. Хорошая шуба, тёплая, соболиная, кумачом красным крытая. Великовата немного, батюшка на торге купил с расчётом её в приданое дать. Интересно, где её брат откопал, вроде и не на виду лежит, — быстро в дом, застудишься!
И накинул шубу мне на плечи.
— Не застужусь, — я улыбнулась. Хороший у меня брат. Что один, что второй.
— Всё равно пошли, — не согласился он и ласково погладил по макушке. Я вздохнула — вон как он за год вымахал, совсем взрослым стал! Когда я уже до него дорасту? Вот был бы у меня младший брат или сестричка, я бы их так же опекала, — матушка к ужину зовёт.
— Тогда иду, — согласилась я. К ужину, это хорошо. Когда отец был дома, мы ужинали рано и все вместе, жаль, что это случалось редко, княжий воевода — должность беспокойная. А с этой зимы он обещал с собой в раъезды и старшего брата забрать. Тот важным ходил, уже не ребёнок и даже не отрок, а взрослый! Ещё года два-три, и женить можно, тем более, есть с кем сговариваться. Отец, правда, считает, что сначала надо на ноги крепко встать, а тогда уж и о свадьбе думать. Брат тоже женитьбой не горел, но и рано ещё… потом посмотрим, как сложится.
В доме уже вовсю разливались тёплые запахи: свежего хлеба, топлёного молока, мёда и запечённых ягод. На это накладывался запах мяты, чабреца и пряностей, и ещё каких-то неведомых трав, сразу и не разберёшь, каких.
Подскочившая служанка забрала у меня шубу, и я вошла в жарко натопленную обеденную светёлку. Отца с матерью ещё не было, только братья стояли у своих мест. Лютомир поближе к отцовскому месту во главе стола, рядом с ним, подальше от отца, младший Ясень, ну а моё место с противоположной стороны, подле матушки.
Отец вошёл чинно и степенно. Позволил кравчему наполнить кубок, и когда лишние глаза и уши удалились, кивнул, давай, начало к трапезе.
— Через три дня уезжаю, — сказал он. — Старший со мной поедет.
— Куда? Да так скоро? — удивилась матушка.
— Там, на дальних рубежах, появились люди странные... вроде войско дикое, а вродь и разбойничья ватага обычная, только дивно многочисленная, донесение есть, а что на самом деле происходит, никто и не знает. Срочно собираемся и в поход.
— А вернёшься когда? — матушка отложила кусок хлеба и с тревогой посмотрела на отца.
— Не знаю, хочу по пути ещё в столицу заехать, прикуплю кое-что, с великим князем поговорю, авось примет. Как раз реку морозом скуёт, быстро домчу.
— Путь в Искоростень неблизкий, — осторожно начала матушка, — есть ли нужда?
— Есть, — отец степенно зачерпнул ложкой кашу, — князь скоро вернётся к себе, а воеводство за нами останется как награда за службу приграничную. Обновить договор бы, посмотреть, что да как. Скоро из-под князя выйдем, а всё равно надо со всеми договариваться, не только удельного в союзниках иметь… и границу держать.
Матушка потеребила пальцами жемчужную нитку на очелье, но возражать не решилась. Так-то оно так, воеводство становилось нашим за выслугу да княжью службу. По закону мы подчинялись и удельному князю, и верховному, но это по закону. Князю до нас дела-то почти не было, земли не так чтобы мало, но и не много, граница рядом, за границей Дикое Поле - Ничейные земли, а значит, житьё здесь весьма неспокойное. Вот наш удельный, можно сказать, в гостях и застрял, то одну проблему решая, то другую. А пока он здесь, у него там то бояре воду мутят, то ещё что. Но и не приехать он не мог, по договору-то ещё год, и отец сам чуть ли не князем сделается, не мог наш совсем без досмотра всё оставить, лично не проверить, что да как.
Ну да вроде хорошо всё. Князь доволен, стычки по границам мелкие, скоро отбудет восвояси. Княжий сын почти всегда с отцом ездит и ближниками из боярских сынов, я и видела его раза два всего рядышком. Совсем другое дело княжий пасынок, его князь берёт с собой изредка, чаще оставляя в крепости. Или по возрасту не вышел, или смысла в дела посвящать не видит. Пасынку-то и не светит ничего почти по великокняжескому уставу, закону, что ещё при деде князя Искоростеньского принят был. В лучшем случае, займет должность ближника. Чтобы князем стать, это невероятное должно случиться: весь княжий род разом присечься, и княжьи ближники, кто сможет по праву оружия трон забрать — все разом перемрут и в короткий срок. Да отец первый войско поднимет, чтобы чужаков на престол не пустить!
Не нравится ему отчего-то вторая княжья жена. И матери не нравится. Плохого он о ней ничего не говорит, но и княгиней-матушкой не величает, и когда она с князем, ведёт себя так, ровно нет её. И не только он один, не приняли ближники новую княгиню. Странная она — откуда взялась, неизвестно, был князь в Искоростене и вернулся с женой, за две недели всего обернулся. Одна она пришла, ни мамок, ни нянек… никого, только сын с ней и приданое богатое принесла.
Странное дело.
Вроде из Ничейных земель, а ещё слухи ходят, дескать внебрачная дочь верховного, отдал за ближника, а она и овдовела. И тогда князь Искоростеньский её за удельного князя и сосватал и приданое богатое дал.
Говор, правда, нездешний. Вроде всё как надо, а нет-нет да проскользнёт в речи что-то хриплое, гортанное. Красивая она, очень красивая: косы золотые, лицо нежное, глаза голубые, губы яхонтовые, с такой только парсунки рисовать. Но холодная, нет ни тепла, ни ласки, только с сыном приветлива. Приветлива, но не более. Недаром он больше к моей матушке льнёт, она и не делает различия: свой ли, чужой – для неё все дети.
А князь в жене души не чает, ничего и никого не замечает вокруг. Верит каждому её слову, очей с неё не сводит. Как околдованный стал, и плевать ему, что ближники не приняли. Не приняли — их беда. Главное жену порадовать.
Хотя, может, и не так всё плохо? Просто зависть людская.
— Вот что, любушка моя, — отец оставил миску и как-то непривычно серьёзно посмотрел на маму, — следи во все глаза за княжьим сыном! Худо будет, очень худо, если с ним что случится на нашей земле, и за княгиней присматривай! Но то после поговорим.
Матушка склонила голову, соглашаясь, и заговорила о чём-то хозяйственном и пустячном. Я сидела и жевала пирожок, почти не чувствуя вкуса. Не нравилось мне ни предостережение батюшки, ни слишком весёлый да спокойный голос матушки. Нехорошее чувствовалось, что-то грозовое, бедовое.
Через три дня отец уехал, забрав с собой старшего брата.
А ещё через два дня умер княжий сын от внезапно поднявшейся горячки, от которой не помогло ни одно лекарство.
Глава 11
Они столпились за околицей: кто с дубьём, кто с топором, кто с вилами… Толпа пахла страхом и азартом, над головами пришедших коптили чёрным дымом промасленные факелы. Плохо то, что ворота мы закрыть не успели, да и толку-то с закрытых ворот. Силы уж больно неравны, не выдержим оборону – у нас ни башен, ни помостов, ни лестниц. Мы ж от волков и медведей огораживались, а не от людей.
Матушка вышла и встала перед ними, прямая, гордая, властительная. Я сидела на крыше присутственной избы, ближайшей к воротам, прислонившись спиной к резному коньку. У бока колчан со стрелами, на лук натянута тетива. Жаль, что пришедших больше, чем стрел, жаль, что рука не до конца зажила, но сколько-нибудь заберу к песьей матери.
А может и миром разойдёмся. Воевать нам совсем не с руки, задавят толпой. И с чего это деревенским вожжа под хвост попала? Всё ж хорошо было…
— С чем пожаловали, люди добрые? — спросила Ягда — Что привело к нам?
Люди добрые замялись, сделали шаг назад и зыркали друг на друга недобрыми глазами.
— Ты, Тихон, — она ткнула пальцем в одного из мужиков, и тот попытался неловко спрятать за спину топор. — Неужели твоя мать опять заболела?
— Хвала восьмерым, здорова, — замялся мужик.
— А ты? — она повернулась к другому. — К твоим коровам снова мор пришёл, не помогли ни мои амулеты, ни заговоры?
Мужик как-то обречённо замотал головой, и сделал шаг назад, но цеп в руках по-прежнему сжимал крепко.
В толпе с вилами наперевес я заметила того мужика, который недавно привозил ночью ребёнка с болотной лихорадкой. Он тоже стоял, набычившись и пиная носком сапога сугроб.
— Вы, изверги лесные! — вперёд выдвинулся высокий хмурый мужик, в наряде чуть более богатом, чем у остальных. Ага, заводила, значит. Но не староста, старосту я знаю. — Из-за вас это всё! Из-за вас зима лютая настала, богохульники! Ни восьмерым, ни девятерым не молитесь, дядов каких-то почитаете. Прогневали вы богов, вот они вас и карают, и нас заодно.
Толпа согласно зароптала.
— Прогневали, прогневали, а мы из-за вас невинно муку претерпеваем, но нашей милости и долготерпению конец пришёл, ибо извергов проклятущих терпеть более невместно! — откуда-то из-за спин мужиков вылез плюгавенький дедок в неожиданно добротном тулупе с пастырским посохом и затряс седой козлиной бородкой. — Из-за вас покарали, истина, говорю. Вон морозы стоят невможные, люди мрут, аки мухи, скотина дохнет! Медведь, и тот в берлоге замерзает! А посему надо ваше гнездо поганое, колдовское извести, чтобы не было добрым людям от вас никакой беды! А ещё…
— Помолчи уже, пришлый, — мужик слегка задвинул обиженно заткнувшегося дедка. — Вот что, хозяйка, волки у нас озоровать стали… в самый хлев забираются и уходят, ни собаки, ни капканы, ни засовы не спасают. То твои волколаки, даже не отпирайся, мы знаем! Отдай нам их, и никто не пострадает.
— Ополоумели вы, что ли? — матушка скрестила руки на груди и сказала, как выплюнула. — Людей вам на растерзание отдать?
— Не людей, оборотней! Людей нам не надобно, живите уж! — снова заверещал седобородый сморчок, изображая глас народа. — А не отдашь добром, силой заберём, и вас не пожалеем за укрывательство! — ухмыльнулся он, а я поудобнее перехватила лук. Первый бы на очереди был, да есть цели поважнее. Стрел мало, у некоторых в руках и факелы просмоленные, а смоляное пламя просто так не собьёшь, значит, факелоносцев снимать надо первыми… Если слобода займётся со всех сторон, не избежать беды и заговоры никакие не спасут. А что с детьми станется? С ними Медвяна сейчас и Руян с братьями, Светану с Серкой и тремя бортниковыми мальцами тоже к нам затащили. И Елень. Да, Ёлка тоже что-то, да может. Заперлись в нашей избе, она крепкая и дальше всех стоит. Там ещё Лют с Лунем… но…
Деды, что будет-то? Вон дядька Ратибор достал верный топорик, с другой стороны ворот затаился - пришлым не видать, а я с крыши хорошо вижу. И бортника вижу за другой избой тоже с топором, но не боевым, а плотницким. Рядом старший сын тоже с топором. Только кузнец – не воин, к тому же ещё и хромой, и бортники – не воины, старик и почти мальчишка. Да и братья сейчас не воины, совсем не воины. Хорошо, что не все наши здесь, гончар с семейством ещё по осени в город двинулся, вроде слободу мастеровую нашёл, его и приняли. Хоть цел останется. Как и не вернувшийся дядька Нелюд.
Эх, лишь бы Руян геройствовать не полез!
Толпа набычилась и двинула в нашу сторону, подбадривая себя воинственным вскриками в меру сил. Но то ли сил было не очень, то ли сомнения были в деле неправедном, но крики выходили очень уж разрозненными и неубедительными. Особенно выделялся визгливый голос козлобородого дедка, призывающего к возмездию, да никто его особо не поддержал.
Точно стрелы не пожалею!
Им было страшно. Лесные изгои, проклятые колдуны, мало ли, на что они способны? А ну как колдонут козлиные рога, и будешь до конца жизни шапки особого фасона шить…
Только… только нам страшнее. Потому что ничего мы такого наколдовать не можем.
Вдоль домов к матушке скользнула тонкая черноволосая фигурка в зелёном платье, без шубы и покрывала, как есть выскочила.
Елень! Что она тут делает? Сидела бы дома!
Девушка встала рядом с матушкой, прямая, как придорожный столб и сразу было видно – она, как и тот столб, не подвинется.
Толпа сбилась с шага, но не остановилась. С одной стороны всё ещё боязно, а с другой, чего бояться? В воротах только старуха да девка молодая в одном платье. И ещё одна девка на крыше сидит, ни кузнеца, ни бортников они не видели.
Только б… А, чтоб вас волки разодрали, куда?!
Лют и Лунь, оба бездоспешные, в одних рубахах, портках и сапогах. Лют сильно припадал на правую тогу, но упорно пёр вперёд, двумя руками сжимая колун.
Проклятье! Не вовремя-то как!
— Ага, — завопил дедок-кликуша, возрадовавшись нашему прибавлению. — Вот они, волколаки, проклятущие! Помнишь, Елмилко, ты волка в заднюю ногу вилами ткнул, а он возьми и сбеги, стервец! Он твой волк, ужо встанут ему поперёк горла наши овечки!
Толпа наконец прониклась призывами, ощетинилась вилами и пошла на матушку. Я встала во весь рост, скинула полушубок и вложила стрелу в тетеву, но натягивать не стала, ожидая, когда первый и самый ретивый подойдет ближе, на расстояние точного выстрела.
Матушка что-то заговорила напевно, и между нами и нападавшими поднялась стена снежной пыли, заставляя нападавших затормозить, сбавить шаг. Всё, да не всё: в нашу сторону полетели факелы, по большей части воткнувшиеся в снег, но один упал рядом с сеновалом, и выпавшие клочки сена мигом вспыхнули, ярко, горячо, почти без дыма.
Я стиснула зубы. Может и обойдётся всё, а может и полыхнёт во всю мощь… Но и сделать ничего нельзя…
Лунь принял боевую стойку, закрывая собой матушку… Лют попытался за локоть оттащить Елень назад, та только досадливо выдернула руку, но с места не сдвинулась.
Мужики не убежали, не испугались, а, кажется, ещё больше разозлились, хорошо, что лучников среди них не было…
Матушка снова стала шептать заклятие, да только поможет ли?
Еленья…
Даже мысленно не могла назвать её Ёлкой, такая грозная она сейчас была, казалось, даже выше ростом стала. И взгляд такой… нездешний, невидящий. Она что-то шептала, и снег у её ног послушно сворачивался в колючие вихри позёмки. А потом вой, леденящий душу волчий вой. И я увидела, как к открытым воротам летят, стелются светло-серые тени.
Псы… Впереди, распластавшись и едва касаясь лапами земли, огромными скачками неслась почти белая огромная Хижа, любимая елкина собака, первая откликнувшаяся на зов хозяйки и оставившая в тёплой конуре восемь кругленьких, пушистых комочков, пахнущих молоком.
— Колдунья! — догадался кто-то из нападавших. — Колдунья, ведьмачка!
Еления подняла на него глаза. Пустые, мёртвые. Вой повторился, и из леса выступили волки, огромные светло-серые волки, которые пришли на зов своих домашних родичей.
Отцы, пришли…
Псы и волки, одинаково рыча, наступали на мужиков, беря их в клещи, загоняя, как оленей. Деревенские не испугались, встали в круг, отгородившись вилами и топорами. Волки, оно страшное, конечно, но привычное.
Звери не нападали. Скалились, утробно рычали, припадали на лапы, но не нападали, исподволь оттесняя мужиков от ворот.
Оно и правильно. Если хоть чья-то кровь прольётся, уже и не остановим. Если от этих отобьемся - придут другие из соседних деревень, придут подстёгнутые пролитой кровью и ненавистью. А там и удельный князь подтянется с дружиной и за разорённые деревни объявит нас обычными татями со всеми вытекающими… хорошо, если сразу убьют, меньше мучиться будем.
Самое лучшее сейчас – разойтись без драки. Прогнать пришлых, напугать, глаза отвести, но кровь проливать – последнее дело. Когда уже терять нечего будет.
Вызванная Еленью метель и не думала спадать, поднимаясь вверх и застилая весь обзор непроглядной круговертью.
Я досадливо поморщилась. Вот и стоило мне на крышу лезть, если всё равно ничегошеньки не видно? Если что, то как стрелять? Наугад? Авось в кого попаду? Так и стрелы все извести недолго, а стрела – вещь сложная, дорогая, её не каждый умелец сделать может.
Занялся угол сеновала. Весело, задорно, ярко да жарко. Из избы выскочила Светана с с Серкой на руках, усадила девочку на крыльцо и кинулась к огню, на ходу подхватив стоявшие у крыльца вёдра. Следом выбежали Медвяна с Руяном и бросились за ней. Из дверей высунулся кто-то из младших бортниковых, подхватил девочку на руки и скрылся внутри. Пламя перебросилось на крышу, немного затихло, опершись в снежную шапку, и пошло вширь по стенам. Не приведи, на другие строения кинется! Сена с запасом наготовили, если один сеновал сгорит, плохо, но не страшно, но там ещё амбар рядом, сарай, а дальше уже и загон для собак и коз. А там ещё избы… Хуже нет пепелища среди зимы, хоть сам в огонь прыгай, меньше будешь мучиться.
— Ах, чтоб тебя, стервь, — не выдержал кто-то из пришлых и тут же раздался многоголосый лай-вой и рычание готовой к атаке своры.
— Благославляю на битву с извергами лесными, волколакими проклятыми и ведьмами злыми. Да прибудут с вами все Восемь, да прибудет с вами Перын, да не смогут они… — снова визгливо завопил дедок, вдохновляя деревенских на подвиги ратные, а меня на более меткую стрельбу. Точно стрелы не пожалею, сделаю дорогой подарочек, от всего сердца да в грудину по самое оперение! Даже похоронить с ней можно, не буду выковыривать. Вот такая я сегодня щедрая!
— На сло-ом! — басом гаркнул кто-то, перекрывая вдохновенный вопль дедка. Высоко и тонко, почти как человек, закричала собака, свора зарычала и я, нет я не увидела, а знала, что у остальных пружинят задние лапы и обнажаются в оскале клыки.
Ну всё, сейчас начнётся, а начнётся – и не остановишь.… Лишь бы видно стало, я не промахнусь… Не судьба, наверно, нам до весны дожить…
Жаль… а была крохотная, тающая, как льдинка на ладони, надежда, что уйдут. Сзади ревело пламя, расползаясь по сеновалу, как лишай по дереву. Поздно уже, не потушить…
Показалось, что сквозь людской крик и собачий вой я слышу ещё конский топот и металлическое бренчание… но поручиться не могла. Совсем не могла.
Я встала в полный рост, натянула тетеву и…
— А ну, осади назад, мужички! — раздался из метели властный низкий голос.
Я прислушалась. Да ладно, неуже
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов