Лихолетье. Наемница князя

Глава 9

К следующему утру всё-таки распогодилось, снег лежал вокруг пушистым покрывалом. Выскочивший из избы пёс со всего маху прыгнул в самый большой сугроб, скрывшись в нём по макушку. Что собаке радость, то нам тяжкая дорога. Попробуй пройти по такому пуху!

Ещё не начало светать, звёзды висели низенько-низенько, и в их свете снег искрился, переливался, будто ковер в сказочном княжестве. Мороз пошёл на убыль и не обжигал, а скорее приятно холодил после жаркой и душной натопленной избы. Хотелось просто стоять в дверях, дышать лесным воздухом и любоваться темными очертаниями елей, смотреть на голубые искорки снега и на золотистый рожок месяца.

— Ну и где твой лось? — мужской голос выдернул меня из благостного состояния, как карася из речки. Вот всегда так! То Лют, то Лунь, то этот… Я обернулась, воин был уже полностью собран, даже кольчугу натянул. — Надо идти, пока время есть, вдруг опять разыграется.

Без него знаю, раскомандовался тут.

— Подожди, я сейчас тебе братовы рукавицы дам и запасные лыжи, — я нырнула в избу и пошарила за остывшим очагом. Рукавицы лежали на своём месте, мы всегда оставляли одну пару у печки, мало ли, кому сгодятся. Теряются они быстро, а на морозе ты продержишься до тех пор, пока руки не замерзнут, а дальше уже как повезёт.

Поэтому в избе запасная пара всегда лежала: и широких лыж, и рукавиц. Лес не терпит пренебрежения и легкомысленности. Особенно такой лес, как наш. Есть небольшие леса молодые, приветливые да чистые, когда всем миром и от сухостоя чистят, и детишек малых одних по грибы да ягоды отпускают. Наш лес иной — он древний, суровый, дремучий. Мы, и то только до границы определённой ходим, а деревенские и вовсе дальше опушки не суются. Недаром наш острог так близко к деревне и стоит, полдня — день ходу всего. Другие изгои совсем в чаще обретаются, порой за неделю от ближайшего жилья не дойдёшь. Оно и правильно, чего хорошего от деревенских ждать?

Но… если идти дальше на восток, а потом повернуть на север, то наткнёшься на невысокие каменистые гряды – их гривой называют, уж не знаю, почему. Именно эти называются и вовсе неприятно – Гиблая Грива, а за ними чащобы непролазные, такие, что наши дебри огородом покажутся, где капуста в рядок растёт. И ходят про эту Гриву слухи мутные, нехорошие. И про капище древнее, и про всякое такое. Она не очень далеко от нас, если, конечно, знать как идти, только я за Гривой никогда не была. Братья как-то проговорились, что ходили туда пару раз, но на этом и всё. Я не спрашивала, всё равно делать там нечего, туда даже зверьё не ходит, все тропы обратно поворачивают.

— На, держи! — я протянула Ставру простенькие, так неподходящие богатому наряду рукавицы. — Пока будешь стаскивать да на салазки грузить, я немножко в доме приберусь и лыжи тебе достану.

Мужчина кивнул и, не говоря больше ни слова, шагнул в темноту.

— Спасибо, избушка, за тепло, за защиту, за заботу! — я повернулась в сторону очага и поклонилась, как и положено, дотянувшись до пола кончиками пальцев.

Надо как следует отблагодарить, попрощаться. Чтобы, когда в следующий раз сюда вернёшься, тебя снова укрыли не только от непогоды, жары ли, холода ли, но и от всякого глаза лихого, недоброго. В основном от лихого и недоброго укрыли.

Видно, что кругом нечто ходит, а к избушке на полянку даже не суётся — оберегает место, нездешним тварям нет хода. С умом полянка выбрана.

А теперь осталось самое важное: разложить сухие дрова у печи, как раз на одну-две растопки, поставить на место вёдра и утварь, оставить немножко соли и крупы, спрятать недалеко огниво. Правда, крупы в этот раз совсем мало вышло, ну ничего, хоть сколько-нибудь, да есть. Мы же тепло и кров взаймы берём, ушёл — оставь, как было: чисто, прибрано да дрова на растопку заготовлены. Неизвестно, когда ты, или кто ещё сюда набредёт, вдруг совсем без сил будет, а тут и дрова есть, и огниво, и крупы немного лежит, а значит, и согреется, и поест, и выживет. А если нет? Вот, то-то же.

Уходишь — сделай так, как до твоего прихода было. Таков закон.

Хорошо, что почти всё мы ещё с вечера убрали да дров заготовили, долго возиться не пришлось. Когда я спустилась, Ставр уже ждал меня, на салазках было уложено мясо, укрытое мешковиной и перевязанное верёвкой. У ног мужчины крутился Таш.

— Ну что, воительница, показывай дорогу. Точно не заплутаем?

— Не заплутаем, — фыркнула я, протягивая ему лыжи. Заладил: воительница, воительница. Будто у меня имени нет. — Таш, домой!

Пёс напоследок ещё раз крутанулся, вскинул голову, нюхая воздух, и прыгнул вперёд, снова зарывшись в снег по уши. Вылез из сугроба довольный донельзя и снова зарылся. Как мало ему для счастья надо!

Я протянула руку, намереваясь взять верёвки от салазок. Но…

— Ясна, ты лучше вперёд иди, дорогу показывай, а сани я уж сам дотащу.

— Нам ещё лыжню протаптывать, — осадила я его. — А это по такому снегу работа не из лёгких, так что меняться будем. Но ты не переживай, — тут же утешила я сотника, — скоро мы на оленью тропу выйдем. А дальше по руслу ручья пойдём, совсем легко станет.

И пошла вперёд.

Мы шли молча, широкие охотничьи лыжи утопали в снегу, и каждый шаг давался с неимоверным трудом. Я даже не знаю, что было сложнее: тащить сани с тушей или прокладывать вперёд лыжню по такому рыхлому, свежему снегу. Да, по целине ты не едешь и не скользишь, а ступаешь каждый раз вместе с лыжей, поднимая тяжёлые налипшие снежные пласты.

Солнце уже ползло к полудню, когда мы только-только дошли до оленьей тропы, уставшие и взмокшие. Идти по свежевыпавшему снегу — сущее мученье, а тут ещё салазки, и сами не совсем здоровы.

Хорошо, всё-таки, что он мне повстречался, одна я бы за день не дошла, пришлось бы по пути ночевать, а это… чревато. Учитывая то, с чем Ставр тут столкнулся. Поэтому только вперёд, заночуем, если только совсем поймём, что не успеваем и из сил выбились. Зимой в лесу ночевать проще, чем кажется: снежная яма или нора, правильно вырытая, да небольшой костерок. Снег как одеяло тепло держит, в нём в любую пургу тепло, и любой мороз переждать можно.

Но лучше всё-таки дотопать до жилья. Целее будем.

По тропе дело пошло быстрее, а как вышли к ручью — и вовсе легко. Только вот к ручью мы вышли уже в сумерках. Это на лугах и долинах хорошо, там долго видно, а в лесу темнеет быстро, под деревьями и кустами сразу чёрные тени протягиваются.

Не сговариваясь, шли ходко, останавливались на короткие привалы и снова шли. Если долго отдыхать, то не встанешь потом, идти будет очень трудно, в шаг не вольёшься. Поэтому посидишь немного и снова в путь.

Дома отдохнём. Хоть весь день спать можно будет.

К деревне подошли даже не затемно, а сильно за полночь. Ворота ожидаемо закрыты, за воротами тишина.

Мужчина опёрся на створку и тяжело, надрывно закашлял.

“Храбрился больше”, — мелькнула мысль, – “всё-таки сильно его потоптали. Надо матушке сказать, пусть посмотрит. А то сляжет ещё. А ведь салазки почти всё время тянул, особенно под конец, как бы не надорвался…”.

Я легонько тронула его за рукав и отвела чуть в сторону, где была небольшая калиточка для хозяйственных нужд. Ещё одна, скрытая, была с другой стороны тына. Ворота нам сейчас точно никто отпирать не станет, а вот калитку откроют.

Надеюсь на это.

— Открывайте, свои пришли! — я отвязала лыжу и со всей силы пнула калитку. Достучаться я и не надеялась, а вот собак переполошить можно. И я не ошиблась — из-за ворот послышался многоголосый лай, радостно подхваченный с нашей стороны Ташем.

Ну вот и всё, остаётся только ждать: пока оденутся, пока к воротам добегут, выяснят, что это свои... Часовых у нас отродясь не было, некому тревогу поднимать. Да и тын не от людей, а от волков, медведей да лис. Против последних он и не очень-то помогает, самых глупых да ленивых разве что задержит. Но в нашем лесу настолько ленивых лисиц отродясь не водилось! Поэтому от лис держали самого лучшего и злого защитника - гусака.

Так что пока разберутся, можно прислониться к ёлке и передохнуть. Если встать не и выйдет потом, то донесут, в крайнем случае доволокут. Я в них верю.

Как же ноги болят! А рука, судя по ощущениям, и вовсе отвалилась. Как пенёк трухлявый разваливаюсь, точно слягу! А не хотелось бы.

Наконец кто-то цыкнул на собак, и заскрипела отодвигаемая задвижка.

— Ясна! — из калитки вылетел Руян, бросился ко мне, радостно размахивая руками. — Наконец-то ты пришла! Я сам недавно пришёл, а тебя нет! Уже идти искать хотел…

Потом увидел упёршегося на стену мужчину и споткнулся.

— Это кто с тобой? — уточнил он подозрительным тоном и полоснул сотника неожиданно злым взглядом.

Что это с ним такое? Обычно Руян к чужакам нормально относится, насторожённо, но нормально, а тут прям напрягся весь.

— Путник, — коротко ответила я. — Раненый. Матушка у себя?

— У себя, — так же насторожённо кивнул мальчишка. — Я пойду наших предупрежу. Не бойтесь, я собак запер.

И, ещё раз мазанув по Ставру немилым оком, он побежал вперёд по улице. Да что ж случилось? Может, напасть какая, а я не знаю, или поссорился с кем?

— Странный какой-то, — честно сказала я. — Прости, обычно он более приветливый.

— Да нет, всё в порядке, — краешком губ улыбнулся мужчина и вроде как понимающе хмыкнул. — Пойдём, надеюсь, твои братья устроят мне более тёплый приём.

А как я-то надеюсь! Не хватало ещё ссоры, непонятно с чего начавшейся.

Не знаю, что сказал Ян, но на крыльцо нас высыпали встречать все: Еленья, Медвяна, Лют, опирающийся на плечо Луня (зачем встал только), матушка и даже Бажен с Некрасом, правда, последних быстро увели. Видя такой почёт, Ставр даже выпрямился и старался идти более степенно, важно, но у него это получалось так себе. Особенно мешали важности и степенности намотанная поверх рукавиц веревка от салазок и сами салазки, мерно катившие следом так и норовившие поддать под коленки. У Таша, и то больше степенства в походке было — смотрите, на охоте был, вернулся и людей привёл! Хоть и не совсем охота, но для пса всё равно важное дело.

— Заходи, гостем будешь. И ты, Ясна, ступай в избу, — матушка была, как всегда, спокойная, величественная. Прямая, сразу видно, кто в селении хозяин. Сотник слегка поклонился и прошёл вперёд, мимо почему-то ненавидящего взгляда Руяна, насмешливого Луня, настороженного Люта и откровенно заинтересованных девушек.

В горнице было тепло, так тепло, что даже жарко, и я опустилась на скамью, с трудом подавив стон. Дома! Я дома. Сейчас разденусь, поем, выпрошу у Медвяны отвара и спать!

Только обстановка в доме стала совсем предгрозовой. Руян набычился в углу. Еленья мазнула оценивающим взглядом мою «находку» и ушла к печке, Медвяна завозилась в дальнем углу с горшочками, а братья придвинулись ко мне поближе, словно невзначай, заодно закрывая весь обзор. Ставр невозмутимо стоял почти в центре перед матушкой, словно не замечая разлитого напряжения.

— Не нравится он мне, — проворчал Лют в бороду.

— Главное, сестренке нравится, — хмыкнул Лунь. — Тоже мне, ценитель нашёлся.

— Удели немного времени, матушка, поговорить хочу, — воин склонил голову совсем немного, так показать уважение хозяйке и возрасту, а не поклониться по-настоящему. — Да только не при всех.

Вот ведь неугомонный! Еле стоит, а сразу своё выяснять.

— До утра не ждёт? — матушка ровно и не удивилась даже.

— Не ждёт, разговор хоть важный, да короткий.

— Хорошо, — уступила матушка, и я насторожилась. Это было неслыханно и подозрительно, чтобы Ягда чужаку командовать дозволила! — Выйдете все в сени. Ясна, выйди тоже, уж коль ненадолго.

Ну это ни в какие ворота уже!

Впрочем, никто возражать не осмелился, и мы, толпясь в узких дверях, вытолкались в холодную часть избы.

Как-то не так я представляла себе возвращение домой! Не напоили, не накормили, на мороз выгнали! И ради чего? Ради кого? Какого-то подобрыша, недобитого и лембоем недотоптанного! Эх, знала б – так и оставила на поляне, пусть бы и лежал себе. Подобрала проблему на свою голову.

Рядом стояли мрачные, как разбуженные медведи, парни и кутающиеся в покрывала девушки. Напряжение разливалось в сенях, как вода при потопе, заполняя всё вокруг.

— Тебя что просили принести? — ядовито уточнила Ёлка, дыханием согревая узкие ладошки. — Лося! А ты мужика-подранка притащила! Ох, Ясна, не ожидала от тебя! Хоть в лес не пускай, то медведь, то княжич! Я думала, ты из нашей троицы самая разумная!

— Княжич? — слово отчего-то отдалось болезненным уколом в подреберье. — А с чего ты решила, что княжич?

— Ну, — Елка задумалась, — держится он так, словно командовать привык. И говорит складно, значит, учёный. Даже если не княжич, всё равно не простой ратник, на купца ещё меньше похож, чем на крестьянина. Но для властительного князя слишком безрассуден, да и не бегают князья по лесу сами по себе, а бегают по полям с дружиной или в городах сидят. Значит — княжич.

— Сотником назвался, — я пожала плечами. Мне-то какое дело, какого рода-племени моя находка. Уйдёт скоро с миром и пусть себе идёт.

— Ну, может и сотник, — легко согласилась Ёлка. — но хорош! Медвяна, вон, и то на гостя смотрела, как кот на масло, без присмотра оставленное.

— И вовсе я и не смотрела, — отмахнулась Медвяна, и в полутьме было заметно, как она густо покраснела. — Вечно ты как скажешь что-нибудь.

— Лют, Лунь, зайдите на чуточку, — раздался из-за двери зычный голос матушки. Парни, не сговариваясь, рванули дверь на себя, чуть не снесли её с петель и скрылись в избе.

— Не упусти, подруга, — шёпотом поддела Елень.

— Что не упустить? — не поняла я.

— Жениха. Вон как он на тебя смотрит, горячо-горячо, аж наши все набычились, отвернись — побьют. Хотя им-то что… Лют и тот смурной, ровно к нему это отношение имеет, но это мы с ним отдельно поговорим.

— Ну тебя, Ёлка! — обиделась я. — Просто помогла человеку, а ты уже…

— Ну-ну, — хмыкнула Елень, но клычки гадючьи втянула и ядом капать перестала. Может, в кои-то веки сострадание к ближнему проснулось? К уставшему, раненому ближнему, который принёс еды.

— Пусть идёт отсюда, — подал голос из темноты с вёдрами надувшийся, как жаба на лужу, Руян. — Вон какой здоровый, ещё корми его! Без него тесно, по углам жмёмся. И из избы выгнали, в сенях стоим. Подумаешь, какой важный господин! Важнее видали!

Дверь со скрипом открылась и впустила со света в темень Люта и Луня. Братья были хмуры, как грозовое небо.

— Ну что там? — кинулась к ним Медвяна.

— Ничего, — мотнул головой Лунь. — Просто спросили, постоим ли тут или нам лечь лучше; решили, что постоим. Лют нормально скоро ходить сможет, пусть ногу разрабатывает.

— А чужак?

— А что чужак? Говорит о чём-то с матушкой… — Лунь бросил быстрый взгляд на меня. — И выведать что-то пытается, только у матушки это гиблое дело.

Все понимающе переглянулись, хотя ничего понятно не было, и снова принялись переминаться с ноги на ногу, старательно делая вид, что всё в порядке. Можно сказать, каждую ноченьку так проводим для собственного развлечения.

Дверь отворилась, на этот раз явив самолично матушку Ягду.

— Заходите все, нечего попусту стоять! Медвяна, Елень, накормите, чем есть, и постель постелите, гостю можно в горнице, не убудет. Осмотреть его надо. Обоим отвар укрепляющий, да Ясне руку перебинтовать. Люту обезболивающего побольше. И спать. Утро вечера мудренее.

— Пойдём покормлю, — тронула меня за рукав Медок. — И тебя, и твоего… найдёныша. У меня как раз каша в печи стоит. Устали горемычные.

Ёлка облила нас многозначительно-презрительным взглядом и первой шагнула в избу. Нет, всё-таки характер у ведуньи золотой! Поэтому и весит, как вся тяжесть земная! Аж через раз прибить хочется.

***

А поутру Ставр ушёл. Коротко поклонился, учтиво распрощался с матушкой и ушёл. Можно сказать, даже поспешно ушёл, к еде едва притронулся.

— Спасибо за хлеб-соль, — он оглядел горницу, немного задержавшись на мне. — И за спасение. Ну, прощевайте. Через неделю самое позднее подводу пришлю, как и обещал.

— И ты прощай, — матушка благостно кивнула. — В добрый путь. Пойдём, до калитки провожу, ещё кое о чём потолкуем.

Накинула тёплое покрывало на голову и вышла первой, показывая, что задерживаться не стоит. Воин ещё раз поклонился и скрылся за дверью, даже не посмотрев напоследок.

Ну и ладно.

— Слава дедам, ушёл, — себе под нос, но так, чтобы я слышала, проворчал Руян.

— Ясна, а ты чего провожать не идёшь? — удивилась Медвяна и даже легонько в бок толкнула.

— А чего его провожать? Сам дойдёт, не маленький, — буркнула я. Утро не задалось совершенно, сначала я долго не могла уснуть, несмотря на все медвяновы настойки, а только разоспалась, как все проснулись, засуетились, и сон снова как рукой сняло. — Тем более и матушка уже пошла. Чего толпой бегать, не княжий выезд.

Лекарка как-то понимающе хмыкнула, а Ёлка глянула так насмешливо и к печке развернулась.

Я вздохнула и уставилась в окно. А что не так-то? Вроде чувствует он себя хорошо, отвары помогли, да и матушка с Медвяной ничего не углядели плохого, поберечься только с недельку надо, не бегать по снежной целине, с навьей не драться, да туши не таскать. Дойдёт, тут дорога наезженная, до деревни быстро доберётся, а там ему помогут. А провожать… Лишнее это всё. Пустое. Больше всё равно не увидимся.

Я – изгой, а он — сотник. В обычной жизни ему в мою сторону и смотреть-то нельзя, не то, что… что-то большее. Вот и незачем душу бередить.

— Пойду собак покормлю, — я вылезла из-за стола и принялась одеваться под сочувственным взглядом Медвяны, подозрительно-колючем Еленьи и настороженным Руяна.

Ну их всех. С собаками спокойней, они хотя бы не задают лишних вопросов и не смотрят со странными намёками.

Глава 10. Морошь 7 лет назад

— Воином стану! — я стояла и смотрела на Ягду. С вызовом смотрела, знала — она не одобрит. Прям чувствовала. Матушка отложила веретено и строго глянула на меня.

— Зачем воином? Ты ж девка.

— Воином хочу, — упрямо повторила я и перевела взгляд в окно на разгулявшуюся метель. Как объяснить решение, которое и сама не понимала?

— Плохое дело, деточка, очень плохое. Были воины-женщины, были, я знаю точно, и там... — она ткнула пальцем куда-то за плечо, — их хорошо помнят. Не всегда добрым словом, но помнят. Только это ещё не всё, главного ты не понимаешь. На одну доску себя с мужчинами ставишь, равной им станешь — равные права, равные обязанности. Или ты правда думаешь, что меч взяла, а спрос как с девки будет? Нет! Меч взяла – и спрос, как с парня. Во всём и везде! Готова к такому?

Я закусила губу.

— Да.

— А если не сможешь? Не сдюжишь? — матушка полезла в печку и достала оттуда огромный глиняный кувшин, плеснула в большую глиняную кружку молока. — Пей, вот. Ты подумала, что назад-то дороги не будет? Время придёт – на мужскую половину избы выселю.

— Подумала, — я сжала зубы, — подумала. Выучусь, смогу. Лют и Лунь говорят, что на хороший меч всегда спрос есть.

— Так то на хороший, — проворчала матушка, — поляницей стать – та ещё задачка. Впрочем, неделя срока, если решение не поменяешь, отправишься на задний двор к Люту с Лунём. Будешь им посестрёнкой… Вот ведь как ниточки судьбы сплелись, они тебя нашли, и они же за тебя теперь и отвечают. Вместе всё время будете.

— Матушка, — я залпом допила молоко, — а Лют и Лунь как сюда попали? Про девочек они сказали, про себя нет.

— А они-то? — Ягда снова уселась за пряжу. — Они тоже, как и ты, зимой нашлись.

— Тоже в лесу? — перебила я.

— Нет, дядька Ратибор их из деревни привёз, когда ещё железо своё сам отвозил на торг, и вот, вместо казны привёз двух парнишек. Года три им было, друг к дружке жались.

— А как они так? — не поняла я. – Из деревни взял и забрал? Неужто отец с матерью отдали?

— Отдали, — хмыкнула матушка. — Точнее, дядька их за шкирку чуть ли не из костра вытащил и дёру. А убегал, шибко коленом ударился, а оно и так у него… Волколачонки твои братья. Как вырастут, мало кто с ними по силе сравнится, воины будут всем на зависть. И держать себя выучатся. Способные они. Очень способные, только неслухи. Это в княжьих дружинах ценят людоволков и людомедведей, а у крестьян таким лучше не рождаться, проклятыми считают таких-то. Удача, если кто к лесным отведёт, а так ведь всякое бывает. Можно сказать, ещё повезло волчатам. Ратибора так, для виду только и погоняли, чтобы богам показать, что старались татя изловить, а если б погоню правильную снарядили, не было б ни их, ни дядьки… Спать иди, утром думать будешь. И помни, неделя срока. И так — волчья сестра, считай.

Я кивнула, не в силах возражать. Спать хотелось неимоверно! Голова как пером набита, а веки словно мёдом залили. Я дошла до кровати и только легла, как сразу заснула, только обувь и успела сбросить…

И снились мне кошмары. В первую же ночь начали…

***

Осень была слякотной, холодной и дождливой. Даже короткая тёплая пора, когда казалось, что лето вернулось, была совсем жалкой, несмотря на золотистые багряные листья и жаркие солнечные дни. На тонких паутинках, протянувшихся вдоль ветвей, было росно, так росно, будто кто из ковша облил. И бабы, глядя на усеянные капельками росы ниточки, качали головами: хорошей погоды не жди, вся осень слякотная, а зима снежная.