Лихолетье. Наемница князя
— Три недели, — он аккуратно, едва касаясь пальцами, пощупал кожу вокруг ранки.
— Шатун подрал. И не три недели, а неделя, — поправила я.
— Шатун…Неделя. Быть не может… Ещё меня тащила…
— Лекарки наши умеют и заговорить, и заживление ускорить, — я поморщилась. Не то чтобы нестерпимо больно, а противно. Хорошо, что хоть не дёргает и припухлости сильной да болезненной нет, значит, не загноилась. — Ничего не надо делать. Просто промой там взваром заговорённым и перевяжи.
— Отдохнуть бы тебе, воительница, — Ставр взял с шестка горшочек с отваром и присел рядом на лавку.
Не знаю, почему его тон мне совершенно не понравился. Было в нём какое-то снисхождение. Ладно, когда ещё дядька Ратибор или Нелюд похожим со мной разговаривал, но… но этот! Словно я ему и не ровня вовсе, а какая-то девка обычная, которая только и может, что смущённо глазки в землю опускать.
Больше не говоря ни слова, он аккуратно промыл рану и потуже перевязал чистыми тряпицами. Хорошо сделал, опыт чувствовался. Ну да, рану перевязать — это любой воин уметь должен, а то если не сам кровью истечёшь, так твой товарищ.
— Топор-то где? — затянул он последний узелок, как нарочно на бантик. Вот ведь… Лют или Лунь нормально бы сделали, узел как узел, а этот… бантик. Но возмущаться не стала, незачем. И впрямь решит, что я девка капризная, и совсем хвост распустит, как глухарь на току.
Хотя, какая разница, что он подумает? Может, я его и не увижу больше.
— У двери стоит, — пояснила я. — А дрова – как спустишься с левой стороны, там чурбаки и лежат, снег смети с поленницы, и увидишь. Они навесом укрытые, только сверху намело вот. Может, и колотые есть, смотреть надо, не помню уже.
Он кивнул, накинул свой тёплый кафтан, подхватил топор и вышел из избы. Я принялась закатывать рукав обратно: кто я такая, чтобы ему мешать, пусть тоже свою лепту вносит. Заодно и посмотрим, насколько княжьи сотники к домашней жизни приспособлены. Рука постепенно переставала ныть, успокаивалась, но не совсем — стоило неловко повернуться, как она тут же начинала напоминать о себе — осторожней, дескать.
— Вот так и живём, Таш, — я обратилась к собаке. — Как думаешь, сможет дров нарубить, или облажается?
Пёс поднял голову и зевнул, показав розовый язык.
— Я тоже думаю, справится, дело-то простое. А кашу я ему, так и быть, помогу сварить. Совет там дам дельный, подскажу, как и чего. Что, не помощь, скажешь? Ещё какая! Он, может, привык, что ему всё на золочёном блюде подают да ложку прямо в рученьки кладут. Сотник же, не абы кто!
Таш чихнул и прикрыл глаза. Никакого сочувствия!
Мужчина вернулся нескоро, причём задержался настолько, что я собралась было начать переживать: может, топор на ногу уронил с непривычки и лежит там помирает? Но нет, пришёл, да ещё с охапкой дров. Неужели с запасом наколол? Хорошо бы, задерживаться не придётся!
Ставр отряхнул с непокрытых волос серебристую россыпь снежинок, сгрузил дрова у очага, взял вёдра и снова скрылся за порогом.
Если он ещё и печь затопить сумеет, точно переменю к нему отношение! Может быть.
Но и тут сотник смог меня удивить.
Очаг он разжёг быстро да сноровисто, будто всю жизнь этим занимался. Вёдра со снегом поставил ближе к тёплому печному боку и уселся за стол совсем уж по-хозяйски, сразу перечеркнув все проклюнувшиеся к нему хорошие чувства.
— Слушай, воительница, а главный у вас кто?
— Нет у нас главных, на общем сходе всё и решаем.
Он кивнул. Дескать, знакомое дело — сход. Все голос имеют, ну не все, конечно, а кто возрастом вышел. Только в городах и сёлах одни мужчины говорят, а у нас все, и мужчины, и женщины. Живём мы уж совсем не так, как “простая” деревня. Совсем не так. Понятно, что есть те, к кому прислушиваются больше, кому слово последнее оставляют, но всё равно — всем миром.
— А если поговорить по одному делу надо, то это к кому?
— Смотря что за дело, — тепло от печки наполняло избёнку, рука не болела, и настроение у меня улучшилось. Даже пообщаться захотелось, но аккуратно, мало ли что он выведывает, да для чего. Ощущения от сотника были странные: вроде и довериться можно, а вроде и все наставления дядьки Нелюда вспомнила про осторожность да обережность.
— Давай начистоту, — он опёрся на стол, и я невольно залюбовалась на огненные блики, пляшущие в волосах и на лице, отражающиеся в золотой вышивке кафтана. Никогда не замечала мужскую красоту, все парни как-то одинаковые, а тут заметила. Странно… усталость так сказывается или морок наведенный? Вон какой он огненный, что на вид, что на ощупь! — Нужно мне поговорить с человеком ведающим да опытным, тем, который всю лесную тварь знает, да не живущую, а… вот как ты назвала того, кто на меня напал?
— Лембой, — кажется, я стала понимать, куда он клонит. — Он же лемба, лембза. Злой лесной дух, на нечистых местах зарождается, лес свой стережёт, а лежбище своё охраняет люто. Только спит он зимой. Обычно спит, не знаю, что его разбудило. Да и не было их тут никогда, разве мы б тварей подпустили так близко?
— Вот и я о чём говорю, — оживился мужчина и даже ещё больше вперёд подался. — Полезла нечисть лесная, страшная и не ко времени! И болезни тоже не ко времени. Лихоманки, порчи… Земля проклятой становится, гиблой, целые деревни вымирают… Но главное — твари. Раньше их немного было, с теми, кто к людям выходил, либо мужики с дрекольем справлялись, либо дружина. А сейчас совсем худо стало. Лекари да знахари ничегошеньки сделать не могут, твари наглеют, среди людишек ропот пошёл о конце света. Ходят странные проповедники по городам и весям, к бунту подбивают. Мы с дружиной решили в Исборге зимовать, но потом сюда выдвинулись, слухи дошли, что совсем места гиблые стали, тут недалеко ещё Дикое Поле, князья приграничные грызутся, как псы голодные. Так-то дальше Свинежа… знаешь эту крепость? — я кивнула. Кто же Свинеж не знает! Крепость старая, говорят, заговорённая. Стоит на острове на излучине реки Пучай, неприступная. За ней как раз то самое Дикое Поле — Ничейные Земли, и охраняет она пути речные, торговые. — Вот дальше Свинежа, оно вроде как и привычное, а тут… Остановились недалече, да к нам гонцов и прислали, так мол и так, избавьте, лютует тварь. Мы сперва решили, что или стая волчья, или медведь-шатун, вот и поехал я с небольшим отрядом, думаю, разомнусь заодно. А он на нас вышел. А дальше ты и сама знаешь.
Я вспомнила ребёнка с болотной лихоманкой и закусила губу. Значит, не только у нас в округе такое. Навьи, шатуны, неурожаи да болезни не ко времени. Везде беда, везде плохо.
— Вот и прошу: отведи меня в деревню! Вы ведь ближе к этому живёте, больше нашего знаете, — он совсем всем телом подался вперёд, чуть ли не нависая надо мной. — Мне поговорить только. Нужно, очень нужно!
Я замерла, а потом против воли выпалила:
— Хорошо. Только поклянись, что зла не сделаешь никому и никого не будешь подговаривать сделать зло!
“А то знаю я вас,” — добавила я мысленно. Зря я это сделала, ох зря! Выскажет мне матушка! Хорошо, если только словами! Сама пусть не врагов, но уж точно не друзей приведу!
Может, назад всё вернуть, пока не поздно? Слово окончательное-то не сказано.
— Клянусь. Жизнью клянусь, — тихо и спокойно пообещал сотник, глядя мне в глаза. — Слышишь, Ясна? Клянусь. И припасы будут, как договаривались.
Установилось молчание, слышно было, как за стеной начала снова завывать вьюга, а в очаге потрескивает огонь.
— Это если только с матушкой Ягдой поговорить, но она больше по лекарству, волшебству, найдёнышам, — начала я, поняв, что уже не отвертеться. Да, если вправду говорить, не чувствовала я от него беды. Не юлил он, когда сказал, что очень нужно. – Больше неё про навий только дядька Нелюд знает, он в Искоростень ушёл и до зимы из столицы не вернулся.
— Значит, с матушкой и поговорим, — ничуть не расстроился Ставр, откидываясь обратно. В избушке сразу стало просторней и легче дышать. Силой от сотника так и пыхало, горячей, огненной, обжигающей. — О, вода почти стаяла. Давай кашу поставлю. А соли мало…— поведал он, заглянув в закрытую крышкой солонку.
— Соль дорогая, — вздохнула я. — Старые запасы чуть остались, в этом году ничего купить не смогли.
Мужчина кивнул и сноровисто, будто всю жизнь только этим и занимался, занялся и кашей. Движения были красивыми, выверенными, отточенными. Воин – он и есть воин. И руки красивые…
Я вздохнула и отвела взгляд в сторону. Дела мне больше нет, чем руки всяких там рассматривать.
— Ясна, а тебя лихой схватке обучали? — уточнил он, не поворачивая головы.
— Обучали, — хмыкнула я. — И меня, и братьев. А тебе зачем? Неужели и вправду нанять нас хочешь?
— А разве в первый раз было похоже, что я шучу? — вопросом на вопрос ответил он. — Воины, умеющие постоять навьям, да ещё и волшбу какую знающие, очень нужны. Не поскуплюсь.
— Ты сначала с князем о жалованьи договорись, да с дружиной о том, что изоев приведёшь, — подделала я. — Лесные воители дорогие, товар редкий, да штучный. И не всем такое соседство понравится.
— Договорюсь, — со странной интонацией протянул он, — не откажет князь. И с братьями твоими поговорю, как вернёмся. Может, и матушка что подскажет.
Я пожала плечами и посмотрела в мутное окошко, да только ничего не увидела. Дверь была приоткрыта, чтобы дым лучше шёл, и по ногам немного сквозило, но и в узкую дверную щель тоже ничего интересного не разглядеть, вот и оставалось смотреть на сотника и надеяться, что он не истолкует моё внимание превратно. Хоть бы пес проснулся, всё веселее, но Таш как-то незаметно переместился в угол под лавку и теперь выглядел как брошенный тулуп. Вот скажите мне, сколько можно спать?
Лихая схватка… а ведь Ставр прав, дело наше и вправду было лихим, непривычным. Это обычного воина учат воевать, нас учили выживать. Никакого кодекса чести и достоинства, никаких правил писанных или неписанных — цель одна – выжить. Выжить, когда твой противник сильнее, выжить одному против толпы. Драться мечом, топором, кулаком и умением, а чаще ворожить, глаза отводить, путать мысли, путать дорожки, пугать коней и… драться с теми, кого нормальный люд и не встретит никогда — с проклятыми, с навьями.
Если вы в лес лишь по грибы да ягоды ходите, в глухой чаще не живёте, вряд ли вы их даже встречали. А если встречали, то никому и никогда уже об этом не расскажете.
А у нас тут дом, и другого дома нет…
Надо ли говорить, что все, кого дядька Нелюд обучил, были особенными?
Глава 8. Морошь 7 лет назад
ше себя почувствовала. Сама дошла до стола, на котором уже стояла плошка с горячей похлёбкой. Всё, что у меня осталось от прежней жизни: куколка да перстенёк. Куколку за пазуху, а перстенёк надела.
Одежду сожгли вечером на костре, просто так, буднично, будто каждый день тризну делают. Матушка шептала какой-то наговор, кидала в костёр землю, горькие полынные травы. Я безучастно смотрела на пляшущее пламя: вот оно, моё погребение, символическое, огненное, но… всё равно погребение. Домой не вернуться, как если бы я и в самом деле умерла. Знать бы ещё, где этот дом, да что с ним стало.
Я украдкой посмотрела на ребят, с которыми мне предстояло жить. Семья… моя новая семья. Лют и Лунь стояли совсем близко, поглядывая на меня немного даже с гордостью: дескать, какие мы молодцы. Медвяна вообще держала меня за руку, украдкой поглаживая по тыльной стороне ладони. Еленья, скрестив руки на груди, стояла сразу за матушкой у правой руки. Они даже были чем-то похожи: такие же статные, такие же неприступные, как изваяния.
— Пойдём, деревню покажем, — дёрнул меня за рукав Лунь, когда всё закончилось и от костра остались только тлеющие угольки. Волчий полушубок, что мне выдали, был огромным, сильно на вырост, но тёплым. – С кузнецом познакомим, наше место учебное покажем, а может, и с наставником нашим, дядькой Нелюдом, встретимся. У бортника мёда возьмём, ежели даст, конечно. Но ты новенькая, тебе даст, он добрый.
Деревенька была небольшая, десятка два подворий, обнесённая по кругу крепким частоколом с тяжёлыми воротами. Посередине деревни кузня, даже отсюда молот слышно. Кое-где блеяли козы, надрывно орал петух.
— Огороды за частоколом, — с гордостью, будто сам сажал, пояснил Лют, — и сады дальше, у берега реки. Весной сходим, посмотришь, красотища! Весь берег как молоком облит. И яблоки есть, и вишня, и слива, и смородина, крыжовник — княжеская ягода. Ну и лес, он рядом — прокормит.
— А поля? — глупо уточнила я.
— Какие в лесу поля? — обидно хохотнул Лунь. — Тут даже лугов покосных нет, с полянок только коз и прокормить. Ни одной коровы не держим, её на сене да ветках зиму им не пережить, нет кормов. Даже лошадь одна, не тянем больше, а без лошади совсем плохо. Всё, что надо, у деревенских вымениваем. Наше ремесло хорошо идёт: и железное, и тканное, пушнина, опять же, а больше травы да амулеты, да за делом ведовским, лекарским. Так что дорожка-то проторённая, если сговориться, мужики деревенские за шкурки и льна, и хлеба привезут, а то и помогут с чем. Раньше легче было, а сейчас... — Лунь как-то по-взрослому обречённо махнул рукой. — Мор был осенью, такой, что даже матушка не знала, как и остановить. Вечером здоров, а наутро и остыл уже. А может, и навьи баловались, поди разбери. Умерло много, всё больше мужчин молодых да парней, а кто не умер — на отхожий промысел подался, мор-то не только у нас прошёл, кормиться-то надо. Мы тоже с братом выучимся и воинами станем, в дружину наймёмся или ещё, может, к купчишкам в охрану – тоже дело нужное! Или... — мечтательным тоном протянул парень. — Дикое поле рядом. Если возьмёшь, да удержишь, то и в князья выбиться можно!
— А что? — задорно подхватил Лют. — Дядька Нелюд нас хвалит! Говорит, будет толк, если стараться станем. Пойдём! — и, ухватив меня за рукав, потянул по одной из узеньких дорожек, верёвочками разбегающихся за воротами. Я поспешила за ним, стараясь не увязнуть в снегу на узенькой, только одному человеку и пройти, тропке и не запутаться в полах длинного полушубка.
Идти пришлось не очень далеко, за ближайшими разлапистыми елями оказалась сравнительно небольшая, утоптанная полянка. У самого входа на неё, где кончалась тропинка, стоял деревянный идол чуть ниже роста человека, грубо выструганный из толстого бревна. Я всмотрелась в лицо, пытаясь понять, какому богу здесь молятся, и не углядела ни одного знакомого знака. Лицо старика, вырезанное просто, но живо. Странно. Или мне совсем память отшибло, богов узнавать перестала? Совсем дело плохо…
— А это кто? Каков бог? — я непочтительно ткнула пальцем в изображение и тут же убрала руку, смущённо кашлянув. — Не могу признать…
— А это не бог, — равнодушно, даже не обернувшись, протянул Лют, что-то выискивая в полузаметенном шалаше у раскидистого куста непризнаваемого роду-племени. — Точнее, не совсем бог. Это Дед.
— Дед?
— Ну да, Дед. Или Мёртвый бог. Предтеча. Тебе потом матушка расскажет, а пока… вот, нашёл! — и он с торжествующим видом поднял над головой два деревянных меча. — А ты говорил, сгинут, сгинут, не найдём!
— И не нашли бы, если б снегопад ещё сильнее был, а шалаша не было, — проворчал Лунь. — Зря тебя послушал, надо было с собой забрать. В этот раз и заберём!
— Не ворчи, стариком станешь! — хмыкнул Лют и протянул ему меч. — Смотри, Ясна, чему нас дядька Нелюд научил! — и, явно рисуясь, сбросил полушубок и шапку на снег.
Парни закружились на поляне друг напротив друга. Щитов у них не было, или не сделали, или искать не стали, но согнутую в локте руку держали как положено… Как положено… Воспоминание вильнуло хвостом, но исчезло прежде, чем я успела его ухватить…
Удар, удар, блок, и Лунь, сделав вид, что чуть оступился, вынудил брата замахнуться раньше срока, едва уловимо отступив в сторону. Лют азартно кинулся вперёд и чуть не пропахал носом снег, восстановив равновесие в самый последний момент.
А Лунь хорош, только зря бок открыл, не делается так. Будь Лют похитрее, мог бы извернуться и пырнуть, и...
Неожиданная мысль петлей захлестнула горло и тут же гадюкой ушуршала: стоп, а я откуда знаю, как хорошо, а как нет?
— Можно мне? — мой собственный голос прозвучал будто со стороны и как-то каркающе, незнакомо. Мальчишки мигом сбились с ритма и непонимающе уставились на меня.
— Тебе? — Лют, раскрасневшийся, запыхавшийся, мельком посмотрел на брата. Тот едва заметно пожал плечами. — А на что тебе? Ты же девочка!
— Да так, просто, — растерянно пробормотала я. — Не знаю, что нашло на меня.
И вправду, глупо как-то. Какой девке меч? Ей не меч, ей печь нужна.
— На, держи, — что-то решив про себя, Лют сунул мне в руку свою деревяшку и отступил в сторону. — Попробуй, чего уж. Лунь, покажешь ей пару приёмов? Только аккуратнее, не зашиби. Мы не за тем её столько на себе по лесу волокли, чтобы в учебной сшибке прибить.
Я сжала пальцы на деревянной рукояти, неловко одной рукой стаскивая с себя полушубок. Мороз небольшой, не замерзну, я же ненадолго. Лунь отошёл на середину полянки и поглядывал на меня с явным интересом, как на диковинную зверушку. Лют привалился к идолищу и непочтительно нахлобучил на деревянную макушку свою шапку.
“Не простудился бы, вон какой разгорячённый”, — подумала я отстранённо. Наконец полушубок поддался и упал на снег. Я размяла кисть и пошла навстречу Луню.
Дурашливое выражение сползло с лица мальчишки, и он незаметно подобрался, как волк перед прыжком. За спиной удивлённо охнул Лют. Тело, словно вспоминало забытое, само перетекло в стойку, точно скопировав позу парня.
Лунь ещё раз хмыкнул, на этот раз уважительно, и ударил первым, несильно, так, чтобы испугать, но больно не сделать. Много ли девке надо? Я легко отбила атаку, в свою очередь слегка шлепнув его мечом по бедру. А чего это он подставился? Нельзя так бок открывать, сразу ткнут чем острым. Привычная ошибка у него, отработать надо.
Установилась тишина.
Лунь собрался и пошёл на меня полукругом, скользящим шагом, и не отрываясь смотрел на меня. Я крутилась на месте, стараясь тоже не спускать с него глаз. Время замерло, размазалось, звуки стихли. Ничего не осталось, только я и парень напротив…
Наконец ему надоела эта круговерть, и он атаковал, грамотно, правильно, пытаясь сбить с ног, оттеснить. Я чего-то такого и ожидала, меч подставила, даже рукой взмахнула, будто на щит принимая, пусть щита-то не было. Да и Лунь, выше, крупнее, тяжелее, что я ему сделаю? Только постараться отвести и… внезапно пальцы закололо тысячами иголочек, ладони налились жаром, а по мечу словно волна прошла — незримая, но вполне ощутимая. Парня отшвырнуло от меня, как куклу, и опрокинуло в ближайший сугроб.
Боги, что это?
— Ого, — присвистнул откуда-то сбоку Лют, его голос доносился как сквозь пелену. Я выронила меч и ошарашенно уставилась на не менее удивлённого Луня, сидящего в сугробе. — Ничего себе. И воинскому делу обучена, и дар к ведовству есть… Да кто ж ты такая-то?
— Ведовству?
— Лют, беги к дядьке Нелюду, пусть он посмотрит! Быстро! — Лунь сноровисто поднялся с земли, походя отряхивая штаны. Встал рядом, но близко подходить не спешил.
Лют подхватил шапку и полушубок и рванул к деревне, только снежная пыль вслед завихрилась, и ёлки шевельнули лапами, сбрасывая снежные шапки.
А я так и осталась стоять посреди полянки, как одинокая берёза у дороги. И что теперь будет? Вызвалась на свою голову! Может, одеться и уйти, пока не поздно? Я покосилась на Луня — тот рассматривал меня совершенно не стесняясь, с каким-то нехорошим любопытством, а потом потребовал:
— Руки покажи!
Я послушно протянула ему руки. Парень двумя пальцами взял меня за правую кисть и развернул ладонью вверх, вглядываясь так пристально, словно там были написаны все тайны бытия.
Я тоже заинтересовалась и глянула поверх его головы — ладонь как ладонь, даже чистая. Ничего интересного. Время застыло, как травинка во льду, и я поймала себя на том, что даже дышу через раз, боясь потревожить установившуюся тишину.
— Привёл! — радостно заорал на всю поляну раскрасневшийся Лют, вспугнув стайку мелких пичуг. Я выдернула руку из пальцев Луня и покраснела, будто что-то неприличное сделала. За Лютом шёл высокий мужчина с непокрытой головой. Видимо, тот самый грозный наставник.
Ну, посмотрим, что он скажет. Может, пойду отсюда с миром и забудем, как досадность?
Дядька Нелюд оказался подстать своему имени: угрюмый, взгляд исподлобья, насупленный, высокий, жилистый. Борода коротко подстрижена, волосы чёрно-седые, серой повязкой перехваченные, а глаза серые, как лёд по весне. А на боку меч приторочен в кожаных потрёпанных ножнах и с потёртой кожаной же рукоятью.
Он обошёл меня кругом, будто даже не всматриваясь, а внюхиваясь. Потом аккуратненько двумя пальцами дотронулся до моего плеча и развернул, пальцем поддел подбородок, внимательно вглядываясь мне в глаза. Что он там хотел увидеть, не знаю, но мне стало не по себе.
— Это что за явление? — задумчиво протянул он.
— Да мы её испытали, дядька Нелюд. Она дело воинское знает и ворожить умеет! — Лунь аж солнышком светился, будто клад нашёл. — И на руки её посмотрите, там мозоли не сошли, аккурат по рукояти! Учёная она, точно говорю, учёная! А иглу, кажется, вовсе в руках не держала, сами посмотрите, кончики пальцев совсем мягонькие.
— Вот, значит, как… И ворожить, и драться умеет? А шить не умеет? Откуда ты, чудо? Кто учил?
— Не помню, — честно мотнула я растрепавшейся косой. — Не помню. Я совсем ничего не помню. Вот просто меч взяла, а дальше оно само… — я развела руками, чуть не заехав слишком близко стоявшим парням по носу. Я ни при чём! Точно ни при чём.
Может, теперь отпустят?
— Вот как, — хмыкнул в бороду Нелюд. — Хорошо. Лунь, подай ей меч. Сейчас против меня выстоять попробуешь. Чего застыла? Не убью, не бойся.
Опередив брата, Лют протянул мне оружие, которое я приняла ослабевшими пальцами. Я против опытного воина? Вы шутите? А Нелюд, между тем, обнажил свой меч. Настоящий меч, отточенный, не деревяшку учебную.
Ой, мамочки!
— Готова? — спросил он спокойно.
— Нет, — пискнула я, не успев даже встать в позицию, и он ударил легко, как отмахиваясь от надоедливой мухи. Но тело отреагировало странно: не понимая, что делаю, я подставила меч под замах, одновременно отступая в сторону, не блокируя, а отводя удар от себя. Кончики пальцев противно закололо, ладони похолодели, и меч завибрировал, задрожал, как спущенная тетива — глазу незаметно, рукам ощутимо. Воин отшатнулся, как от удара, покачнулся и опустил оружие.
— Хороша, — протянул он со значением, вроде даже не удивившись. — Давно я вашу сестру не встречал.
— Какую сестру? — тихим голосом уточнила я. Меч выпал из ослабевших пальцев на снег, удержать его я даже не пыталась. Меня колотила нервная дрожь.
— Полениц, — спокойно ответил дядька. — Девок, что могут наравне с мужиками биться. Да не просто наравне, а и превосходят порой. Магия им дана редкая, неведомая, только говорят, за неё частью души платят. Иногда их Моревнами кличут — дочерями смерти. Ты, видать, из таких. Редко они рождаются, очень редко, но коль родились, да к знающему человеку попали, значит… Ну то пустое, ещё посмотреть надо. Не всякая поляница прямо Моревна, не обольщайся-то слишком.
Больше ничего не поясняя, он развернулся как ни в чём не бывало и пошёл в сторону деревни.
— Коли надумаешь, приходи, обучать буду, — добавил он, не оборачиваясь. — Только подумай прежде крепко, назад дороги не будет. Воинское дело неспокойное, а воинский век недолгий. Детишек понянчить тебе точно не придётся, да и замуж кто такую возьмёт? Мало мужиков, которые не просто наравне встанут, а верх возьмут, а кому нужна жена, которая по всем статьям выше будет? Подумай, девочка, крепко подумай. А я… Есть поверье у нас, что каждый учитель должен хоть одну поленицу воспитать. Вот, значит, так и сложилось. Дождался, значит.
И ушёл.
А я стояла посреди поляны, как тот идол, переводила взгляд с Люта на Луня и обратно и очень хорошо понимала — мне и думать не надо.
Я должна уметь воевать. Уметь убивать.
Только зачем?
“Чтобы вернуться и отомстить” — прошелестел в голове внутренний голос и пропал. Я закрыла глаза, чувствуя, как жгучее, как не остывший уголь, чувство разливается в груди. От него хотелось кричать во весь голос и крушить всё вокруг.
Мне было кому и за что мстить. Хоть я этого и не помнила.
Глава 9
К следующему утру всё-таки распогодилось, снег лежал вокруг пушистым покрывалом. Выскочивший из избы пёс со всего маху прыгнул в самый большой сугроб, скрывшись в нём по макушку. Что собаке радость, то нам тяжкая дорога. Попробуй пройти по такому пуху!