Лихолетье. Наемница князя

Глава 7

На следующий день метель повела себя подло и, как говорил Лунь, сделала обманный ход. С полуночи стала стихать, и я уже было обрадовалась, что скоро совсем уймётся, но к утру разыгралась с новой силой. За дверью висела всё такая же непроглядная белёсая пелена, и ничего не оставалось, как сидеть в избушке и надеяться, что распогодится.

Сидеть не хотелось, спать тоже. Сотник начинал невыносимо раздражать своим присутствием. Вроде и не делает ничего такого, просто рядом находится, а всё равно напряжение между нами, как тетива, того гляди, лопнет. Или вспыхнет, как сухая береста от малейшей искры. Неправильно всё это. И смотреть не хочешь, а всё равно смотришь, и как удушливой волной накрывает. А он… ещё и улыбается! Специально, что ли?

За весь вечер едва перебросились парой слов. Лунь говорит, что, когда долго едешь с незнакомым человеком, то поневоле рассказываешь ему всё, общаешься, делишься. Так вот, по моему мнению, это всё глупости. Ничего рассказывать и ничем делиться со Ставром мне абсолютно не хотелось.

Да и прямо сказать, почти сразу после ужина, как окончательно стемнело, мы завалились спать, улегшись на противоположных лавках. Пёс попытался было пристроиться на третью, но был согнан и, не особо печалясь, растянулся по полу всей тушей. Я наступила на него пару раз, вставая по нужде. Таш даже не огрызнулся, спал как убитый. Охранничек, чтоб его!

Я задремала быстро: сказалась полубессонная ночь, усталость, да и рана не давала о себе забыть, начала противно ныть да вниз оттягивать.

— А с рукой что? — на утро сотник был противно бодр и весел. И явно чувствовал себя лучше, чем вчера, а вот я наоборот: рука совсем разболелась, несмотря на отвары, и отказывалась подниматься. Всё-таки я слишком много на себя взяла, и раненого тащила-выхаживала, и готовила, и печь топила. Плохая сейчас из меня воительница да добытчица, отлежаться бы для начала.

Как я назад повезу полтуши лося, я старалась даже не думать. По всему выходило, что с трудом, но мне её главное с лабаза спустить и на салазки погрузить, а дальше я обвяжусь и дотащу как-нибудь. Наверное.

— Болит, — коротко бросила я. Глупо отрицать очевидное.

— Сильно? — в голосе воина не было ни капли насмешки, только ненужное мне понимание и сочувствие.

— Сильно.

— Покажешь?

— А ты лечить умеешь? — проворчала я.

— Ну, немножко умею, — сознался он, — давно, ещё в детстве, лекарка одна научила. Так покажешь?

— Смотри, — я неохотно закатала рукав и мстительно добавила: — только учти, сегодня за дровами тебе идти. И кашу варить тоже, я только добрым словом помогу.

— Схожу, — как-то слишком спокойно согласился он.

Он аккуратно размотал тряпки и…

— Ого. Где это ты так? — я вывернула голову. И вовсе не “ого”. Да, воспалилась немного, да, чуть стало подтекать, но в целом достаточно неплохо. Могло быть и хуже.

— Три недели, — он аккуратно, едва касаясь пальцами, пощупал кожу вокруг ранки.

— Шатун подрал. И не три недели, а неделя, — поправила я.

— Шатун…Неделя. Быть не может… Ещё меня тащила…

— Лекарки наши умеют и заговорить, и заживление ускорить, — я поморщилась. Не то чтобы нестерпимо больно, а противно. Хорошо, что хоть не дёргает и припухлости сильной да болезненной нет, значит, не загноилась. — Ничего не надо делать. Просто промой там взваром заговорённым и перевяжи.

— Отдохнуть бы тебе, воительница, — Ставр взял с шестка горшочек с отваром и присел рядом на лавку.

Не знаю, почему его тон мне совершенно не понравился. Было в нём какое-то снисхождение. Ладно, когда ещё дядька Ратибор или Нелюд похожим со мной разговаривал, но… но этот! Словно я ему и не ровня вовсе, а какая-то девка обычная, которая только и может, что смущённо глазки в землю опускать.

Больше не говоря ни слова, он аккуратно промыл рану и потуже перевязал чистыми тряпицами. Хорошо сделал, опыт чувствовался. Ну да, рану перевязать — это любой воин уметь должен, а то если не сам кровью истечёшь, так твой товарищ.

— Топор-то где? — затянул он последний узелок, как нарочно на бантик. Вот ведь… Лют или Лунь нормально бы сделали, узел как узел, а этот… бантик. Но возмущаться не стала, незачем. И впрямь решит, что я девка капризная, и совсем хвост распустит, как глухарь на току.

Хотя, какая разница, что он подумает? Может, я его и не увижу больше.

— У двери стоит, — пояснила я. — А дрова – как спустишься с левой стороны, там чурбаки и лежат, снег смети с поленницы, и увидишь. Они навесом укрытые, только сверху намело вот. Может, и колотые есть, смотреть надо, не помню уже.

Он кивнул, накинул свой тёплый кафтан, подхватил топор и вышел из избы. Я принялась закатывать рукав обратно: кто я такая, чтобы ему мешать, пусть тоже свою лепту вносит. Заодно и посмотрим, насколько княжьи сотники к домашней жизни приспособлены. Рука постепенно переставала ныть, успокаивалась, но не совсем — стоило неловко повернуться, как она тут же начинала напоминать о себе — осторожней, дескать.

— Вот так и живём, Таш, — я обратилась к собаке. — Как думаешь, сможет дров нарубить, или облажается?

Пёс поднял голову и зевнул, показав розовый язык.

— Я тоже думаю, справится, дело-то простое. А кашу я ему, так и быть, помогу сварить. Совет там дам дельный, подскажу, как и чего. Что, не помощь, скажешь? Ещё какая! Он, может, привык, что ему всё на золочёном блюде подают да ложку прямо в рученьки кладут. Сотник же, не абы кто!

Таш чихнул и прикрыл глаза. Никакого сочувствия!

Мужчина вернулся нескоро, причём задержался настолько, что я собралась было начать переживать: может, топор на ногу уронил с непривычки и лежит там помирает? Но нет, пришёл, да ещё с охапкой дров. Неужели с запасом наколол? Хорошо бы, задерживаться не придётся!

Ставр отряхнул с непокрытых волос серебристую россыпь снежинок, сгрузил дрова у очага, взял вёдра и снова скрылся за порогом.

Если он ещё и печь затопить сумеет, точно переменю к нему отношение! Может быть.

Но и тут сотник смог меня удивить.

Очаг он разжёг быстро да сноровисто, будто всю жизнь этим занимался. Вёдра со снегом поставил ближе к тёплому печному боку и уселся за стол совсем уж по-хозяйски, сразу перечеркнув все проклюнувшиеся к нему хорошие чувства.

— Слушай, воительница, а главный у вас кто?

— Нет у нас главных, на общем сходе всё и решаем.

Он кивнул. Дескать, знакомое дело — сход. Все голос имеют, ну не все, конечно, а кто возрастом вышел. Только в городах и сёлах одни мужчины говорят, а у нас все, и мужчины, и женщины. Живём мы уж совсем не так, как “простая” деревня. Совсем не так. Понятно, что есть те, к кому прислушиваются больше, кому слово последнее оставляют, но всё равно — всем миром.

— А если поговорить по одному делу надо, то это к кому?

— Смотря что за дело, — тепло от печки наполняло избёнку, рука не болела, и настроение у меня улучшилось. Даже пообщаться захотелось, но аккуратно, мало ли что он выведывает, да для чего. Ощущения от сотника были странные: вроде и довериться можно, а вроде и все наставления дядьки Нелюда вспомнила про осторожность да обережность.

— Давай начистоту, — он опёрся на стол, и я невольно залюбовалась на огненные блики, пляшущие в волосах и на лице, отражающиеся в золотой вышивке кафтана. Никогда не замечала мужскую красоту, все парни как-то одинаковые, а тут заметила. Странно… усталость так сказывается или морок наведенный? Вон какой он огненный, что на вид, что на ощупь! — Нужно мне поговорить с человеком ведающим да опытным, тем, который всю лесную тварь знает, да не живущую, а… вот как ты назвала того, кто на меня напал?

— Лембой, — кажется, я стала понимать, куда он клонит. — Он же лемба, лембза. Злой лесной дух, на нечистых местах зарождается, лес свой стережёт, а лежбище своё охраняет люто. Только спит он зимой. Обычно спит, не знаю, что его разбудило. Да и не было их тут никогда, разве мы б тварей подпустили так близко?

— Вот и я о чём говорю, — оживился мужчина и даже ещё больше вперёд подался. — Полезла нечисть лесная, страшная и не ко времени! И болезни тоже не ко времени. Лихоманки, порчи… Земля проклятой становится, гиблой, целые деревни вымирают… Но главное — твари. Раньше их немного было, с теми, кто к людям выходил, либо мужики с дрекольем справлялись, либо дружина. А сейчас совсем худо стало. Лекари да знахари ничегошеньки сделать не могут, твари наглеют, среди людишек ропот пошёл о конце света. Ходят странные проповедники по городам и весям, к бунту подбивают. Мы с дружиной решили в Исборге зимовать, но потом сюда выдвинулись, слухи дошли, что совсем места гиблые стали, тут недалеко ещё Дикое Поле, князья приграничные грызутся, как псы голодные. Так-то дальше Свинежа… знаешь эту крепость? — я кивнула. Кто же Свинеж не знает! Крепость старая, говорят, заговорённая. Стоит на острове на излучине реки Пучай, неприступная. За ней как раз то самое Дикое Поле — Ничейные Земли, и охраняет она пути речные, торговые. — Вот дальше Свинежа, оно вроде как и привычное, а тут… Остановились недалече, да к нам гонцов и прислали, так мол и так, избавьте, лютует тварь. Мы сперва решили, что или стая волчья, или медведь-шатун, вот и поехал я с небольшим отрядом, думаю, разомнусь заодно. А он на нас вышел. А дальше ты и сама знаешь.

Я вспомнила ребёнка с болотной лихоманкой и закусила губу. Значит, не только у нас в округе такое. Навьи, шатуны, неурожаи да болезни не ко времени. Везде беда, везде плохо.

— Вот и прошу: отведи меня в деревню! Вы ведь ближе к этому живёте, больше нашего знаете, — он совсем всем телом подался вперёд, чуть ли не нависая надо мной. — Мне поговорить только. Нужно, очень нужно!

Я замерла, а потом против воли выпалила:

— Хорошо. Только поклянись, что зла не сделаешь никому и никого не будешь подговаривать сделать зло!

“А то знаю я вас,” — добавила я мысленно. Зря я это сделала, ох зря! Выскажет мне матушка! Хорошо, если только словами! Сама пусть не врагов, но уж точно не друзей приведу!

Может, назад всё вернуть, пока не поздно? Слово окончательное-то не сказано.

— Клянусь. Жизнью клянусь, — тихо и спокойно пообещал сотник, глядя мне в глаза. — Слышишь, Ясна? Клянусь. И припасы будут, как договаривались.

Установилось молчание, слышно было, как за стеной начала снова завывать вьюга, а в очаге потрескивает огонь.

— Это если только с матушкой Ягдой поговорить, но она больше по лекарству, волшебству, найдёнышам, — начала я, поняв, что уже не отвертеться. Да, если вправду говорить, не чувствовала я от него беды. Не юлил он, когда сказал, что очень нужно. – Больше неё про навий только дядька Нелюд знает, он в Искоростень ушёл и до зимы из столицы не вернулся.

— Значит, с матушкой и поговорим, — ничуть не расстроился Ставр, откидываясь обратно. В избушке сразу стало просторней и легче дышать. Силой от сотника так и пыхало, горячей, огненной, обжигающей. — О, вода почти стаяла. Давай кашу поставлю. А соли мало…— поведал он, заглянув в закрытую крышкой солонку.

— Соль дорогая, — вздохнула я. — Старые запасы чуть остались, в этом году ничего купить не смогли.

Мужчина кивнул и сноровисто, будто всю жизнь только этим и занимался, занялся и кашей. Движения были красивыми, выверенными, отточенными. Воин – он и есть воин. И руки красивые…

Я вздохнула и отвела взгляд в сторону. Дела мне больше нет, чем руки всяких там рассматривать.

— Ясна, а тебя лихой схватке обучали? — уточнил он, не поворачивая головы.

— Обучали, — хмыкнула я. — И меня, и братьев. А тебе зачем? Неужели и вправду нанять нас хочешь?

— А разве в первый раз было похоже, что я шучу? — вопросом на вопрос ответил он. — Воины, умеющие постоять навьям, да ещё и волшбу какую знающие, очень нужны. Не поскуплюсь.

— Ты сначала с князем о жалованьи договорись, да с дружиной о том, что изоев приведёшь, — подделала я. — Лесные воители дорогие, товар редкий, да штучный. И не всем такое соседство понравится.

— Договорюсь, — со странной интонацией протянул он, — не откажет князь. И с братьями твоими поговорю, как вернёмся. Может, и матушка что подскажет.

Я пожала плечами и посмотрела в мутное окошко, да только ничего не увидела. Дверь была приоткрыта, чтобы дым лучше шёл, и по ногам немного сквозило, но и в узкую дверную щель тоже ничего интересного не разглядеть, вот и оставалось смотреть на сотника и надеяться, что он не истолкует моё внимание превратно. Хоть бы пес проснулся, всё веселее, но Таш как-то незаметно переместился в угол под лавку и теперь выглядел как брошенный тулуп. Вот скажите мне, сколько можно спать?

Лихая схватка… а ведь Ставр прав, дело наше и вправду было лихим, непривычным. Это обычного воина учат воевать, нас учили выживать. Никакого кодекса чести и достоинства, никаких правил писанных или неписанных — цель одна – выжить. Выжить, когда твой противник сильнее, выжить одному против толпы. Драться мечом, топором, кулаком и умением, а чаще ворожить, глаза отводить, путать мысли, путать дорожки, пугать коней и… драться с теми, кого нормальный люд и не встретит никогда — с проклятыми, с навьями.

Если вы в лес лишь по грибы да ягоды ходите, в глухой чаще не живёте, вряд ли вы их даже встречали. А если встречали, то никому и никогда уже об этом не расскажете.

А у нас тут дом, и другого дома нет…

Надо ли говорить, что все, кого дядька Нелюд обучил, были особенными?

Глава 8. Морошь 7 лет назад

ше себя почувствовала. Сама дошла до стола, на котором уже стояла плошка с горячей похлёбкой. Всё, что у меня осталось от прежней жизни: куколка да перстенёк. Куколку за пазуху, а перстенёк надела.

Одежду сожгли вечером на костре, просто так, буднично, будто каждый день тризну делают. Матушка шептала какой-то наговор, кидала в костёр землю, горькие полынные травы. Я безучастно смотрела на пляшущее пламя: вот оно, моё погребение, символическое, огненное, но… всё равно погребение. Домой не вернуться, как если бы я и в самом деле умерла. Знать бы ещё, где этот дом, да что с ним стало.

Я украдкой посмотрела на ребят, с которыми мне предстояло жить. Семья… моя новая семья. Лют и Лунь стояли совсем близко, поглядывая на меня немного даже с гордостью: дескать, какие мы молодцы. Медвяна вообще держала меня за руку, украдкой поглаживая по тыльной стороне ладони. Еленья, скрестив руки на груди, стояла сразу за матушкой у правой руки. Они даже были чем-то похожи: такие же статные, такие же неприступные, как изваяния.

— Пойдём, деревню покажем, — дёрнул меня за рукав Лунь, когда всё закончилось и от костра остались только тлеющие угольки. Волчий полушубок, что мне выдали, был огромным, сильно на вырост, но тёплым. – С кузнецом познакомим, наше место учебное покажем, а может, и с наставником нашим, дядькой Нелюдом, встретимся. У бортника мёда возьмём, ежели даст, конечно. Но ты новенькая, тебе даст, он добрый.

Деревенька была небольшая, десятка два подворий, обнесённая по кругу крепким частоколом с тяжёлыми воротами. Посередине деревни кузня, даже отсюда молот слышно. Кое-где блеяли козы, надрывно орал петух.

— Огороды за частоколом, — с гордостью, будто сам сажал, пояснил Лют, — и сады дальше, у берега реки. Весной сходим, посмотришь, красотища! Весь берег как молоком облит. И яблоки есть, и вишня, и слива, и смородина, крыжовник — княжеская ягода. Ну и лес, он рядом — прокормит.

— А поля? — глупо уточнила я.

— Какие в лесу поля? — обидно хохотнул Лунь. — Тут даже лугов покосных нет, с полянок только коз и прокормить. Ни одной коровы не держим, её на сене да ветках зиму им не пережить, нет кормов. Даже лошадь одна, не тянем больше, а без лошади совсем плохо. Всё, что надо, у деревенских вымениваем. Наше ремесло хорошо идёт: и железное, и тканное, пушнина, опять же, а больше травы да амулеты, да за делом ведовским, лекарским. Так что дорожка-то проторённая, если сговориться, мужики деревенские за шкурки и льна, и хлеба привезут, а то и помогут с чем. Раньше легче было, а сейчас... — Лунь как-то по-взрослому обречённо махнул рукой. — Мор был осенью, такой, что даже матушка не знала, как и остановить. Вечером здоров, а наутро и остыл уже. А может, и навьи баловались, поди разбери. Умерло много, всё больше мужчин молодых да парней, а кто не умер — на отхожий промысел подался, мор-то не только у нас прошёл, кормиться-то надо. Мы тоже с братом выучимся и воинами станем, в дружину наймёмся или ещё, может, к купчишкам в охрану – тоже дело нужное! Или... — мечтательным тоном протянул парень. — Дикое поле рядом. Если возьмёшь, да удержишь, то и в князья выбиться можно!

— А что? — задорно подхватил Лют. — Дядька Нелюд нас хвалит! Говорит, будет толк, если стараться станем. Пойдём! — и, ухватив меня за рукав, потянул по одной из узеньких дорожек, верёвочками разбегающихся за воротами. Я поспешила за ним, стараясь не увязнуть в снегу на узенькой, только одному человеку и пройти, тропке и не запутаться в полах длинного полушубка.

Идти пришлось не очень далеко, за ближайшими разлапистыми елями оказалась сравнительно небольшая, утоптанная полянка. У самого входа на неё, где кончалась тропинка, стоял деревянный идол чуть ниже роста человека, грубо выструганный из толстого бревна. Я всмотрелась в лицо, пытаясь понять, какому богу здесь молятся, и не углядела ни одного знакомого знака. Лицо старика, вырезанное просто, но живо. Странно. Или мне совсем память отшибло, богов узнавать перестала? Совсем дело плохо…

— А это кто? Каков бог? — я непочтительно ткнула пальцем в изображение и тут же убрала руку, смущённо кашлянув. — Не могу признать…

— А это не бог, — равнодушно, даже не обернувшись, протянул Лют, что-то выискивая в полузаметенном шалаше у раскидистого куста непризнаваемого роду-племени. — Точнее, не совсем бог. Это Дед.

— Дед?

— Ну да, Дед. Или Мёртвый бог. Предтеча. Тебе потом матушка расскажет, а пока… вот, нашёл! — и он с торжествующим видом поднял над головой два деревянных меча. — А ты говорил, сгинут, сгинут, не найдём!

— И не нашли бы, если б снегопад ещё сильнее был, а шалаша не было, — проворчал Лунь. — Зря тебя послушал, надо было с собой забрать. В этот раз и заберём!

— Не ворчи, стариком станешь! — хмыкнул Лют и протянул ему меч. — Смотри, Ясна, чему нас дядька Нелюд научил! — и, явно рисуясь, сбросил полушубок и шапку на снег.

Парни закружились на поляне друг напротив друга. Щитов у них не было, или не сделали, или искать не стали, но согнутую в локте руку держали как положено… Как положено… Воспоминание вильнуло хвостом, но исчезло прежде, чем я успела его ухватить…

Удар, удар, блок, и Лунь, сделав вид, что чуть оступился, вынудил брата замахнуться раньше срока, едва уловимо отступив в сторону. Лют азартно кинулся вперёд и чуть не пропахал носом снег, восстановив равновесие в самый последний момент.

А Лунь хорош, только зря бок открыл, не делается так. Будь Лют похитрее, мог бы извернуться и пырнуть, и...

Неожиданная мысль петлей захлестнула горло и тут же гадюкой ушуршала: стоп, а я откуда знаю, как хорошо, а как нет?

— Можно мне? — мой собственный голос прозвучал будто со стороны и как-то каркающе, незнакомо. Мальчишки мигом сбились с ритма и непонимающе уставились на меня.

— Тебе? — Лют, раскрасневшийся, запыхавшийся, мельком посмотрел на брата. Тот едва заметно пожал плечами. — А на что тебе? Ты же девочка!

— Да так, просто, — растерянно пробормотала я. — Не знаю, что нашло на меня.

И вправду, глупо как-то. Какой девке меч? Ей не меч, ей печь нужна.

— На, держи, — что-то решив про себя, Лют сунул мне в руку свою деревяшку и отступил в сторону. — Попробуй, чего уж. Лунь, покажешь ей пару приёмов? Только аккуратнее, не зашиби. Мы не за тем её столько на себе по лесу волокли, чтобы в учебной сшибке прибить.

Я сжала пальцы на деревянной рукояти, неловко одной рукой стаскивая с себя полушубок. Мороз небольшой, не замерзну, я же ненадолго. Лунь отошёл на середину полянки и поглядывал на меня с явным интересом, как на диковинную зверушку. Лют привалился к идолищу и непочтительно нахлобучил на деревянную макушку свою шапку.

“Не простудился бы, вон какой разгорячённый”, — подумала я отстранённо. Наконец полушубок поддался и упал на снег. Я размяла кисть и пошла навстречу Луню.

Дурашливое выражение сползло с лица мальчишки, и он незаметно подобрался, как волк перед прыжком. За спиной удивлённо охнул Лют. Тело, словно вспоминало забытое, само перетекло в стойку, точно скопировав позу парня.

Лунь ещё раз хмыкнул, на этот раз уважительно, и ударил первым, несильно, так, чтобы испугать, но больно не сделать. Много ли девке надо? Я легко отбила атаку, в свою очередь слегка шлепнув его мечом по бедру. А чего это он подставился? Нельзя так бок открывать, сразу ткнут чем острым. Привычная ошибка у него, отработать надо.

Установилась тишина.

Лунь собрался и пошёл на меня полукругом, скользящим шагом, и не отрываясь смотрел на меня. Я крутилась на месте, стараясь тоже не спускать с него глаз. Время замерло, размазалось, звуки стихли. Ничего не осталось, только я и парень напротив…

Наконец ему надоела эта круговерть, и он атаковал, грамотно, правильно, пытаясь сбить с ног, оттеснить. Я чего-то такого и ожидала, меч подставила, даже рукой взмахнула, будто на щит принимая, пусть щита-то не было. Да и Лунь, выше, крупнее, тяжелее, что я ему сделаю? Только постараться отвести и… внезапно пальцы закололо тысячами иголочек, ладони налились жаром, а по мечу словно волна прошла — незримая, но вполне ощутимая. Парня отшвырнуло от меня, как куклу, и опрокинуло в ближайший сугроб.

Боги, что это?

— Ого, — присвистнул откуда-то сбоку Лют, его голос доносился как сквозь пелену. Я выронила меч и ошарашенно уставилась на не менее удивлённого Луня, сидящего в сугробе. — Ничего себе. И воинскому делу обучена, и дар к ведовству есть… Да кто ж ты такая-то?

— Ведовству?

— Лют, беги к дядьке Нелюду, пусть он посмотрит! Быстро! — Лунь сноровисто поднялся с земли, походя отряхивая штаны. Встал рядом, но близко подходить не спешил.

Лют подхватил шапку и полушубок и рванул к деревне, только снежная пыль вслед завихрилась, и ёлки шевельнули лапами, сбрасывая снежные шапки.

А я так и осталась стоять посреди полянки, как одинокая берёза у дороги. И что теперь будет? Вызвалась на свою голову! Может, одеться и уйти, пока не поздно? Я покосилась на Луня — тот рассматривал меня совершенно не стесняясь, с каким-то нехорошим любопытством, а потом потребовал:

— Руки покажи!

Я послушно протянула ему руки. Парень двумя пальцами взял меня за правую кисть и развернул ладонью вверх, вглядываясь так пристально, словно там были написаны все тайны бытия.

Я тоже заинтересовалась и глянула поверх его головы — ладонь как ладонь, даже чистая. Ничего интересного. Время застыло, как травинка во льду, и я поймала себя на том, что даже дышу через раз, боясь потревожить установившуюся тишину.

— Привёл! — радостно заорал на всю поляну раскрасневшийся Лют, вспугнув стайку мелких пичуг. Я выдернула руку из пальцев Луня и покраснела, будто что-то неприличное сделала. За Лютом шёл высокий мужчина с непокрытой головой. Видимо, тот самый грозный наставник.

Ну, посмотрим, что он скажет. Может, пойду отсюда с миром и забудем, как досадность?

Дядька Нелюд оказался подстать своему имени: угрюмый, взгляд исподлобья, насупленный, высокий, жилистый. Борода коротко подстрижена, волосы чёрно-седые, серой повязкой перехваченные, а глаза серые, как лёд по весне. А на боку меч приторочен в кожаных потрёпанных ножнах и с потёртой кожаной же рукоятью.

Он обошёл меня кругом, будто даже не всматриваясь, а внюхиваясь. Потом аккуратненько двумя пальцами дотронулся до моего плеча и развернул, пальцем поддел подбородок, внимательно вглядываясь мне в глаза. Что он там хотел увидеть, не знаю, но мне стало не по себе.

— Это что за явление? — задумчиво протянул он.

— Да мы её испытали, дядька Нелюд. Она дело воинское знает и ворожить умеет! — Лунь аж солнышком светился, будто клад нашёл. — И на руки её посмотрите, там мозоли не сошли, аккурат по рукояти! Учёная она, точно говорю, учёная! А иглу, кажется, вовсе в руках не держала, сами посмотрите, кончики пальцев совсем мягонькие.