Человек, который помнил тебя

Пролог

Если бы мне кто-то сказал пару лет назад, что я попаду в такую заварушку, — я бы никогда не поверил.

Я вообще не из тех, с кем случаются заварушки. Я программист. Я пишу код, пью кофе и стараюсь, чтобы всё в моей жизни работало предсказуемо. У меня есть друг, который слишком громко смеётся. У меня есть собака. У меня была жена.

Вот в этом-то всё и дело. В слове «была».

Потому что однажды я проснулся — и её не стало. Не в том смысле, что она ушла, собрала вещи и хлопнула дверью. Нет. Её просто не существовало. Никто о ней не помнил. Ни её родители, ни мои друзья, ни весь этот мир — никто. Кроме меня.

Сначала я думал, что схожу с ума. Это было бы самым простым объяснением. Но потом я нашёл дневник — её дневник, написанный её рукой, в котором были описаны моменты, которые я помнил. И оказалось, что я могу возвращаться в эти моменты. Проживать их заново. Менять.

Я пытался её спасти. Девяносто девять раз. Девяносто девять смертей. Девяносто девять возвращений в пустую квартиру.

Это не история о путешествиях во времени. Не совсем. Это история о том, как любовь может стать петлёй. Как память может стать тюрьмой. И как иногда единственный способ спасти человека — это отпустить его навсегда.

Меня зовут Марк Гулов. И это история о том, как я потерял женщину, которую помнил лишь я один, — и как она нашла меня, когда я перестал искать.

Глава 1

Мне снился снег.

Нет, не такой колючий и холодный, как бывает обычно зимой, а мягкий и очень пушистый, даже на удивление тёплый. Я стоял на улице около входа в бар «Трюм» — мы там часто засиживались с Кириллом, поэтому я знал точно место, у которого стоял. Я хотел потянуться к ручке двери и услышал голос — нежный, звонкий и чистый, он пел какую-то песню, но я не мог разобрать слов. Я сделал глубокий вдох морозного воздуха, начал открывать дверь — и проснулся.

Комната встретила меня тишиной.

Тишина бывает разной. Она бывает уютной — это как воскресное утро, когда ты укутался в тёплое пушистое одеяло зимним утром и ты знаешь, что сегодня некуда бежать, не нужно спешить. Бывает напряжённой — это как в серверной, которая секунду назад работала, а потом резко легли все сервера разом. А бывает такой, когда она давит тебе на барабанные перепонки и слышится, как ток или кровь бежит по жилам.

Я проснулся именно от такой тишины.

Не от лая Рича, который всегда будил ровно в семь утра, скребя ногтями по двери нашей спальни. Не от Сашиного голоса — она обычно напевала в душе или на кухне, пока готовила завтрак. Не от шагов босых ног по ламинату и даже не от будильника, который я всегда ставлю на семь утра в будний день на работу, — а от тишины. Она стояла в комнате, как вода в переполненной ванне, — тяжёлая и давящая, готовая выплеснуться через край от любого резкого движения.

Я лениво перевернулся на другой бок, ещё не в силах открыть веки, и протянул руку в другую часть кровати. Ладонь легла на холодную простыню. Я моментально открыл глаза.

Простыня на другой половине кровати была без единой складки и вообще без какого-либо намёка, что на ней кто-то спал.

— Саш?

Голос прозвучал очень тихо, как будто говорил в подушку. Никто не отзывался.

— Саша!

На этот раз я сказал громче, садясь и облокачиваясь на руки. Ответа так и не последовало.

Я встал с кровати на ноги и прислушался. Тишина была давящая, ни звона посуды, ни музыки, которая обычно играла на кухне — обычно она играла не громко, но её было слышно даже в комнате.

Я потянулся и пошёл по пустой квартире в сторону кухни. В окнах ещё было темно, только фонари освещали ещё не проснувшийся город. На улице шёл снег — я видел это по тому, как свет от фонарей дрожал на стене.

Я зашёл в зал. Посередине, напротив большого телевизора, стоял диван, который при желании мог уместить и девять человек. Перед диваном — журнальный столик. Я огляделся: у стены стоял книжный шкаф, он был почти пустой. Странно. Саша же почти забила полки книгами. Было как-то необычайно пусто. Раньше здесь, в уголке у окна, стояла гитара и столик — Саша обычно писала здесь свои песни, ей нравилось, что в зале было много места.

Я посмотрел на большие круглые часы на стене. Они показывали 7:30. Тиканье часов привело меня в чувство, я начал осматривать квартиру.

Зашёл на кухню и увидел большую чёрную кружку, которую мне подарил Кирилл. Она одиноко стояла на столе, хотя я точно помнил, что вчера мы пили с Сашей кофе вместе. Но её кружки не было.

Пройдя в ванную комнату, которая при включении в ней света немного ослепила меня, в стакане на раковине была только одна зубная щётка. Ещё вчера их было две — моя синяя, её зелёная. «Зелёная — цвет жизни», — сказала она однажды, улыбаясь так, будто ребёнок, который увидел любимую сладость. Если честно, я на неё так засмотрелся, что забыл, что хотел сказать.

В груди немного защемило, и я уже не ходил, а бегал по квартире так, будто меня облили кипятком. Залетел в спальню, чуть не рухнув на входе, забыв про порог. Кровать была пустой, одеяло почти сползло на пол — я забыл её заправить, да это самое последнее, о чём я думал. Мой стол чуть поодаль кровати, с ноутбуком на нём и офисным креслом, на которое я покидал вещи в надежде разобрать их сегодня. Я подбежал к шкафу, который стоял по левой стороне от кровати, — там висели вещи, но только мои. Я ещё раз проверил. Нет, из её вещей не осталось ничего — ни свитера, ни платьев.

Я вздохнул, не понимая, что происходит, и пошёл в коридор. Он встретил меня пустыми стенами, только на входе стояла настенная вешалка, где висело моё пальто. Оглядевшись ещё раз, я заметил, что нет ни лежанки, ни тарелок Рича. Тут меня и обуял страх, и накрыла паника.

— Если это розыгрыш на годовщину, то вообще не смешно! — шёпотом сказал я, но в тихой комнате это прозвучало громче, чем я планировал.

Не помню, как я добрался до кровати и схватил телефон. По памяти набрал номер Саши. Почти сразу женский голос электронного оператора ответил: «Неправильно набран номер». Я посмотрел удивлённо на телефон. Номер точно был набран правильно, забыть его было бы преступлением. Попробовав снова — результат не изменился.

В голове мелькнула мысль, что, возможно, Кирилл в курсе, что тут происходит. Не смотря в телефон, я набрал его номер. Послышались гудки. На удивление, он взял трубку после третьего гудка.

— Марк, ты чего в такую рань звонишь? Нам сегодня только к двенадцати на работу, — пробормотал он сонно, иногда зевая на словах.

— Не смешно, — сказал я немного огрубевшим голосом. — Где Саша? Если это пранк, он мне заранее не нравится.

— Гулов, если ты разбудил меня ради утреннего бреда, то я тебя придушу. Или ты своим кодам уже имена даёшь? Так папочка может тебе помочь, — и он хихикнул.

— Какой к чёрту код, ты точно не пил вчера? — я выдохнул, мысли крутились вихрем в голове. — Кирюх, я серьёзно, где моя жена?

Повисло долгое и неловкое молчание. Я присел на диван и начал дёргать ногой, как барабанщик, который наступает на ножную педаль.

— Твоя кто? — выдавил Кирилл явно удивлённо.

— Жена, — у меня, кажется, начал дёргаться глаз.

И снова пауза, но не такая долгая, а после я услышал смех — не нервный, а достаточно искренний. Обычно я слышал его, когда нёс откровенную чушь.

— Марк, — слышно было, как он пытается говорить сквозь смех, — у тебя не то что жены, у тебя и девушки-то никогда не было. Сколько тебя помню, а знакомы мы сколько — лет пять?

— Вообще-то шесть, — поправил его тут же.

— Ну шесть. И за все шесть лет у тебя из женщин была только мама по выходным, тётя-кадровик с ресепшена да я, когда ты напивался и начинал жаловаться на жизнь. Какая жена? Ты вообще себя слышишь?

Голова шла кругом. Я прикрыл глаза и потёр переносицу пальцами. Я понимал, что он не лжёт. Кирилл, конечно, тот ещё балбес, но не лгун, да и было бы понятно по голосу. Я сделал вдох.

— Марк, — голос Кирилла резко стал серьёзным, — ты в порядке? Я могу приехать?

— Не нужно, — я выдавил слова из недр своей души.

— Точно?

— Точно. Я позже позвоню.

Я резко нажал кнопку сброса и кинул телефон на диван. Что мне нужно сделать? Позвонить в полицию? Её родителям? Что обычно делают, когда человек будто испаряется? Думай, Гулов, думай!

И только тут я заметил, что кольцо, которое я так тщательно выбирал, боясь промахнуться с размером, с банальной гравировкой «С.Ж. — М.Г. Навсегда» — Саша Жимова, Марк Гулов, — исчезло с моего пальца. И не просто исчезло, а такое чувство, как будто его вообще не было.

Выдохнув сильнее, чем положено, и оглядев как будто незнакомый мне зал, я взял телефон в руки и зашёл в соцсети. Набрал имя Саши в поисковике. Поиск результатов не дал — я цыкнул.

— Как, чёрт возьми, человек просто исчез? — выругался я и полез в галерею в надежде, что, может быть, там ещё что-то осталось. Надежда умирает последней, как говорится, и моя только что рассыпалась в прах.

Я открыл галерею. Фотографии были — обычные, повседневные. Я листал их, и с каждым снимком внутри разрастался холодный, липкий испуг.

Вот мы с Кириллом в баре. Он показывает два пальца, я сижу с ноутбуком и хмурюсь. Я не помнил этого момента. Вообще. Вот Алиса корчит рожу на фоне граффити — когда мы ездили смотреть стрит-арт? Мы вообще куда-то ездили? Вот Сёма с пиццей размером с автомобильное колесо, Женя в наушниках показывает язык. Вот мы на крыше офиса — Кирилл внезапно повис на мне, я отвлёкся и смотрю куда-то в сторону, а он хохочет мне в ухо. Сёма, судя по ракурсу, снимал.

Я не помнил ни крыши, ни повода, ни того, как мы там оказались.

Снимки выглядели настоящими. Живыми. Но ощущение было такое, будто я листаю чужой альбом. Будто кто-то вложил мне в голову эти изображения, и теперь они лежат там, как чужие письма в чужом почтовом ящике. Что это за фотографии? Откуда они? Я вглядывался в каждую, пытался уцепиться за деталь, за край, за что-то знакомое — и не находил ничего.

Ни одной фотографии с Сашей. Ни одной.

Я отложил телефон, подошёл к окну и отдёрнул штору. Улица была засыпана снегом. Дворник скрёб тротуар лопатой. Машины стояли припорошенные. Мир за окном был обычным. Только для меня он стал кошмаром.

Хоть была и пятница, я не смог заставить себя пойти на работу. Позвонил Сёме. Когда начальник уезжал в очередную командировку, он оставлял Сёму за главного как самого ответственного человека в нашей группе — он даже заявление на отпуск мог подписать, настолько он был крут, — и я сказал, что мне плохо и сегодня поработаю из дома. Он, конечно, побухтел, что я звоню ни свет ни заря, но сказал, что предупредит всех.

Остаток дня я не помню, как провёл, потому что описание, что я провёл его как в тумане, будет неправильным. Я провёл остаток дня в панике: бродил по квартире как неприкаянный дух, залипал в окно, даже пытался поесть — честно, только вот еда никак не лезла, будто поперёк горла вставала.

В течение дня мне ещё пару раз позвонил Кирилл удостовериться, в своём ли я уме и светлой ли ещё памяти. Придурок. И без него было тошно.

К вечеру я просто сидел на диване, уставившись в одну точку. За окном стемнело. Снег всё не прекращался — он шёл и шёл, заметая город, заметая мою прежнюю жизнь. Я чувствовал себя так, будто меня вырезали из реальности — как будто это не Саша исчезла, а я сам остался где-то за скобками, в черновике мира, который никто не удосужился дописать.

День второй. Суббота. Я проснулся с той же пустотой внутри — она стала привычной. За сутки одиночества я как-то начал ловить себя на мысли, что это даже немного приятно.

Тишина стояла такая же плотная, как вчера. Я полежал, глядя в потолок, потом встал и, не завтракая, снова начал искать. Вчерашний обыск не дал ничего, но я должен был попробовать ещё раз. Должен был найти хоть что-то.

Ничего.

Я позвонил ей — точнее, попытался. Послышался голос по ту сторону, электронный и уже начинавший меня злить: «Неправильно набран номер». Я написал в службу поддержки её оператора — может, ошибка в базе. Ответ пришёл через час: «Указанный номер никогда не был зарегистрирован в нашей сети». Никогда. Это слово впечаталось в мозг, как строка кода, которую нельзя исправить.

К вечеру второго дня я перестал искать по квартире. Просто сидел и смотрел на телефон. Листал фотографии с друзьями — те самые, которых не помнил. Пытался уцепиться за детали. Где мы были? Когда? Почему я не помню? Вопросы роились в голове, как ошибки в логе, и ответов на них не было.

На третий день, в воскресенье, я решил пойти к Кириллу. Просто чтобы убедиться, что я не сошёл с ума. Что мир всё ещё твёрдый. Что стены не исчезают, если на них долго смотреть. Я оделся — то же пальто, что и всегда, тот же шарф, — и уже взялся за ручку двери, когда заметил то, чего не видел раньше.

На журнальном столике, возле пустой кружки из-под кофе, лежала тетрадь.

Старая, в мягкой обложке. Уголки потёрты, страницы пожелтели от времени. Корешок был чуть надорван — она явно побывала во многих руках. Я не видел её раньше. Я точно помнил: столик был пуст. Я вчера вытирал с него пыль — там не было никакой тетради.

Я подошёл. Взял её в руки — обложка была чуть тёплой, будто её только что держали. Бумага пахла временем — старые страницы, пыль, и ещё что-то, едва уловимое. Цветочный аромат. Её духи. Я поднёс тетрадь к лицу и вдохнул. Запах был почти неразличим, но он был. Как шёпот. Как воспоминание, которое отказывается умирать.

Я открыл первую страницу. Пальцы дрожали.

Почерк. Её почерк. Мелкий, летящий, с завитками над «й» и «ё». Такой знакомый, что сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я провёл кончиками пальцев по строчкам — чернила были сухими, давними. Но слова — слова были живыми.

«Сегодня я познакомилась с мокрым парнем, который прятался от холода. Кажется, он программист. А он забавный, кажется, я ему понравилась… да и мне он тоже».

Строчки поплыли перед глазами. Комната закружилась — стены, потолок, мебель, всё смешалось в один размытый водоворот. Звук исчез — я больше не слышал ни тишины, ни собственного дыхания, ни бьющегося сердца. Только эту строчку. Только её голос, который зазвучал у меня в голове — звонкий, высокий, как серебряный колокольчик.

Свет померк, и мир начал растворяться во мне или я в нём — было непонятно. Я как будто начал терять сознание.

И кажется, я только что закрыл глаза.

Глава 2

Я открыл глаза и сначала не понял, где я.

Только что я стоял в своей квартире, сжимая в руках старую тетрадь, которую я нашёл совершенно случайно, чувствуя, как комната уходит из-под ног, — и вдруг в лицо ударил тёплый ветер. Летний. Мягкий. Пахнущий камнем, нагретым за долгий день, и цветами с чьего-то балкона, и ещё чем-то неуловимым — кофе, может быть, или свежей выпечкой.

Я моргнул.

Под ногами была мостовая. Старый булыжник, стёртый тысячами ног до гладкости. Узкая улочка уходила вверх, к площади, и над ней горели жёлтые фонари — настоящие, старинные, с коваными завитками. Вокруг гуляли люди: пары, туристы с картами, женщина с корзиной цветов, парень с собакой. Они смеялись, разговаривали, и я не понимал ни слова. Итальянский. Это был итальянский.

Рим. Я был в Риме.

— Марк!

Голос раздался сзади. Я обернулся быстрее, чем успел подумать. Тело среагировало раньше мозга — развернулось на звук, как на сигнал тревоги. Я немного опешил.

Она стояла в нескольких шагах. Саша.

Светло-русые волосы растрепались от ветра и падали на плечи. Лёгкое белое платье — то самое, купленное в первый же день, — прилипло к влажной от жары коже. В одной руке она держала мороженое, которое стремительно таяло и капало ей на пальцы. В другой — салфетку, которую она безуспешно пыталась развернуть.

— Ты чего замер? — она прищурилась. — Забыл, куда мы шли?

Я открыл рот и не смог ничего сказать. Просто смотрел на неё. На медовые глаза, в которых плясали золотые искры от фонарей. На ямочки, которые появлялись, когда она улыбалась. Она была здесь. Живая. Настоящая. И я не мог понять, что происходит: то ли я сплю, то ли сошёл с ума, то ли всё, что было до этого — пустая квартира, звонок Кириллу, исчезнувшее кольцо, — было сном.

— Марк? — она нахмурилась и шагнула ближе. Мороженое капнуло на мостовую. — Эй, ты чего? Ты белый как снег.

— Всё хорошо, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, чужо.

— Врёшь. — Она ткнула меня пальцем в грудь. — У тебя лицо, как будто ты привидение увидел.

— Может, и увидел.

— Я, конечно, выгляжу потрясающе, но не настолько, чтобы терять дар речи. — Она слизнула мороженое с пальца и улыбнулась. — Ну-ка, признавайся. Что случилось?

Я смотрел на неё. На то, как она хмурит брови, как ветер треплет её волосы, как дрожит жилка на шее, когда она говорит. Каждая деталь была знакомой — до боли, до ломоты в груди. Я помнил её. Я знал её. Но как я здесь оказался? Где моя квартира? Где тетрадь? Где три дня одиночества, которые чуть не свели меня с ума?

— Я просто тебя люблю, — сказал я. — Сильно.

Она моргнула. Потом улыбнулась — медленно, тепло.

— Это я знаю. Ты мне говоришь это каждый день с тех пор, как мы поженились. Для программиста ты вообще стал каким-то разговорчивым.

— Серьёзно?

— Ага. Раньше от тебя слова было не вытянуть, а теперь — «люблю», «скучаю», «ты моё всё». — Она взяла меня за руку, убрав салфетку и переплела наши пальцы. Её ладонь была тёплой и очень нежной. — Пойдём, покажешь мне свой загадочный фонтан. Ты обещал.

— Я?

— Ты. Сказал, что нашёл его на карте и мы обязательно должны туда сходить. Я, между прочим, весь день ждала.

Я не помнил этого. Совсем. Но кивнул.

— Тогда веди.

Она потянула меня вверх по улочке. Я смотрел на наши сплетённые руки, на её загорелые плечи, на то, как она перепрыгивает трещины в булыжнике — легко, почти танцуя. Она всегда так ходила. Как будто земля под ней была не просто камнем или бетоном, а сценой. Она всё так же поедала мороженое, которое беспощадно таяло, и капли падали на мостовую, оставляя за нами след из сладких точек.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказала она, доев наконец своё лакомство, не оборачиваясь.

— О чём?

— Что у нас всё получится.

— Что именно?

— Всё. Жить вместе. Работать. Любить. Не ссориться больше чем на полдня. — Она обернулась через плечо. — Я раньше боялась, что испорчу. Ну, знаешь. Я же хаос. А ты — порядок. Я думала, мы не уживёмся.

— И что изменилось?

— Не знаю. Может, ты стал более хаотичным. — Она улыбнулась. — Или я — более упорядоченной. Или мы просто встретились в нужный момент.

Нужный момент. Я сжал её ладонь. Если бы она только знала, сколько моментов у нас было — и сколько я потерял.

На площади, куда мы наконец вышли, играл аккордеон. Старик сидел на складном стульчике у старого фонтана — того самого, с мраморными чашами, который Саша искала весь день. Перед ним лежал раскрытый футляр с монетами. Вокруг гуляли люди — пара с детьми, туристы с фотоаппаратами, местный парень с собакой. Саша остановилась, прислушалась.

— О! — она дёрнула меня за руку. — Давай.

— Что — давай?

— Танцевать, программист. Что ещё делают под музыку в Риме?

— Я не умею.

— Ты всегда так говоришь. А потом у тебя всё магическим образом получается. — Она развернулась ко мне, положила мою руку себе на талию. — Раз-два-три. Раз-два-три. Это вальс, между прочим. Вернее, его итальянский кузен.

— Я не знал, что ты умеешь танцевать вальс.

— Я много чего умею. Ты просто ещё не всё обо мне знаешь, Гулов.

Мы двигались медленно, неуклюже. Я наступил ей на ногу, она рассмеялась. Кто-то из туристов навёл на нас камеру, но я не обратил внимания. Старик играл что-то тягучее, итальянское. Саша смотрела мне в глаза и тихо напевала в такт — её голос смешивался с аккордеоном, и получалось что-то новое, чего я никогда раньше не слышал.

— Вот видишь, — сказала она. — Получается.

— Да какой там, я больше на неуклюжую панду похож.

— Это не важно. — Она прижалась щекой к моему плечу. — Главное — что ты танцуешь со мной. А не сидишь в углу с ноутбуком.

— Я сижу с ноутбуком?

— Постоянно. Даже здесь. Я думала, ты в Риме оторвёшься от экрана, но нет — ты нашёл вайфай в отеле и сказал: «Я только проверю почту».

— Я сказал это здесь? — почему-то этот факт меня очень удивил. Чёрт, а ведь точно, в прошлый раз я так и остался сидеть в номере.

— Сказал. Я тебя чуть не убила.

— Прости.

— Ничего. — Она подняла голову и посмотрела на меня. — Зато сейчас ты здесь. Со мной.

Вокруг горели фонари. Пахло кофе и цветами. Луна висела над крышами — огромная, медовая, как её глаза. Я притянул Сашу ближе и зарылся лицом в её волосы. Они пахли солнцем, ветром и чем-то своим — тем, что не спутаешь ни с чем. Тем, что я искал три дня в пустой квартире и не мог найти.

— Обещай мне кое-что, — прошептал я.

— Что?

— Если когда-нибудь... Если что-то случится. Если ты исчезнешь. Я тебя найду.

Она отстранилась и посмотрела на меня странно.

— Откуда такие мысли?

— Просто пообещай.

— Я никуда не исчезну, Марк. — Она погладила меня по щеке. — Я здесь. С тобой. Навсегда.

— Навсегда, — повторил я.

Мы стояли на площади, и мир был целым. Я не думал о тетради. Ни о том, что вообще происходило все те три дня — проклятых три дня, в которые я чуть не сошёл с ума. Я держал её в руках, чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. И был счастлив. Простым, глупым, невозможным счастьем.

А потом всё исчезло.

Без перехода, без предупреждения. Только что я чувствовал её ладонь в своей руке — и вот уже сижу на диване, в тишине, и за окном всё так же падает снег.

Я сжимал тетрадь так сильно, что побелели пальцы. На странице, которую я читал, чернила поплыли — капли падали на бумагу и размывали строчки. Я коснулся лица. Мокрое. Я плакал? Когда только успел?

Я закрыл тетрадь и долго сидел, глядя на пустую стену. Её голос ещё звучал в ушах. Запах волос ещё держался где-то на границе ощущений. Но её не было. Ни в этой комнате. Ни в этом мире.

Я открыл тетрадь снова. На странице, куда успели упасть мои слёзы, расплывалась строчка, написанная моим почерком — он был отрывистым, как будто я куда-то торопился:

«Попытка номер пятнадцать. Мы были в Риме, я всё-таки решил отвести её куда-нибудь, думал, смогу всё изменить. Авария всё равно происходит, но уже позже. Нужно искать причину, почему так случается! Обязательно найди её».

Ниже — другим почерком, Сашиным:

«Мы были в Риме. Он танцевал сегодня, кажется, впервые. Я смеялась. Луна была огромная и такая светлая. Я счастлива».

Я перечитал это трижды. Попытка номер пятнадцать. Что это значит? Какой аварии? И почему это написано моим почерком, если я не помню, как писал это?

Я оглядел квартиру. Что-то было не так. На журнальном столике, там, где раньше стояла моя чёрная кружка, теперь лежала книга. «Путеводитель по Риму». Потрёпанный, с загнутыми уголками и пометками на полях. Я точно знал, что не покупал его. Я вообще никогда не был в Риме.

Или был?

Я открыл путеводитель. На полях — заметки карандашом, мелким почерком. «Фонтан Трёх Чаш — обязательно». «Церковь Святого Луи — утром, пока нет очереди». «Мост Влюблённых — на закате». Почерк был мой. Я писал это. Но я не помнил когда. И не помнил зачем.

Внутри что-то треснуло — не громко, а тихо, как лёд весной. Я сидел на диване, сжимая в одной руке тетрадь, в другой — путеводитель, и пытался сложить пазл, в котором не хватало всех деталей.

Рим. Саша. Танец. Авария. Попытка номер пятнадцать.

Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Глава 3

После Рима я не спал двое суток.

Я сидел в квартире, смотрел на тетрадь и на путеводитель, который непонятно как оказался на столе. Я не покупал его. Я вообще никогда не был в Риме. Но во время... как это назвать? Видение? Сон? Я держал Сашу за руку на римской мостовой, чувствовал её ладонь, слышал её смех. А когда очнулся — книга уже лежала здесь. С загнутыми уголками и пометками на полях. И тетрадь, которая таким же магическим образом появилась в моей жизни, была точно не плодом моего воображения или сном. И Сашин почерк в ней. И мой собственный — которого я не помнил.