Человек, который помнил тебя

Глава 5

В пятницу я вышел на работу.

Не потому что мне стало лучше. Не потому что я разобрался в себе. А потому что ещё одна неделя в пустой квартире могла меня добить. Я проснулся в семь от будильника — машинально поставил его ещё в воскресенье, когда думал, что жизнь вернётся в норму. Она не вернулась, но будильник остался.

Первым делом — душ. Единственное, что могло привести меня в чувство с утра, даже в такое утро. Вода ударила по плечам горячими струями. Я стоял, уперевшись руками в кафель, и смотрел, как пар заполняет кабинку. Мысли текли вместе с водой — мутные, бессвязные.

— Так, — сказал я вслух. — Прекращай нюни распускать.

Вода текла. Но мысли не прекращались.

Я выключил душ, вытерся и встал перед зеркалом. Тени под глазами. Щетина. Взгляд уставший, но уже не такой затравленный, как в среду. Я взял станок, намылил лицо и начал бриться. Методично, аккуратно, как привык. Бритьё — это медитация. Простой процесс, который даёт иллюзию контроля. Ты ведёшь лезвием по коже, и мир на пару минут становится предсказуемым.

— Сегодня пятница, — сказал я своему отражению. — Ты работаешь как обычно, отбрось все мысли, нужно хоть немного поработать.

Отражение посмотрело на меня с сомнением. Я его понимал.

Чисто выбритый, я прошёл на кухню и сварил кофе. Одну чашку. Чёрную, без сахара. Большую чёрную кружку — ту, что подарил Кирилл на прошлый Новый год. Были и другие кружки, но Сашиной я не увидел, и не удивительно — вряд ли бы исчезли все вещи, а кружка бы осталась.

Надел свежий и чистый свитер. За окном светало. Снег перестал идти, но город был укутан белым. Я допил кофе, надел пальто, обулся и вышел.

Путь до работы занимал полчаса на метро. Я ехал, прислонившись к двери вагона, смотрел на мелькающие за стеклом туннельные огни и думал о том, что сегодня пятница. Последний рабочий день перед выходными. Раньше я ждал пятниц — мы с Кириллом обычно шли в бар, иногда брали пиво и сидели у меня, играли в приставку. Теперь пятница ничем не отличалась от других дней.

Офис компании «Айтек-Солюшнс» располагался на двадцать четвёртом этаже стеклянной башни в деловом районе. Таких башен здесь было три — их называли «Три сестры», хотя архитектурно они были совершенно разными. Наша была самой высокой — двадцать пять этажей стекла и стали, отражающих серое зимнее небо. На первом этаже — охрана, турникеты, стойка ресепшена с вечно цветущими орхидеями, которые непонятно как выживали при искусственном свете.

Я приложил пропуск, прошёл через турникет и направился к лифтам. В холле, как всегда, толпились люди с картонными стаканчиками кофе из кафе на первом этаже. Пахло арабикой и мокрыми куртками. У лифтов стояла очередь — три кабины на двадцать пять этажей, утром всегда пробка. Я втиснулся во вторую, нажал «24» и приготовился к долгому подъёму с остановками на каждом втором этаже.

Лифт был стеклянным — одна стена полностью прозрачная, и пока кабина ползла вверх, город разворачивался внизу, как карта. Серые крыши, сугробы, далёкие трубы ТЭЦ, пар из которых поднимался в небо. Я смотрел на это каждое утро и каждый раз думал, что когда-нибудь привыкну. Не привык.

На двадцать четвёртом я вылез. Наш опенспейс занимал половину этажа — огромное пространство с панорамными окнами от пола до потолка. Отсюда открывался вид на весь город: река, мосты, крыши соседних башен. В хорошую погоду было видно даже парк на окраине. Сегодня погода была так себе — серое небо, серый снег, серые облака. Но вид всё равно впечатлял.

Внутри — ряды столов, разбитые на кластеры по четыре человека. Никаких перегородок, кроме стеклянных, — компания исповедовала «прозрачность и открытость». Наш кластер был у самого окна, за что мы боролись полгода и победили только после того, как Женя написала официальное письмо с тридцатью двумя аргументами в пользу естественного освещения.

У каждого из нас было по два монитора на adjustable arms, удобные кресла с подголовниками и куча личных вещей, которые делали рабочее место жилым. У Кирилла на столе стоял маленький кактус — он говорил, что это его «единственный не убитый организм». У Сёмы — коллекция резиновых уточек, происхождение которых никто не мог объяснить. У Жени — термокружка с надписью «Я тестировщик, я здесь главный» и стопка книг по автоматизации. У меня — только кружка «World's Best Programmer» и кубик Рубика, который я так и не собрал за три года. Он стоял у монитора, и каждый, кто проходил мимо, считал своим долгом повертеть его в руках. Никто его так и не собрал.

Вдоль дальней стены тянулась лаунж-зона: диваны, пуфики, настольный футбол и кофемашина — профессиональная, двухрожковая, предмет нашей общей гордости и причина ежедневных очередей.

Кирилл уже был на месте — полулежал в кресле, закинув ноги на стол. Его чёрные волосы, как всегда, торчали в разные стороны, зелёные глаза смотрели в телефон.

— О! — он заметил меня и драматично развёл руками. — Смотрите, кто вернулся! Я думал, ты уже уволился и уехал в Тибет.

— В Тибет? — я повесил пальто на спинку стула и включил компьютер.

— Ну да. Там тихо, спокойно, интернета нет. Идеально для программиста в кризисе.

— Я не в кризисе.

— Ага, расскажи это своему лицу. Ты выглядишь как человек, который неделю не спал.

— Он и не спал, — подала голос Женя. Она стояла у кофемашины и, судя по выражению лица, вела с ней мысленный спор. За ней уже собралась небольшая очередь. — Я ему писала в среду в два ночи — он был онлайн.

— Ты мне писала в два ночи?

— Я тестила. Ночью лучше всего ловятся баги.

Кофемашина наконец сдалась и выдала порцию. Женя взяла чашку, подошла к своему столу и окинула меня цепким взглядом.

— Гулов, ты выглядишь дерьмово. Ты заболел? Или это что-то личное?

— Личное, — сказал я.

— А, ну тогда ладно. — Она пожала плечами и уткнулась в монитор. Но через секунду добавила: — Если что, у меня есть убойный чай. Им можно гвозди забивать.

— Спасибо, учту.

Сёма оторвался от кода, снял очки и протёр их. На нём сегодня была футболка с покемоном, который держал в лапах чашку кофе.

— Марк, привет. Ты пропустил созвон во вторник. И в среду. И ещё один в четверг.

— Знаю. Извини.

— Ничего страшного, я всё записал. Тебе скинуть?

— Скинь.

Он кивнул и вернулся к работе. Но через секунду порылся в ящике и молча положил передо мной шоколадку. Маленькую, в зелёной обёртке.

— Ты не ешь. Я вижу. Так что съешь.

— Спасибо.

Я развернул шоколадку. Мятная. Я не любил мятные. Но съел. Потому что Сёма смотрел бы на меня грустными глазами, а грустные глаза Сёмы — это то, чего не выдерживал даже Кирилл.

Я открыл почту. Две сотни непрочитанных писем. Баги, задачи, апдейты. Раньше работа затягивала меня с головой. Сейчас код казался плоским. Как будто настоящая жизнь проходила где-то в другом месте.

В обед Сёма принёс пиццу — традиция пятницы. Мы собрались в лаунж-зоне. За соседним столом маркетологи обсуждали новый проект. Кто-то включил музыку — что-то спокойное, фоном.

Сёма рассказывал про бариста, ради которой он теперь пьёт по пять латте в день.

— Её зовут София, — говорил он, и глаза у него горели. — Она работает в «Бессоннице», это кофейня за две остановки отсюда. Я туда каждое утро захожу перед работой. Специально выхожу пораньше. Она уже знает, какой я люблю кофе. И сегодня она написала на стакане «Сёма». С ошибкой. Но я не стал поправлять. Это было так... мило.

— Ты попал, — констатировал Кирилл.

— Я знаю.

— Ты выходишь за две остановки ради кофе? Это не любовь, это тахикардия, — пробормотал я, поедая пиццу.

— Зато какая любовь. — Сёма отпил латте и вдруг оживился: — Слушайте, а давайте все вместе сходим? Серьёзно! У них правда вкусный кофе, и выпечка свежая, и София... ну, вы поняли. Вы же все пьёте нашу офисную бурду из автомата. А там — нормальный кофе. И атмосфера. И София.

— Ты уже говорил про Софию, — заметила Женя.

— Потому что она прекрасна! — Сёма развёл руками. — В общем, давайте на следующей неделе сходим. Все вместе. Марк, ты как?

— Можно, — сказал я.

— Вот! Марк согласен. Кирилл?

— Если Марк идёт, я иду. Кто-то же должен его вытаскивать из берлоги.

— Женя?

— Посмотрю на вашу Софию, — сказала она, не отрываясь от контейнера с домашней едой. — Если она терпит Сёму уже месяц, у неё железные нервы. Это вызывает уважение.

— Она меня не терпит! Она мне улыбается!

— Это называется «сервис», Сёма.

— Нет, это называется «судьба»!

Женя закатила глаза, но я заметил, что она улыбается. Кирилл стащил у неё кусок огурца и получил салфеткой.

Я смотрел на них и думал: «Вот она, обычная жизнь». Но внутри крутилась мысль о браслете. О тетради. О том, что следующий сдвиг может случиться в любой момент.

После обеда я вернулся к коду. Втянулся на пару часов. А потом Кирилл подкатился ближе.

— Слушай, — сказал он вполголоса, — ты какой-то совсем никакой. Может, тебе с кем-то поговорить? У меня есть знакомый, Михаил Андреевич. Серьёзный мужик, мозги на место ставит.

— Ты меня к психиатру отправляешь?

— Я тебя никуда не отправляю. Просто думаю, может, тебе нужно выговориться. Не мне — я твой друг, я поддержу, но я не специалист. А он — специалист.

Я посмотрел на него. Он не шутил. Волновался.

— Я подумаю, — сказал я.

— Подумай. — Он хлопнул меня по плечу и отъехал обратно.

Я открыл письмо от HR: «У тебя осталось десять дней неиспользованного отпуска. Пожалуйста, запланируй их до конца квартала». Десять дней. Я не помнил, чтобы брал отпуск. Впрочем, я много чего не помнил.

Закрыл почту, посмотрел в окно. Город лежал под нами — серый, заснеженный, бесконечный. Где-то там, в прошлом, которое я не помнил, Саша жила, пела, ссорилась со мной и мирилась. И я мог до неё добраться. Один сдвиг за раз.

Кирилл поймал мой взгляд и подмигнул. Я кивнул в ответ и вернулся к работе. Но мысли уже были далеко.

Домой я вернулся поздно. В офисе задержался дольше обычного — потому что не хотелось возвращаться в пустую квартиру. Но когда я открыл дверь и включил свет, меня встретила тишина. Та самая, к которой я почти привык. Почти.

Тетрадь лежала на журнальном столике. Я не открывал её. Не сегодня. Сегодня я просто сяду на диван, выпью чай и попробую притвориться, что я обычный человек, у которого обычная жизнь. Без сдвигов. Без тетради.

Я сел на диван. Включил телевизор — просто для фона. На экране что-то мелькало, люди говорили, смеялись, рекламировали стиральный порошок. Я не слушал. Я смотрел на тетрадь. Она лежала на столике и будто смотрела на меня в ответ.

Глава 6

В пятницу вечером я решил собрать всё воедино.

Телевизор всё ещё работал — по нему как раз начинался очередной фильм про супергероев, которые в сотый раз спасали вселенную. Я смотрел на экран минут пять, пытаясь вспомнить, кто из них кто и почему они снова ссорятся, хотя в прошлый раз вроде бы помирились, а потом выключил.

В наступившей тишине я достал из ящика путеводитель по Риму, браслет с голубыми камушками и тетрадь. Разложил на журнальном столике.

Я сел на диван и уставился на этот натюрморт. Три предмета. Три моста между мной и тем, что я потерял.

Я взял тетрадь в руки. Потёртая обложка, загнутые уголки, страницы, пахнущие временем и — едва уловимо — её духами. Я пролистал знакомые записи. Сашин почерк: клуб, Рим, ссора. Её строки были живыми, тёплыми — она писала так, будто разговаривала сама с собой. Мои строки — отрывистые, торопливые. «Попытка номер пятнадцать. Мы были в Риме, я всё-таки решил отвести её куда-нибудь, думал, смогу всё изменить. Авария всё равно происходит, но уже позже. Нужно искать причину, почему так случается! Обязательно найди её».

«Попытка номер двенадцать. Ссора. В этот раз пошёл за ней. Реальность изменилась. Но что неизбежно — то неизбежно. Как мне спасти...» — дальше неразборчиво, будто у пишущего дрожала рука.

Попытки. Значит, их было больше, чем две. Значит, я делал это раньше — много раз. Входил в сдвиги, менял прошлое, возвращался. И каждый раз что-то появлялось. След. Артефакт.

Я взял ручку и на чистом листе бумаги начал выписывать всё, что знал. Почерк у меня был мелкий, программистский — привык писать код, а не прозу. Но сейчас я выводил буквы старательно, как школьник на контрольной, потому что от этого зависело слишком многое.

1. Сдвиг происходит, когда я читаю запись в тетради. Какую именно — я не выбираю. Страницы открываются сами. Я не могу заставить их открыться и не могу угадать, какая откроется следующей.

2. Сдвиг переносит меня в прошлое. Я не знаю, настоящее ли оно. Но я там — не зритель, не призрак. Я двигаюсь, говорю, касаюсь. Это не было похоже на сон. Всё слишком реалистичное и осязаемое, даже её духи.

Я остановился, посмотрел на последнее слово и зачеркнул его. Духи. Нет. Думай рационально. Факты. Только факты.

3. После сдвига в настоящем появляется предмет. Путеводитель — после Рима. Браслет — после ссоры. Предметы реальны.

4. В тетради появляются записи моим почерком. Они называют случившееся «попыткой» и указывают номер. Номера идут не по порядку. Пятнадцать, двенадцать... Значит, я прыгаю не последовательно. Значит, я не контролирую, в какой момент попаду.

5. Саша существует. Существовала. В этих моментах она жива, она смеётся, она ссорится со мной и мирится. Но в настоящем её никто не помнит. Кроме меня. Её нет в телефоне, нет в соцсетях, нет в памяти моих родителей. Она стёрта. Но я помню.

Я перечитал список и дописал шестой пункт:

6. Я ничего не понимаю.

Честно. Самый честный пункт из всех. Я смотрел на этот список и чувствовал себя идиотом. Программист, который пытается отладить реальность, но у него нет доступа к исходному коду.

Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. В голове крутились цифры. Двенадцать, пятнадцать — что было между ними? Что было до? Почему я не помню? И самый главный вопрос: если я могу менять прошлое, могу ли я вернуть Сашу в настоящее? Не в сдвиг — а сюда. В эту квартиру. В эту жизнь.

Ответа не было.

Я просидел так до глубокой ночи. Перечитывал записи, вглядывался в почерк, пытался найти закономерность. Сравнивал наклон букв в Сашиных записях и в моих. Её почерк был ровным, спокойным — она писала для себя, не торопясь. Мой — дёрганый, с разным нажимом, будто я писал в спешке или в темноте. И самое странное — я не помнил, как писал это. Вообще. Как будто кто-то другой водил моей рукой.

Потом просто смотрел на браслет. Он лежал на столе и поблёскивал в свете лампы. Маленький, серебристый, с тремя голубыми камушками. Я думал о том, как Саша носила его — почти незаметный, на тонком запястье. «Он помогает мне творить», — говорила она, когда я спросил, откуда он. Я видел это. Помнил. Но не помнил когда.

И ещё я думал о номерах попыток. Пятнадцать и двенадцать. Если я прыгаю не по порядку — значит, где-то там, в тетради, есть и другие записи. С другими номерами. Может, первая попытка. Может, последняя. Может, та, в которой я наконец всё пойму.

Но тетрадь не открывалась дальше. И я не знал, когда откроется снова.

Под утро я уснул прямо на диване, не раздеваясь. Тетрадь лежала на груди. Браслет — в кулаке. Мне ничего не снилось.

Разбудил меня звонок в дверь.

Я открыл глаза. Свет был резким, зимним — солнце отражалось от снега за окном и било прямо в лицо. Я сел, чувствуя, как затекла шея — спать на диване было плохой идеей. Звонок повторился — длинный, настойчивый. Потом в дверь забарабанили — так, как барабанят люди, которые уже час не могут достучаться и начинают терять терпение.

— Марк! Открывай!

Голос матери.

Я встал, сунул браслет в карман, тетрадь — под диванную подушку. Путеводитель смахнул со столика в ящик. Лист с записями — туда же. Прошёл в прихожую, по пути бросив взгляд в зеркало. Видок был тот ещё: помятая футболка, волосы дыбом, на щеке след от диванной подушки — красная полоса, будто кто-то меня ударил. Я пригладил волосы пятернёй и открыл дверь.

На пороге стояли родители. Елена Сергеевна в зимнем пальто — тёмно-синем, с меховым воротником. Щёки раскраснелись от мороза, губы поджаты — верный признак того, что она волновалась и злилась одновременно. Андрей Викторович за её спиной — высокий, молчаливый, в старой куртке, которую носил уже лет десять. Он стоял чуть поодаль, как всегда, давая жене первой высказаться.

— Ну наконец-то, — выдохнула мама, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Ты чего так долго не открывал. Мы уже не знали, что думать.

— Я просто спал, — сказал я хрипло.

— Спал он. — Она прошла в квартиру, быстрым взглядом оценила обстановку. — Ты не отвечаешь на звонки. Не выходишь на связь. Кирилл сказал, что ты не появлялся на работе всю неделю. Мы звонили, писали — тишина. Я чуть с ума не сошла. Ты понимаешь, что такое — когда твой сын пропадает на пять дней и никто толком не знает, что с ним?

— Мам...

— Я не закончила. — Она стянула перчатки и бросила их на тумбочку. — Ты ел? Ты вообще что-то ел?

— Ел, — соврал я.

— Врёшь. У тебя лицо осунувшееся. И круги под глазами. Когда ты в последний раз нормально ужинал?

Я не ответил, потому что не помнил. Кажется, в среду. Или во вторник. Время в пустой квартире текло странно — дни слипались в один бесконечный серый ком.

Отец молча зашёл следом, закрыл дверь и осмотрел комнату. Его взгляд задержался на журнальном столике, где ещё ночью лежали мои находки, и на смятом пледе на диване. Он ничего не сказал, но я видел: он всё заметил. Отец всегда всё замечал. Просто не считал нужным говорить. Это было его способом проявлять заботу — молчаливым присутствием.

— Мы приехали узнать, что случилось, — сказала мама, усаживаясь на диван. — И, судя по твоему виду, случилось что-то серьёзное.

Я стоял посреди комнаты, не знаю, куда деть руки. Рассказывать про сдвиги, тетрадь и исчезнувшую жену родителям? «Мам, пап, я путешествую во времени через дневник девушки, которую никто не помнит». Нет. Меня бы точно отправили в психушку. Представил: звонок Кириллу, тот приезжает, долго ржёт, а потом говорит врачу: «Вы не понимаете, он реально путешествует, баганутый наш». И меня оставляют ещё на неделю. Вот бы умора была.

— У меня был трудный период, — сказал я. — Я разбирался с кое-какими вещами.

— С какими вещами? — мама смотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был — как лазер. Никогда не умел ей врать. В детстве она вычисляла любую мою ложь за секунду — по глазам, по голосу, по тому, как я начинал теребить край футболки.

— С личными.

— Марк, ты наш сын. Какие могут быть тайны?

— Обычные. Взрослые.

Она вздохнула. Я видел, что она не верит, но не хочет давить. Так было всегда: она задавала вопрос, я уходил в защиту, она вздыхала и переключалась на что-то другое. Но сегодня в её вздохе было больше тревоги, чем обычно. Она не просто волновалась — она боялась. Боялась, что со мной что-то случилось. Что я попал в беду. Что я отдаляюсь от них.

— Ладно, — сказала она наконец, и я услышал, как она проглотила ещё десяток вопросов, которые хотела задать. — Я приготовлю завтрак. У тебя есть еда?

— Не знаю.

— Вот и посмотрим.

Она встала, заглянула в холодильник и всплеснула руками.

— У тебя тут пусто. Одно молоко, и то прокисло. Сыр заплесневел. Хлеба нет. Яиц нет. Ты вообще живёшь в этой квартире или просто ночуешь?

— Живу.

— По холодильнику не скажешь.

— Я сейчас схожу в магазин. — Она уже натягивала перчатки. — А ты пока приведи себя в порядок. И квартиру.

— Я с тобой, — сказал отец, поднимаясь. — Сумки помогу донести. А ты, — он посмотрел на меня, — приберись. Мать права.

Они вышли вместе. Щёлкнул замок. Я остался один.

Я оглядел комнату. Мать была права — бардак стоял знатный. Вещи на стуле, которые я собирался разобрать ещё на прошлой неделе. Пыль на подоконнике. Немытая кружка на журнальном столике. Я взял со стула стопку футболок и начал складывать. Но через минуту бросил. Захотелось пить. Я пошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Потом ещё раз оглядел квартиру и решил, что уборка подождёт.

Я сел на диван и взял телефон. Пять пропущенных от Кирилла. Три от Сёмы. Одно от Жени — короткое: «Гулов, если ты умер, я тебя воскрешу и убью снова». Я усмехнулся. Женя всегда умела поддержать.

Набрал Кирилла.

— О! — ответил он после первого гудка. — Смотрите-ка, кто на связи! Я уж думал, ты решил в отшельники податься.

— Спасибо, что предупредил моих. Очень вовремя.

— А что мне оставалось? Они звонили, я не мог врать. Сказал как есть: Марк не выходит на работу, сидит дома, выглядит так, будто его переехало поездом. Извини, дружище.

— Ничего. Они уже здесь.

— Ого. Ну, держись. Мама Елена Сергеевна — это сила.

— Знаю.

— Слушай, я могу сегодня заехать. С Алисой. Посидим, отвлечёшься.

— Давай вечером приходи.

— Тогда жди. Алиса как раз освободится после пар. Надеюсь, нам что-то останется после кулинарных шедевров твоей мамы?

— Обязательно, — усмехнулся я и положил трубку.

Кириллу только бы поесть, он всегда любил еду моей мамы.

Через полчаса вернулись родители — мать с полными пакетами, отец помогал ей нести сумки. От них пахло зимой — снегом и холодом.

— Ну вот, — сказала мама, выгружая продукты на стол. — Сейчас завтрак сделаю. А у тебя тут, я смотрю, конь не валялся.

— Я работал, — сказал я. — Всю неделю. Было не до уборки.

— Работал он, — проворчала она, но уже без напора. — Ладно, садитесь пока. Я быстро.

Она загремела посудой на кухне. Мы с отцом переглянулись.

— Чай? — спросил я.

— Чай.

Я поставил чайник. Достал две кружки — свою чёрную и ещё одну, попроще, для отца. Чайник закипел быстро. Я разлил кипяток, бросил пакетики. Мы прошли в зал и сели на диван — я с одного края, он с другого. Тишина была уютной, почти родной. За окном медленно кружили редкие снежинки. Солнце уже поднялось выше и теперь светило в окно, рисуя на полу жёлтые квадраты. Я смотрел на эти квадраты и думал о том, что в детстве точно так же сидел с отцом по субботам, и он так же молчал, и это было самым спокойным временем в моей жизни.

— Пап, — сказал я.

— М?

— Ты когда-нибудь терял что-то, что не мог объяснить?

Он задумался. Сделал глоток. Поставил кружку на журнальный столик — аккуратно, без стука.

— Один раз, — сказал он. — Давно. Мне приснился сон, будто у нас был ещё один ребёнок. Девочка. Я проснулся и не мог вспомнить её лицо. Весь день ходил сам не свой. Потом прошло.

— И что ты сделал?

— Ничего. Иногда сны — это просто сны.

Я кивнул. Мы допили чай молча. С кухни доносился запах яичницы и звон посуды — мать хозяйничала.

Через десять минут она крикнула:

— Всё готово! Идите есть!

Мы с отцом переглянулись, встали и пошли на кухню. Мать уже разложила по тарелкам — щедро, как всегда, будто кормила не двоих, а целый взвод, — нарезала хлеб, заварила свежий чай.

Я сел. Смотрел на родителей — на маму, которая подкладывала мне добавки, на отца, который молча жевал и иногда поглядывал в окно, — и чувствовал странное тепло. Они были здесь. Реальные. Живые. И это было важно. Важнее, чем сдвиги. Важнее, чем тетрадь. Важнее, чем всё.

После завтрака мама ещё раз обошла квартиру, покачала головой, глядя на пыльный подоконник, но комментировать не стала. Вместо этого она занялась готовкой — методично, как она умела. Через час холодильник был забит контейнерами: суп, котлеты, гречка, тушёные овощи. На неделю вперёд.

— Чтоб не питался всякой дрянью, — сказала она, закрывая последний контейнер. — Разогреешь — и ешь.

— Спасибо, мам.

— Пожалуйста. — Она вытерла руки полотенцем. — И не пропадай больше. Я серьёзно.

— Хорошо.

Отец пожал мне руку — крепко, по-мужски, — задержал мою ладонь в своей на секунду дольше обычного и отпустил. И они ушли.

В квартире снова стало тихо. Но теперь тишина была другой — не давящей, а спокойной. Как после грозы. Пахло едой, чаем и чем-то родным.

Я сел на диван и достал тетрадь из-под подушки. Пролистал. Никаких новых записей. Тетрадь молчала.

Я убрал её в ящик и пошёл в душ. Вечером приедут Кирилл и Алиса. Нужно быть в форме. Насколько это возможно.