Красный песок

Глава 2. Красный песок

Утро было холодным.

Шэн проснулся от того, что замерз. Скафандр он снял перед сном — в нем было невозможно спать, жесткие сочленения врезались в ребра. Теперь он лежал в одном термобелье на голом алюминиевом полу и дрожал как собака. Температура в отсеке упала до минус десяти, а может и ниже. Система обогрева не работала — она не работала вместе со всем остальным, что сгорело во время вспышки.

Он сел. Голова была тяжелая, будто налитая свинцом. Он не спал больше четырех часов — этого было недостаточно, но больше он не мог заставить себя лежать с закрытыми глазами. Организм требовал действий.

Анна спала в углу, свернувшись калачиком. Здоровой рукой она прижимала к груди сломанную, как будто баюкала ее. Ее лицо во сне было спокойным, почти детским. Шэн знал точно — она не спала вовсе. Она просто лежала с закрытыми глазами и ждала утра. Он догадался по дыханию: слишком ровному, слишком контролируемому. Спящие так не дышат.

Кадзу спал сидя, прислонившись к стене. Его поврежденная нога была вытянута вперед, обмотана бинтами из аварийной аптечки — теми, что пропитаны антисептиком. Он был пилотом, и даже во сне его руки лежали на воображаемых рычагах управления — привычка которую не сломать ничем. Шэн видел это на тренировках много раз: Кадзу засыпал в кресле тренажера и руки сами находили нужное положение.

Чан не спал. Он сидел у входа, прислонившись спиной к люку, и смотрел прямо на Шэна. В его глазах не было ничего конкретного: ни страха, ни надежды, ни любопытства. Просто пустота, как у статуи.

— Ты не спал, — сказал Шэн.

— Спал. Два часа.

— Этого мало.

— Этого достаточно.

Чан отвернулся. Шэн знал что спорить бесполезно — Чан был упрямым до безобразия. Когда они тренировались в пустыне Невады, Чан прошел сорок километров без воды, потому что его напарник сломал ногу и Чан тащил его на себе до самого лагеря. Он не жаловался ни разу. Он вообще никогда не жаловался.

Шэн встал. Пол был ледяным, ступни сразу заныли. Он натянул скафандр — долго, неуклюже, потому что пальцы не слушались и попадали мимо застежек. Застегнул гермозамок до щелчка. Надел шлем. Проверил подачу кислорода — загорелся зеленый огонек. Всё работало. Пока.

Он открыл люк и вышел наружу.

Марс был красным. Он всегда был красным, но по утрам этот красный казался особенно свежим — как кровь которая только что вытекла из раны. Солнце стояло низко над горизонтом, и его свет был бледным как умирающая лампочка в подъезде. Пыль висела в воздухе тонкой взвесью, оседала на скафандр, на шлем, на всё чего касалась. Шэн провел рукой по визору — на перчатке остался красный налет.

Он пошел к модулям.

«Икар-1» лежал на боку как мертвое животное. Корпус был пробит в трех местах, и края пробоин загнулись внутрь. Шэн обошел его кругом, считая повреждения. Восемь пробоин. Трещины по всей обшивке — мелкие, паутиной. Двигатель, тот что был виден снаружи, выглядел целым, но Шэн знал что внешность обманчива. Топливные магистрали могли быть перебиты внутри. Клапаны — заклинены. Электроника — сгореть.

Он полез внутрь через ту же пробоину что и вчера, цепляясь за края.

Коэн был там же. Он не переместился за ночь. Мертвые на Марсе не перемещаются — они просто сидят или лежат там где их застала смерть. Шэн посмотрел на него дольше чем вчера. Коэн был инженером, хорошим инженером. Они вместе работали над системой регенерации воды, Коэн придумал как уменьшить вес фильтров на тридцать процентов — гениальная идея, ее даже хотели запатентовать. Теперь он сидел в кресле, и его гениальность никому не нужна.

Надпись на визоре была там же. «Они не хотели чтобы мы вернулись». Шэн протянул руку и стер ее — просто провел перчаткой по пластику. Пластик был холодным. Надпись исчезла, но осталась в памяти. Такое не стирается.

Он обыскал модуль методично, отсек за отсеком.

Топливные баки были целы — два бака с жидким водородом, один с жидким кислородом. Датчики показывали заполнение на шестьдесят процентов. Этого было достаточно. Достаточно для чего? Шэн не знал. Он не знал сколько топлива нужно чтобы долететь до Земли с Марса. Он не знал как рассчитать траекторию без компьютера. Он не знал многих вещей, и это бесило его больше всего. Но он знал главное: топливо — это жизнь. Без него они умрут здесь, даже если построят корабль из чистого золота.

Двигатели нашлись в задней части модуля. Два двигателя — основной и резервный. Оба выглядели целыми снаружи. Шэн проверил сопла — никаких трещин. Проверил турбонасосные агрегаты — внешне целы. Но внутренности он проверить не мог, для этого нужен был диагностический комплекс, который превратился в груду металлолома в центральном отсеке базы.

Он вылез наружу, отряхнулся. Прошел ко второму модулю.

«Икар-2» был в лучшем состоянии. Он лежал на днище — не перевернулся как первый, просто накренился под углом градусов тридцать. Корпус был цел, за исключением нескольких вмятин на обшивке. Выходной люк был открыт — кто-то уже побывал здесь. Шэн заглянул внутрь.

Внутри был порядок. Ну, относительный порядок: стулья сорваны с креплений, консоли вырваны, провода свисают с потолка как кишки из распоротого живота. Но трупов не было. И надписей не было. Здесь был просто разбитый корабль, который можно починить при должном усердии.

Шэн сел в кресло пилота — оно скрипнуло, но выдержало. Посмотрел на приборную панель. Она была мертвой — ни одного огонька, ни одного показания. Но панель это просто пластик и микросхемы. Микросхемы можно заменить, пластик можно склеить. Было бы время.

Он закрыл глаза и представил.

Представил как они перетаскивают двигатели с «Икара-1» на «Икар-2» — вручную, на канатах, в марсианской гравитации это возможно. Как восстанавливают систему управления, спаивая провода и заменяя сгоревшие блоки. Как герметизируют корпус, заделывая каждую трещину. Как проверяют топливные магистрали под давлением. Как запускают двигатели — зажигание, форсунки, пламя. Как поднимаются в небо. Как летят домой.

Всё это было возможно. Всё это было реально, хоть и с мизерным шансом. Но для этого нужно было время. Много времени. Времени у них было восемнадцать месяцев — и это если датчик не врет.

Он открыл глаза, вылез из модуля, пошел обратно к базе.

По дороге он увидел следы. Вчерашние следы — свои и чужие. Сегодняшние — только чьи-то, не его. Чужие следы вели от базы к «Икару-1» и обратно. Шэн насчитал три пары. Кто-то ходил туда-сюда три раза. Вчера ночью. Пока он пытался спать. Пока Анна притворялась что спит. Пока Чан сидел у люка и смотрел в темноту.

Он остановился. Посмотрел на следы внимательно. Потом на базу. Потом снова на следы.

Следы были свежими. Не вчерашними — сегодняшними. Кто-то вышел из базы сегодня ночью, пока все формально спали. Кто-то прошел к «Икару-1», залез внутрь, пробыл там минут двадцать, потом вернулся. Потом сходил еще раз. Потом еще. Три ходки.

Шэн опустился на колено прямо в пыль. Потрогал след рукой в перчатке — песок был плотным, утрамбованным, почти как влажная земля. След был четким, хорошо пропечатанным. Ботинок был стандартным — такой же как у всех членов экипажа. Размер — средний. Не отличить.

Он выпрямился, пошел дальше.

Внутри базы было тепло. Не потому что обогрев заработал — потому что кто-то нашел аварийный тепловентилятор и включил его. Тепловентилятор стоял в центре отсека и гудел, разгоняя теплый воздух. Вокруг него сидела Анна, протянув руки к решетке — как у костра.

— Кто нашел вентилятор? — спросил Шэн, стягивая шлем.

— Кадзу, — сказала Анна. — Он ползал по модулям пока ты спал. Еще до того как ты проснулся. Нашел в хозяйственном блоке, там где хранился запасной инвентарь. Говорит, там еще много чего есть: батареи, инструменты, запасные шланги для системы жизнеобеспечения.

Шэн посмотрел на Кадзу. Тот сидел в углу, больная нога вытянута, лицо спокойное. Слишком спокойное для человека который пережил крушение и потерял двоих коллег.

— Ты выходил на поверхность ночью? — спросил Шэн прямо.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы найти вентилятор. И другие вещи. Запасные фильтры, инструменты — всё что может пригодиться.

— Один?

— Анна не может ходить с такой рукой. Чан спал — или мне показалось что спал.

— Ты сам не можешь ходить. У тебя растянута нога, ты ею даже пошевелить не можешь.

Кадзу посмотрел на Шэна долгим взглядом. В его глазах не было ни вины, ни страха. Было что-то другое — что-то, что Шэн не мог прочитать при всем желании. Кадзу был японцем, а японцы умеют прятать эмоции так глубоко, что их не видит даже детектор лжи. Шэн не был детектором лжи.

— Я ходил, — сказал Кадзу. — Медленно. Опираясь на обломок трубы. Я взял ее снаружи, у обшивки. Она служит мне костылем.

Он показал на трубу. Труба лежала рядом — ржавая, с острыми краями, замотанная синей изолентой чтобы не резала руку. Изолента была свежая.

— Ты ходил к «Икару-1»?

— Да. Там есть запасные фильтры для системы очистки воды. Я хотел проверить целы ли они — если мы собираемся здесь жить, вода нам нужна чистая.

— И?

— Целы. Я принес три штуки. Они в тамбуре, можешь проверить.

Шэн прошел в тамбур. Там действительно лежали три фильтра — пластиковые цилиндры в заводской упаковке, с маркировкой на китайском и английском. Новые, нераспечатанные. Никаких следов саботажа или вскрытия. Просто фильтры.

Он вернулся в отсек.

— Ты ходил туда три раза, — сказал Шэн. — Я видел следы на песке. Три пары следов, отчетливых.

Кадзу молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Три раза, — подтвердил он. — Первый раз — за фильтрами. Второй раз — за вентилятором, он тяжелый, я не мог тащить всё сразу. Третий раз — за инструментами. Но инструменты я не нашел, они наверное в «Икаре-2».

— Почему ты не разбудил меня? Я бы помог.

— Ты спал. Тебе нужен был сон — у тебя гематома на затылке, Анна сказала что возможно сотрясение. Если ты не будешь отдыхать, ты совершишь ошибку.

— Ты не знаешь что мне нужно.

Кадзу посмотрел на него — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. Но только на секунду, потом снова исчезло.

— Я знаю, — сказал он. — Тебе нужно чтобы кто-то работал пока ты отдыхаешь. Потому что если ты не будешь отдыхать, ты совершишь ошибку. А если ты совершишь ошибку — мы все умрем. Поэтому я не разбудил тебя. Поэтому я ходил сам. Медленно, опираясь на трубу, с больной ногой — но ходил. Чтобы ты поспал лишний час.

Шэн сел напротив него. Смотрел долго, изучающе. Кадзу не отводил взгляд. Это было хорошим знаком. Или плохим — Шэн уже сам не знал чему верить.

— Ладно, — сказал он наконец. — Верю.

Он не верил. Но он не мог позволить себе недоверие — не сейчас, не здесь, не когда им предстояло построить корабль из обломков, а убийца (если он был) ждал своего часа.

Повернулся к Анне.

— Как рука?

— Болит. Но я могу работать. Одна рука — не приговор, я уже приспособилась.

— Ты медик. Ты должна проверить всех на предмет скрытых травм — внутренних кровотечений, сотрясений, всего что может убить нас через неделю.

— Уже проверила. У Чана синяки на ребрах, но переломов нет — я прощупала, он дергался но не кричал. У Кадзу растяжение связок, как он и сказал, ничего не сломано. У тебя гематома на затылке размером с грецкий орех — ты ударился головой при крушении. У тебя может быть сотрясение мозга, легкое или средней тяжести. Ты должен отдыхать а не носиться по модулям.

— Я отдохну когда построю корабль.

Анна хотела возразить — открыла рот, но не стала. Она знала Шэна не первый год. Если он что-то решил, переубедить его невозможно. Это было его силой и его проклятием одновременно.

Они составили план на ближайшие дни.

План был простым, как всё что реально работает в космосе. Сначала — инвентаризация: собрать всё что осталось от базы и двух модулей. Инструменты, материалы, электронику, трубы, кабели, датчики, клапаны, насосы, фильтры. Всё что можно использовать для строительства нового корабля. Каждую гайку, каждый метр провода.

Потом — проектирование. Нужно придумать как из этого хлама собрать корабль который сможет долететь до Земли и не развалиться по дороге. Шэн знал что конструкция будет уродливой как Франкенштейн. Знал что шансы на успех — меньше пятидесяти процентов, может сорок, может тридцать. Но даже тридцать процентов — это лучше чем ноль.

Потом — строительство. Шесть месяцев работы без выходных. Может восемь. Может все десять. Потом — запуск, если доживут. Потом — полет, если топлива хватит. Потом — надежда, если она еще останется к тому времени.

Разбились на пары. Шэн и Чан берут «Икар-2». Анна и Кадзу — «Икар-1» и базу. Кадзу не мог ходить быстро, но мог сидеть и разбирать электронику — руки у него были золотые. Анна могла работать одной рукой: она была левшой, а сломана была левая ключица, но она быстро переучилась на правую. Люди на Марсе переучиваются быстро — или умирают.

Шэн вернулся на «Икар-2» вместе с Чаном.

Они работали молча, каждый в своем углу. Чан не любил разговаривать во время работы — он вообще не любил разговаривать. Шэн не любил разговаривать с теми кому не доверял. Они разбирали отсек управления: выкручивали болты, отсоединяли кабели, сортировали годное в левую кучу, негодное в правую. Работали как машины — методично, без эмоций.

Через два часа Шэн нашел аварийный маяк.

Маяк был маленьким, размером с кулак, в оранжевом пластиковом корпусе. Он был рассчитан на подачу сигнала в течение тридцати суток после активации. Шэн нажал кнопку включения — ничего не произошло, даже лампочка не загорелась. Маяк был мертв, как и всё что содержало микросхемы. Солнечная вспышка сожгла их все до единой.

— Бесполезно, — сказал Чан не оборачиваясь.

— Не бесполезно. Внутри есть радиодетали — отдельные, не на чипах. Мы можем использовать их для самодельного передатчика. Собрать что-то примитивное, на лампах или транзисторах.

— Ты умеешь делать передатчик из радиодеталей?

— Нет. Но научусь.

Чан ничего не сказал — только хмыкнул и вернулся к работе.

К вечеру они составили список необходимого. Тридцать семь наименований оборудования и материалов. Двенадцать из них — критически важные, без которых корабль не полетит: двигатели, топливные баки, турбонасосы, клапаны подачи топлива, система управления вектором тяги, система жизнеобеспечения замкнутого цикла, теплозащита, навигационный блок, аварийная связь. Всё это нужно было восстановить из обломков двух разбитых модулей.

Всё это было возможно — теоретически.

Шэн сел на обломок переборки, снял шлем. Воздух в отсеке был холодным но чистым — фильтры которые принес Кадзу работали исправно. Пыль осела, можно было дышать не кашляя.

Он посмотрел на Чана. Чан сидел напротив, тоже без шлема. Его лицо было грязным — красная пыль въелась в каждую морщину, в каждую пору. Ему было сорок пять, он был старше всех в экипаже. Он видел больше. И молчал больше.

— Чан, — сказал Шэн негромко. — Ты веришь Кадзу?

Чан поднял глаза. Посмотрел на Шэна долгим взглядом. Подумал — он всё делал медленно, но основательно.

— Нет, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что он слишком спокоен. Человек который чуть не погиб при крушении должен быть напуган — это нормальная реакция. Или зол. Или хотя бы в шоке, как Анна когда ты ее нашел. Кадзу не напуган, не зол, не в шоке. Он просто спокоен, как буддийский монах.

— Может, он хорошо контролирует себя. Он пилот, их учат.

— Может. Но я не верю людям которые слишком хорошо контролируют себя в такой ситуации. Это неестественно. А в космосе неестественное поведение — первый признак опасности.

Шэн кивнул. Он думал примерно так же, но не хотел чтобы Чан знал об этом. Не потому что не доверял Чану. А потому что теперь он не доверял никому — вообще никому, включая самого себя.

Они вернулись в базу когда снаружи начало темнеть.

Анна и Кадзу уже были на месте. Они разобрали хозяйственный блок — нашли еще два вентилятора, три запасных батареи, пять баллонов с кислородом, двадцать туб с едой и полную аптечку в герметичном контейнере. Все лекарства на месте, даже обезболивающее не просрочено.

— Хорошая работа, — сказал Шэн, осматривая добычу.

— Мы сделали что могли, — сказала Анна. — Кадзу не может ходить, я не могу поднимать тяжести одной рукой. Но то что внутри базы — мы разобрали полностью.

— Завтра будем разбирать двигатели. Это самое сложное.

Анна посмотрела на него устало. В ее глазах была глубокая, застарелая усталость — не физическая, душевная. Она видела как умирает Стивенс. Она знала что могла оказаться на ее месте. Она знала что может оказаться на ее месте завтра или через неделю. И все равно работала, не жалуясь.

— Ты видел Коэна? — спросила она вдруг.

Шэн замер. Внутри что-то оборвалось.

— Откуда ты знаешь про Коэна?

— Я была в «Икаре-1» сегодня, когда тебя не было. Кадзу не мог залезть внутрь сам — нога болит, ему высоко. Я залезла. И увидела его. Он сидит в кресле, мертвый.

— Ты видела надпись на визоре?

— Какую надпись?

Шэн посмотрел на нее внимательно. Она не врала. Он умел отличать ложь от правды — во всяком случае, ему так казалось после стольких лет работы с людьми. Анна смотрела на него открыто, без страха, без желания что-то скрыть или недоговорить.

— Никакой, — сказал Шэн. — Я просто спросил.

Он не стал рассказывать про надпись. Не сейчас. Может, вообще никогда. Потому что если Анна не видела ее — значит кто-то стер надпись. Кто-то кто был в «Икаре-1» после Шэна. Кто-то кто не хотел чтобы остальные знали то что знал Коэн перед смертью.

Кто-то кто ходил по тем следам сегодня ночью.

Поужинали. Еда была стандартной космической: тюбики с паштетом, сублимированный рис который заливают горячей водой, растворимый кофе. Всё пахло химией и пластмассой. Но это было теплое. Это давало силы и калории.

После ужина Шэн вышел наружу — подышать воздухом из баллона, привести мысли в порядок.

Ночь на Марсе была черной как уголь. Звезд было очень много — гораздо больше чем на Земле, где атмосфера съедает половину света. Никакого светового загрязнения, никакой луны — только бесконечная россыпь огней, каждый из которых был солнцем для кого-то далекого и неведомого.

Он смотрел на звезды и думал о Коэне.

Коэн не должен был быть на «Икаре-1». По плану полета он должен был находиться на «Икаре-2». Распределение экипажа утвердили за три месяца до старта, и Шэн помнил его наизусть — он сам участвовал в составлении. «Икар-1»: Шэн, Анна, Мигель. «Икар-2»: Кадзу, Стивенс, Коэн. Но Коэн оказался в «Икаре-1». Почему? Он что, поменялся с кем-то перед самым стартом? Может, его попросили. Может, Кадзу попросил. Может, это вообще было приказано с Земли, а экипажу не сообщили.

Или может Коэн знал что-то — что-то такое, за что его убили еще до крушения.

Шэн тряхнул головой. Он не имел права так думать. Убийство — это тяжелое слово, его нельзя разбрасывать направо и налево. Они были астронавтами, а не уголовниками. Они тренировались годами, прошли сотни тестов и проверок. Они были лучшими из лучших. Они не могли быть убийцами.

Но надпись на шлеме была. И следы на песке были. И Коэн был мертв — и не от солнечной вспышки.

Шэн повернулся и медленно пошел обратно к базе, подсвечивая путь фонарем на шлеме.

У входа он увидел фигуру. Она стояла неподвижно, прислонившись к люку. Шэн узнал силуэт — Чан. Чан стоял и смотрел на него, скрестив руки на груди.

— Не спишь? — спросил Шэн подходя.

— Нет.

— Что-то случилось?

— Ничего. Просто охраняю вход.

— От кого?

Чан посмотрел на него. В темноте его лицо было неразличимо — только глаза блестели. Но Шэн чувствовал его взгляд: тяжелый, долгий, изучающий.

— От того кто ходит по ночам, — сказал Чан.

Они помолчали. Марсианский ветер — если эту разреженную дрянь можно назвать ветром — нес пыль, и она скрипела на скафандрах как наждачная бумага.

— Ты тоже видел следы, — сказал Шэн. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да.

— И ты думаешь что это Кадзу?

— Я думаю что это кто-то из нас. Кто-то кто ходил ночью к «Икару-1» и обратно, пока все делали вид что спят. Кадзу признался что ходил, и это хорошо. Но он сказал что ходил за фильтрами и вентилятором. Зачем ему ходить три раза? Он мог взять всё за один — фильтры легкие, вентилятор тоже, у него была труба-костыль и работающие руки.

— Может он не мог унести всё сразу. Может хотел проверить что там еще есть.

— Мог унести. Фильтры весят по полкило, вентилятор — килограмма три. Инструментов он не нашел, сам сказал. Зачем ему третий раз?

Шэн не знал. Это было плохо — он как неформальный лидер должен был понимать что происходит вокруг. Но он не понимал, и от этого внутри холодело.

— Будем наблюдать, — сказал Шэн после паузы. — Ты — за Кадзу. Я — за Анной.

— Думаешь это может быть Анна?

— Я думаю что это может быть кто угодно. Включая тебя.

Чан кивнул — и не обиделся. Обижаться на Марсе было некогда и не на что. Тут чувства — роскошь непозволительная.

Они вошли внутрь. Кадзу спал на своем месте. Анна спала в углу, свернувшись. Вентилятор гудел ровно, тепло растекалось по отсеку. Всё было мирно, спокойно — почти как дома.

Шэн лег на пол не снимая скафандра. Теперь он не мог позволить себе роскошь спать раздетым. Если кто-то придет ночью — он должен быть готов вскочить и обороняться.

Закрыл глаза. Но не спал — просто лежал и слушал дыхание. Свое собственное, гулкое в шлеме. Анны — ровное, спокойное. Кадзу — чуть хрипловатое, он простыл наверно. Чана — тяжелое, медленное.

Четыре дыхания. Должно было быть шесть. Мигель и Стивенс не дышали больше. Коэн не дышал, сидя в своем кресле с надписью на визоре. Три мертвых тела на Марсе. Четверо живых — пока.

Сколько будет завтра?

Он не знал. И не хотел знать. Он хотел просто строить корабль — просто работать, делать то что умеет: чинить, собирать, паять, клепать, затягивать болты. Но работа не шла на ум. В голове сидела одна мысль и крутилась как заезженная пластинка: «Они не хотели чтобы мы вернулись».

Кто — «они»?

Земля? Правительства которые финансировали экспедицию? Корпорации которые вложили миллиарды? Или один-единственный человек, который сейчас лежит в трех метрах от него и дышит так же ровно, как дышит спящий?

Шэн открыл глаза. В темноте он не видел ничего — только красный огонек на консоли, датчик кислорода. Он горел ровно, не мигая. Восемнадцать месяцев. Семьсот пятьдесят шесть тысяч минут. И каждая минута на счету.

Закрыл глаза снова.

Завтра они начнут разбирать двигатели. Завтра они сделают первый реальный шаг к возвращению домой. Завтра он будет следить за каждым словом, за каждым жестом, за каждым взглядом. Потому что предатель не спит. Предатель ждет.

И Шэн будет ждать вместе с ним.

В конце концов, на Марсе времени много. Особенно когда его почти не осталось.

Уснул под утро, когда красный свет начал просачиваться через трещину в стене. Сон был тяжелым, без сновидений — только красная пыль, которая засыпала всё вокруг: базу, модули, скафандры, лица. Красная пыль, которая не прощает и не забывает.

Когда проснулся — Чана не было на месте.

— Где Чан? — спросил Шэн, садясь и нашаривая шлем.

— Вышел, — сказала Анна, не поднимая глаз от перевязки. — Сказал что хочет проверить двигатели на «Икаре-1», что-то ему там не понравилось вчера.

Шэн вскочил. Надел шлем рывком, не проверяя герметизацию. Выбежал наружу.

Красное утро встретило его тишиной. Солнце стояло низко, как всегда. Пыль висела в воздухе, как всегда. Следы на песке вели к «Икару-1» — одна пара, свежая. Шэн побежал по ним, хрустя реголитом.