Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Гриша почувствовал, как по спине пробежал холодок, а мурашки дружным строем отправились в путешествие от поясницы до затылка. Внезапно сказочные условия показались ему чуть менее радужными, а корпоративная культура слегка пугающей.

— Так что, — Соломон Давидович снова стал похож на доброго дедушку, и это переключение пугало ещё больше, — душу приберегите для личного пользования. Она вам ещё пригодится. Особенно при работе с нашими… клиентами. Так, идём дальше. Так как на данный момент у нас кадровый кризис, испытательный срок будет сокращён. Далее о ваших клиентах. Говорить о нашем холдинге я не буду, — Соломон Давидович махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Он и так известен всем. А вот сотрудники… — он многозначительно прищурился. — Здесь собраны лучшие специалисты в отрасли. До самой бухгалтерии включительно: наш главный бухгалтер, между прочим, три века отслужил у самого Креза. Лично с ним работал, представляете? Большинство прошли обучение в… особых госучреждениях, о которых вы вряд ли слышали. У особых наставников.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Гриши, как дождю — в сухую землю.

— И поверьте, работой они увлечены. Или, правильнее сказать… их вовлекли в процесс. И это не люди. Нет, люди, конечно, тут тоже трудятся и полукровки… Но с теми попроще. Вам же, Григорий, придётся учиться всему заново. Забудьте всё, чему вас учили в вашем МГУ. Там теория. Здесь практика. Суровая, потусторонняя, но практика.

Он многозначительно посмотрел на ошарашенного Гришу, и в этот самый миг в приёмной, словно ураган, обрушившийся на тихую рощу, поднялся оглушительный шум. Дверь с грохотом распахнулась, отшвырнув Светочку в сторону с лёгкостью щепки. Она даже не удержалась на ногах, но, надо отдать ей должное, приземлилась профессионально и сразу изготовившись к обороне.

— Когда?! — прогремел голос, от которого задрожали стёкла в стеллажах, а одна из полок жалобно заскрипела. — Я спрашиваю, когда закончится ваш саботаж?! Вы не отдел адаптации, а отдел прохиндеев! Где, я спрашиваю, где мой психолог?!

На пороге стоял здоровенный мужик, с которым, похоже, и медведь предпочёл бы не спорить, а вежливо уступить дорогу. От него пахло хвоей, влажной землёй и яростью.Такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Иван Лесович, совесть у вас вообще имеется? — всплеснула руками Светочка, отряхиваясь и поправляя съехавший набок бейджик. — Горит же красный блок: без вызова не входить! Это правила! Их для чего придумали?

— Совесть у меня имеется! — рявкнул в ответ новоприбывший, сверкая глазами, похожими на два тлеющих угля. — А у вас, я смотрю, её и в помине нет! Сидите, чаи тут гоняете, пока у меня кризис средних столетий! Я себя плохо чувствую!

Его взгляд, тяжёлый, как валун, упал на Соломона Давидовича. Тот скривился, будто от внезапной зубной боли, и на мгновение даже попытался сделаться меньше и незаметнее. Но длилось это лишь мгновение. Потом его взгляд скользнул на остолбеневшего Гришу , и на лице начальника расплылась широкая, почти торжествующая улыбка.

— А психолог ваш, Иван Лесович, — с приторно-сладкой интонацией произнёс Соломон Давидович, — как раз только что к нам прибыл. Знакомьтесь. Григорий… — он вопросительно поднял бровь в сторону Гриши.

— …Владимирович, — выдавил тот, нервно икнув. Икота получилась громкой и какой-то жалобной.

— Григорий Владимирович к вашим услугам, — тут же парировал Соломон, будто отрабатывая мяч в настольном теннисе. — Пройдите, пожалуйста, в ближайший кабинет психологической разгрузки. Ваш специалист присоединится к вам через пару минут.

Иван Лесович смерил Гришу тяжёлым, изучающим взглядом, от которого по спине пробежали мурашки, а внутренний голос противно заныл: «Беги, дурак, пока цел».

— Хм… ладно, — нехотя буркнул мужик. — Но смотрите у меня! Если что , я так просто этого не оставлю. У меня связи в министерстве!

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с полки посыпались папки, а одна из них, с надписью «Архив: особо шумные», испуганно пискнула и сама собой уползла в угол.

— Господи, Соломон Давидович! — в ужасе всплеснула руками Светочка. — Его же ещё даже не ввели в курс дела! Он же ничего не знает!

— Я и правда совершенно не подготовлен! — залепетал Гриша, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод. — Я не изучал предыдущие диагнозы, не знаком с историей болезни… У меня даже блокнота нет!

— Ничего, ничего! — засуетился начальник, с поразительной для его возраста ловкостью выхватывая из ящиков стола необходимые предметы. — Мой учитель, сам Бехтерев, говаривал: «Если сразу в бой — легче война потом переносится». На, держи блокнот! На, ручку! На, очки! — он стал пихать вещи в руки ошеломлённому Грише, словно собирал его в опасную экспедицию.

— Зачем мне очки? — растерянно спросил тот, вертя в руках массивную роговую оправу. — Я прекрасно вижу!

— Не для того, чтобы видеть! — отмахнулся Соломон Давидович, подталкивая его к двери. — Для того, чтобы общаться. Периодически надевай их, когда не будешь знать, что сказать. Или когда клиент начнёт задавать неудобные вопросы. Срабатывает безотказно! Клиенты думают, что ты такой мудрый, потому что очки в роговой оправе. Сработало на пяти поколениях!

И, не давая опомниться, быстро довёл его и буквально затолкал в дверь кабинета напротив приёмной.

— Светочка! Принеси мне стул! — крикнул он, тяжело дыша.

— Зачем? — секретарша подняла удивлённый взгляд, всё ещё не оправившись от происходящего.

— Дверь подопру, чтоб не сбежал! — Соломон Давидович суетливо поправил галстук, который съехал набок во время этой спецоперации.

— Соломон Давидович! — укоризненно произнесла Светочка, сложив руки на груди, будто собиралась прочесть лекцию о профессиональной этике и правах молодых специалистов.

— Правильно, это неэффективно! — он бросился к себе в кабинет и через мгновение вернулся, неся массивную сургучную печать с замысловатым узором, от которой исходило слабое зеленоватое свечение. — Вот это другое дело! Это ещё мой прадед использовал, когда нужно было кого-то надёжно запереть!

С шумом приставив печать к косяку, он что-то пробормотал под нос на языке, очень похожем на тот, которым Гриша видел древние свитки в музеях. Сургуч вспыхнул коротким синим пламенем и намертво прирос к двери, распространяя вокруг слабый запах ладана, старого пергамента и чего-то ещё очень древнего и очень могущественного.

— Всё! Неоткрываемая дверь, — с глубоким удовлетворением в голосе объявил Соломон Давидович, любуясь делом рук своих. — Даже ОМОН не выйдет. Проверяли в девяностые, когда у нас тут один демон бушевал.

Он сделал вид, что не замечает укоризненного взгляда Светочки, который мог бы испепелить на месте любое другое живое существо. Уселся напротив в приёмной и, сложив руки на животе, принялся ждать с видом человека, который только что гениально разрешил все проблемы разом.

***

— Итак, Иван Лесович, вы старший геолог отдела полевой разведки... — Гриша открыл блокнот, стараясь сохранить профессиональное спокойствие, хотя пальцы чуть подрагивали. — Расскажите, что вас беспокоит?

Леший сидел, сгорбившись, теребя в пальцах сосновую веточку, с которой опадали иголки прямо на паркет.

— Да вот... работа... — пробурчал он. — Никакой радости. Я по призванию — деревья охранять, а как их сбережешь, если технологический век прёт? Раньше хоть соловьи пели, а теперь только гул этих буровых установок. Кошмары снятся, нефть грибные поляны заливает... Непроизвольно шепчу заклинания против техники, в результате на объектах глохнут дизеля. В документах писать стал «место клятое» вместо «перспективная площадка»...

Гриша кивал, делая заметки, и краем глаза следил за пациентом. Обычный мужик. Уставший. Спецовка помятая, под глазами мешки . Доставая ручку из внутреннего кармана, Гриша случайно задел лежавшие там очки массивные, в старой роговой оправе, которые всучил Соломон Давидович. «Для солидности», — вспомнил он. А почему бы и нет? Клиент явно старше, надо выглядеть убедительнее.

Гриша надел очки.

И мир вокруг... поплыл. Ну, то есть не весь. Всё те же стены, тот же стол.

А вот там, где только что сидел обычный инженер-геолог с запущенным случаем профессионального выгорания, теперь восседало НЕЧТО. От этого НЕЧТО повеяло холодом вековых лесов и сыростью болотных трясин. Длинные, покрытые мхом и лишайником руки с когтистыми пальцами лежали на коленях. Глаза — два раскалённых уголька, от которых, кажется, начал оплавляться край настольной лампы. Из-под каски, лихо сдвинутой набок, проглядывали ветвистые рога, сплетённые из корней и сучьев, с остатками прошлогодней листвы. А вместо ног, уходящих под стул, виднелись копыта, от которых на дорогом директорском ковре оставались влажные следы лесной почвы и несколько примятых, явно только что выросших, мухоморов.

Гриша ахнул и откинулся на спинку кресла так резко, что чуть не перевернулся. Очки сползли на нос и образ тут же расплылся, снова став обычным мужиком. Гриша дрожащей рукой поправил их на переносице и опять увидел лесного духа во всей его жуткой, мохнатой, рогатой красе.

«Так, — застучало в голове у Гриши с пулемётной скоростью. — Спокойно. Я психолог.

Я должен сохранять... сохранять... ЧТО Я ДОЛЖЕН СОХРАНЯТЬ, КОГДА У МЕНЯ ПЕРЕД ГЛАЗАМИ СИДИТ ЧУДИЩЕ ИЗ СЛАВЯНСКОГО ХОРРОРА?!»

Он судорожно сглотнул. Ком в горле был такого размера, что ему стало трудно дышать.

«Дыши, Гриша, дыши. Это просто клиент. Необычный клиент. Очень, очень необычный. С копытами. И рогами. И глазами, которые горят, как конфорки у плиты, когда мама борщ варит... Господи, зачем я вспомнил про борщ, сейчас вырвет...»

Иван Лесович насторожился. Его угольки-глаза сузились, и в кабинете заметно потемнело — похоже, леший умел управлять освещением не хуже, чем современные системы «умный дом».

— Ты чего вылупился? — его голос прозвучал как скрип старых деревьев в бурю. — Или никогда лешего не видывал?

«Видывал, — лихорадочно соображал Гриша. — В кино. В мультиках. О Господи, а

если это демон? Нет, сказал же — леший. Леший — это... это... ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ ЛЕШИЙ ОТ ДЕМОНА?! Я ПСИХОЛОГ, А НЕ МИФОЛОГ!»

Он сделал над собой невероятное, титаническое усилие. Вспомнил все дыхательные практики, которым его учили на тренировках. Квадратное дыхание: вдох — задержка — выдох — задержка. Только бы не заорать. Только бы не кинуться из кабинета с такой скоростью, чтобы оставить в двери силуэт, как в мультфильмах.

— Видывал, — выдохнул он и сам ужаснулся своей наглости. Голос прозвучал сипло, но, кажется, не дрожал. — Но не в... э-э-э... в такой профессиональной обстановке. — Он судорожно поправил очки, которые вдруг показались ему единственным якорем в реальность. — Обычно лешие водятся в... ну, в лесах. А вы здесь, в офисе... очень современно. Прогрессивно.

Иван Лесович подозрительно сощурился, но, кажется, комплимент про

прогрессивность пришёлся по душе. Он даже слегка расправил плечи, отчего его рога с тихим скрипом задели абажур лампы, и та жалобно закачалась.

— А куда деваться? — проворчал он, но уже чуть мягче. — Кристалл, он знаешь, сколько энергии требует? Все тут... мобилизованные. — Он вздохнул, и от этого вздоха на окнах выступил иней. — Ладно, давай уже работай, психолог. Рассказывать-то?

— Рассказывайте, — кивнул Гриша, всё ещё не до конца веря, что разговаривает с настоящим лешим, но профессиональное любопытство взяло свое.

— Понимаешь, какая штука... — Иван Лесович заёрзал, и под копытами жалобно скрипнул паркет. — Я же геолог. Лучший, между прочим. — Он с гордостью ткнул когтем в айфон, где на фото была доска почёта с его фотографией. Там леший был запечатлён в спецовке, при галстуке и с такой вымученной улыбкой, что Грише сразу стало его жаль. — Три квартала подряд первый в отделе. Начальство души не чает. Премии дают, грамоты, путёвки в санатории... В прошлом году путёвку в Кисловодск получил. Только какой из меня Кисловодск, я там от духоты чуть не засох!

— А что вас беспокоит? — осторожно спросил Гриша. — Вроде бы всё хорошо: работа нравится, ценят...

— В том-то и дело, что не нравится! — рявкнул леший, и лампа жалобно мигнула. — Я же лесной дух, понимаешь? Моё дело чащобу беречь, зверью помогать, за грибницами следить. А я что делаю? Я буровые проектирую! Скважины согласовываю! Месторождения разведываю!

— Но вы же лучший, — заметил Гриша, косясь на его телефон. — Значит, хорошо делаете свою работу.

— ХОРОШО?! — взревел леший, и стены кабинета мелко задрожали. — Да я потому и лучший, что халтурить не могу! Я если за дело берусь , делаю на совесть! Это у меня от природы, понимаешь? Я честный! Ответственный! Меня так лес воспитал: если взялся — делай как надо, не подводи!

Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что на столешнице появилась глубокая трещина.

— И вот я сижу, — продолжил он уже тише, и в его голосе зазвучала настоящая боль, — и черчу эти проклятые трассы. Изучаю карты, высчитываю оптимальные маршруты, чтобы дешевле было, чтобы эффективнее... А сам знаешь что делаю?

Гриша замер.

— Я вру, — выдохнул леший. — Каждый день вру. Каждым чертежом вру.

— В смысле — врёте? — не понял Гриша.

— А в том смысле, — леший наклонился ближе, и от него запахло хвоей и болотной сыростью, — что я, когда трассу прокладываю, смотрю не только где бурить выгодно. Я смотрю, где муравейники. Где грибницы вековые. Где лосиные тропы, где бобровые плотины, где поляны с редкими травами, которые моя бабка ещё сажала, тысячу лет назад. И я эти места обхожу. Понимаешь? Я специально удлиняю трассы, усложняю маршруты, лишь бы не задеть то, что дорого.

Гриша слушал, раскрыв рот.

— А в документах, — продолжал леший, и его голос звучал всё трагичнее, — я пишу про карстовые пустоты. Про провалы грунта. Про тектонические разломы, которых там сроду не было. Я, между прочим, геолог, я знаю, как убедительно соврать! Я такие обоснования пишу — любая экспертиза примет! Потому что я ЛУЧШИЙ, мать его!

Он снова стукнул по столу, и трещина стала глубже.

— Компания из-за меня миллионы теряет! — почти выкрикнул он. — Каждый мой проект выходит дороже, потому что я веду буровиков в обход, кружными путями, через овраги и болота! А они думают, что я гений, который предвидит геологические риски! Они меня на доску почёта повесили! Путёвки дают! — Он ткнул когтем в свою фотографию, и Грише показалось, что леший на снимке страдает ещё сильнее, чем в живую.

— Иван Лесович... — начал Гриша, но леший его перебил.

— Я спасаю муравейники, — сказал он тихо, и в его глазах-угольках блеснула влага. — Я сохраняю грибницы, которые помнят ещё мою прапрабабку. Я прячу от бульдозеров лосиные тропы. Я... я вроде бы хорошее дело делаю, да? — Он посмотрел на Гришу с такой надеждой, что у того сердце сжалось. — А почему тогда мне так хреново? Почему я сплю плохо, есть не могу, на поляну смотрю и вижу в ней не красоту лесную, а потенциальные места для бурения? Почему я на доске почёта вишу как герой, а чувствую себя последним предателем?

Он замолчал. В кабинете повисла тяжёлая, как валун, тишина. Где-то в углу жалобно пискнула папка «Особо буйные».

Гриша лихорадочно соображал. Перед ним сидел классический случай — человек (ну, не человек, но суть та же) с высокими моральными принципами, вынужденный врать во благо. И главное — он не может получить признание за свои настоящие заслуги.

«Так, — подумал Гриша. — Это я знаю. Это есть в практике. Моральная травма от вынужденного обмана. Невозможность получить подтверждение своей ценности. Классика! Только клиент — леший. Но техника та же».

— Иван Лесович, — тихо сказал Гриша, — скажите честно… за что вам дают премии?

— За лучшие проекты, — мрачно буркнул леший. — За точность расчётов. За минимизацию рисков. За экономию… — он запнулся. — Хотя какая там экономия, если я трассы удлиняю.

— А компания знает, что вы обходите муравейники?

— Нет.

— Но она знает, что ваши проекты самые устойчивые? Что у вас меньше аварий, меньше провалов, меньше неожиданных проблем?

Леший медленно кивнул.

— Знает.

— Тогда премию вам платят не за ложь, — спокойно сказал Гриша. — А за результат.

Леший нахмурился.

— Какой ещё результат? Я же их обманываю.

— Вы не обманываете. Вы учитываете больше факторов, чем они способны увидеть. Они считают только грунт и нефть. А вы считаете ещё и лес. И благодаря этому ваши проекты работают.

В кабинете стало тихо.

— Если бы вы прокладывали напрямую, — продолжил Гриша, — что было бы?

— Скандалы. Протесты. Болота бы поплыли. Зверь бы ушёл. Грунт бы начал гулять… — леший осёкся.

— Вот именно. Вы не вредите компании. Вы спасаете её от будущих катастроф. Просто они не понимают всей картины.

Леший медленно выпрямился.

— То есть… я не разоряю их?

— Нет. Вы добавляете в расчёты то, что не внесено в таблицы. Вы — их невидимый отдел устойчивости.

Премия — это не плата за предательство. Это плата за то, что система работает.

Леший долго молчал.

— А лес?

— А лес живёт, — мягко сказал Гриша. — Потому что вы приняли решение не бороться вслепую, а направлять процесс. Это зрелый выбор. Он тяжёлый. Он не героический снаружи. Но он честный внутри.

Угольки глаз перестали жечь.

— Я думал, надо либо уйти, либо перестать врать…

— Иногда третий путь — самый сложный, — сказал Гриша. — Делать правильно и не мучить себя за это.

Леший тяжело выдохнул.

— Выходит… я не предатель?

— Вы хранитель, который работает в сложных условиях. И да — вы имеете право на свою премию.

Леший медленно кивнул. И впервые за весь разговор в его плечах не было напряжения.

Леший встал во весь свой огромный рост. Рога упёрлись в потолок, посыпалась штукатурка, но он этого даже не заметил.

— Спасибо, сынок, — сказал он таким голосом, каким, наверное, вековые дубы разговаривают с молодыми ростками. — Я пойду теперь... работать. У меня там ещё один муравейник в опасности. И грибница. И лосиная тропа... — Он улыбнулся, и от этой улыбки в кабинете вдруг запахло весной. — Буду спасать родину. По-тихому. Посвоему.

Леший вышел, оставляя за собой мокрые следы копыт и запах хвои. Дверь за ним закрылась как-то удивительно тихо, учитывая габариты.

Гриша снял очки, откинулся на спинку кресла и выдохнул так, будто вечность не дышал. Дрожь пробирала такая, что стул под ним мелко вибрировал.

— Я только что, — прошептал он в тишине, — провёл сеанс с лесным духом, который спасает муравейники через липовые карстовые пустоты. И он мне руку пожал. И сказал «сынок».

Он посмотрел на свои руки — они тряслись. Посмотрел на блокнот — там были каракули, среди которых читалось: «Муравейники — святое. Карстовые пустоты — липа. Путёвки мучают. Ковёр — труп».

— Господи,спасибо всем авторам, которые писали про экосистемы так увлекательно, что это засело в голове намертво. Я думал, это просто эрудиция. А это — оружие. Экологическое оружие массового поражения лешачьей тоски — выдохнул Гриша. — Кем я стал? И почему мне это нравится?

В кабинете всё ещё пахло хвоей, сыростью и немного палёной лампочкой. А на ковре, прямо под тем местом, где сидел леший, теперь рос маленький, но очень нахальный мухомор. И, кажется, ещё один проклёвывался рядом.

Гриша посмотрел на них, хмыкнул и записал в блокнот:

«Клиент И.Л. — прогресс. Осознал себя хранителем экосистемы. Спасает муравейники, а значит птиц, зверей, лес и человечество. Страдал от непонимания своей миссии. Рекомендовано: развивать гордость за спасённые грибницы. И купить новый ковёр. И лампочку. И, возможно, противогрибковое средство. И памятник себе поставить при жизни».

***

Время сессии истекло, и печать с двери упала с тихим, почти виноватым звоном, будто извиняясь, что вообще посмела тут висеть.

Дверь открылась, и из кабинета вышел леший. Не тот измученный, сгорбленный мужичок, что заходил туда час назад, а спокойный, расправленный, с ясным взглядом и даже какойто… умиротворённой улыбкой на мохнатом лице. Он посмотрел на замерших в приёмной Соломона Давидовича и Светочку и коротко бросил:

— А ничего. Толковый пацан.

Начальник отдела адаптации аж подскочил при этих словах. Его лицо, секунду назад выражавшее готовность к любой катастрофе, расцвело такой радостью, будто ему только что сообщили, что теперь на пенсию можно купить яхту.

Следом вышел взъерошенный Гриша. Волосы торчали в разные стороны, рубашка наполовину выбилась из брюк, а в глазах застыло то самое выражение, какое бывает у человека, который только что вышел из комнаты, где ему показывали фильм ужасов, а потом внезапно включили комедию и он не понял, смеяться или плакать.

— Почему вы мне не сказали, кто это?! — выпалил он, забыв про субординацию.

— Молодой человек, — Соломон Давидович поднял указательный палец с видом профессора, объясняющего прописные истины, — зато вы сразу, вживую, увидели свою будущую работу! Это бесценный опыт! Григорий, я так и знал, что вы меня не разочаруете!

Он подскочил к Грише, сияя, как начищенный самовар, и, не давая вставить ни слова, буквально потащил его обратно в свой кабинет.

— Испытательный срок вы прошли на отлично! — объявил он, буквально вталкивая Гришу в кресло. — Приняты! Светочка, дайте ему бейдж и личный пропуск! Живо!

— Что, уже?

Гриша не успел опомниться, как в руках оказался твёрдый пластик с его фотографией (судя по всему, сделали в тот момент, когда он входил в здание, потому что вид на фото был слегка обалдевший) и странным логотипом, отливающим перламутром и, кажется, слегка меняющим цвет в зависимости от угла обзора.

На бейдже значилось:

«Григорий Владимирович Нечаев. Психолог. Отдел адаптации и межвидовой коммуникации».

— Ну, я же сказал, что мы сократим этот срок, — начальник понизил голос и заговорщицки подмигнул. Глаза его при этом блеснули очень хитрым огоньком. — Теперь подпишите здесь

— о неразглашении, здесь — о соблюдении техники безопасности, здесь — о неиспользовании служебного положения для личной выгоды... Лидочка, подайте-ка ему ещё журналы!

И Гриша начал подписывать. Всё подряд. Толстые фолианты в кожаных переплётах, которые пахли так, будто их вынимали из сундука раз в сто лет. Потрёпанные папки с пожелтевшими листами, на которых чернила местами выцвели до состояния «а был ли текст?». И даже один свиток, который при разворачивании издал такой запах ладана и древности, что Гриша чихнул и расписался, даже не глядя, — просто на всякий случай поставил закорючку в самом низу, где, кажется, было чуть свободное место.

Он расписывался за инструктажи, которые ещё не проходил. Обязывался соблюдать правила, о которых не имел ни малейшего понятия. И клялся не использовать служебное положение, хотя ещё час назад его служебным положением было кресло напротив лешего и ковёр с мухоморами.

— Инструктаж в ходе работы будем рассказывать, — махнул рукой Соломон Давидович, наблюдая за этим бюрократическим безумием с видом кота, который только что обнаружил миску с новым вкусным кормом. — А вот там, Гришенька, ещё один кабинет в приёмной — это учебный класс. Там хранится вся МКБ нечисти.

— Вся... что? — переспросил Гриша, всё ещё держа в одной руке перо (настоящее, гусиное, из последнего свитка), а в другой — стопку бумаг, грозившую рухнуть в любую секунду.

— Международная классификация болезней для нечеловеческих существ, — пояснила Светочка, и в её голосе послышалась нотка гордости. — Полная. С комментариями составителей и иллюстрациями. Некоторые иллюстрации, предупреждаю сразу, двигаются.

— Так что с завтрашнего дня, — подхватил Соломон Давидович, — не только работать, но и учиться. Осваивать «Депрессивный эпизод у домового», «Тревожное расстройство у кикиморы болотной» и «Синдром профессионального выгорания у Змея Горыныча». У него,

знаете ли, средняя голова на две другие жалуется. Говорит, что они её не слушают, игнорируют и вообще она хочет отдельную зарплату и личный кабинет.

Гриша сидел с грудой бумаг в руках, с новеньким бейджем на груди, на котором его имя светилось каким-то внутренним светом, и с лёгким ощущением, что его жизнь превратилась в самый невероятный учебник, где каждая глава посвящена тому, о чём не напишут ни в одном университете мира. Даже в МГУ. Даже на самых специальных курсах.

Он поймал на себе взгляд Светочки, и ему показалось, что она едва заметно подмигнула. Или это просто свет так упал? В этом месте уже ничего нельзя было сказать наверняка.

Он хотел было ещё что-то спросить, но тут дверь, уже в который раз за этот бесконечный день, с грохотом распахнулась.

— Соломон Давидович!

В комнату вошла женщина небольшого роста и совершенно неопределённого возраста — ей могло быть и двадцать, и тридцать пять. На ней был дорогой костюм, который, кажется, стоил больше, чем Гришина ипотечная квартира. На пальцах, запястьях, шее и, подозревал Гриша, даже, возможно, на лодыжках сверкали драгоценности такого качества и размера, что, продав их, можно было бы открыть большой ювелирный магазин. От неё пахло дорогим парфюмом — тем самым, который оставляет за собой шлейф длиной в несколько метров и заставляет прохожих оборачиваться и думать: «Кто это? Я тоже такой хочу».