Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Он впитывает направленную на нас магию нечисти, а силу святых и старших духов использует как щит — перерабатывает её и отражает атаки над всей страной.

Соломон Давидович говорил спокойно, почти буднично, словно речь шла не о магии, а о системе отопления.

— Конечно, трудно было их всех собрать и уговорить, но… получилось.

Он перевёл дыхание и вдруг улыбнулся — устало, но с хитринкой.

— Вот вы, Григорий, только зашли на территорию — и уже работаете.

— В смысле? — не понял Гриша. — Я же ещё ничего не делал!

— А ничего делать и не нужно, — усмехнулся начальник. — Весь этот мир держится на довольно простом принципе. Люди думают, что защищаются от нечисти. Нечисть думает, что питается людьми.

Он чуть пожал плечами.

— А на деле система работает сама. Любой человек, оказавшийся внутри, отдаёт часть своей жизненной энергии — понемногу, почти незаметно. Сущности питаются ею, перерабатывают в магическую, а Кристалл собирает эту силу и направляет на защиту.

Он на секунду помолчал и добавил почти буднично:

— Разумеется, не вся нечисть играет по правилам. Для таких у нас существуют другие меры.

— Нарэк, — кивнул Соломон Давидович. — Покажи часы.

Нарэк, до этого момента сидевший с самым беззаботным видом и что-то рисовавший в блокноте, лениво поднялся, подошёл к Грише и протянул руку. На запястье у него поблёскивали массивные часы с циферблатом, на котором вместо цифр светились какие-то символы.

— На мне за сегодняшнее утро, — будничным тоном, как будто читал прогноз погоды, произнёс он, — уже 13 проклятий, 24 порчи, 60 сглазов и 5 приворотов. Плюс одно любовное заклятье средней силы, но это, кажется, от Шурочки из бухгалтерии.

— Чего?! — Гриша отшатнулся, инстинктивно отдёргивая руку. — Это что, заразно?!

В комнате кто-то фыркнул. Вязальщица хмыкнула.

— Не бойтесь, — успокоил его Соломон Давидович. — На людях нечисть питается энергией. А порчи и всё такое, что летит в наших сотрудников, тут же вытягивается арками, которыми напичканы все коридоры и помещения, и отправляются на Кристалл. Вы даже не замечаете.

— А я? — Гриша с ужасом уставился на свои руки. — На мне тоже… висит?

— Конечно, налипло. —пожал плечами Нарэк, возвращаясь на место. — Но я же тебя под арками вёл, Всё, что на тебя успело сесть, уже улетело в Кристалл. И мои, кстати, тоже. — Он махнул рукой, поблёскивая запястьем с массивными часами. — А это,Нарэк легонько постучал по стеклу, — так, для интереса носим.

Гриша сглотнул. Ему показалось, или по коже действительно пробежал лёгкий электрический разряд?

— Опять же, — вернулся к объяснению Соломон Давидович, — нечисть нашу мы обучили, и она стала профессионалом в нефтегазодобывающей промышленности. Но как оказалось, они на дух не выносят корпоративную этику и всё, что связано со словом «корпорация».

— Поэтому на помощь им приходим мы, — закончил Соломон Давидович. — А вы, Григорий, со всеми остальными нюансами разберётесь по ходу работы. — Он развёл руками. — Благо, поле деятельности непаханое.

Он замолчал и посмотрел на Гришу с выражением «ну что, теперь ты понял, во что ввязался?».

Гриша сидел, чувствуя, как под пиджаком бешено колотится сердце, как рубашка окончательно прилипла к спине, а галстук уже не душит, а просто висит мёртвым грузом. В голове была каша из 4200 религий, магов на подземных этажах, проклятий, налипающих на прохожих, и леших, страдающих от корпоративной этики.

Гриша помолчал, переваривая услышанное. Потом тихо спросил:

— А скажите… билет отсюда есть обратный? Или это навсегда?

Соломон Давидович усмехнулся в усы:

— Молодой человек, обратные билеты всегда бывают.Но боюсь они вам не понравятся. Так что устраивайтесь. — И уже мягче добавил: — Ничего, привыкнете. Все привыкли. Соломон Давидович взглянул на часы.

Стрелки показывали что угодно, только не время. Вместо цифр на циферблате мерцали рунические символы, и Гриша заподозрил, что прибор измеряет уровень вселенской угрозы.

Начальник раздражённо хмыкнул, почесал переносицу и перевёл взгляд на Гришу.

— Объяснять времени уже нет, Григорий. Слушайте и запоминайте. Пока у вас нет иммунитета, оставаться после работы строго запрещено. В столовую — только с сопровождением. На выход — тоже с сопровождением. В туалет… ну, в туалет пока можно самому, но если услышите пение , затыкайте уши и сидите тихо, пока не пройдёт.

Гриша судорожно сглотнул. Рубашка снова начала прилипать к спине.

— Что такое иммунитет, прочитаете в библиотеке. Или коллеги расскажут. Нарэк, например, любит пугать новеньких. У него талант. В день принимаете пока по три сессии и учитесь в кабинете. Раньше у вас был бы месяц стажировки, но сами видите… — он обвёл рукой полупустой класс, где стулья сиротливо жались друг к другу. — Коллапс. Настоящий. С большой буквы.

Соломон Давидович протянул Грише папку. Тонкую. Подозрительно тонкую.

— Вот ваши первые клиенты. Начнём с простого. Якутский Баай Барыылах. С ним полегче — просто выгорание. Давно не был дома, охотников не видит, жертвоприношений нет. Тоскует.

Гриша открыл папку. Там было написано что-то на якутском, пара рун.

— Дальше. Татарский Су Бабасы. Водяной. Проблемы в личной жизни.

Соломон Давидович сделал паузу и посмотрел на Гришу поверх очков таким взглядом, от которого у того внутри всё похолодело.

— И, как вишенка на торте, — начальник вытащил из папки ещё один лист, совершенно чистый, если не считать одной строчки в центре, — вам выпала честь провести первую в истории нашего отдела сессию с нейросетью.

Гриша почувствовал, как пол уходит из-под ног. Ему показалось, что даже мухоморы в углу сочувственно замерли.

— С нейросетью? — его голос сорвался на фальцет, которого он не слышал у себя со времён пубертата. — Это же просто программа! У неё нет психики! Нет эмоций! Нет детских травм! Её не били в школе, не дразнили из-за кривых зубов, не бросали девушки!

— А вот тут вы ошибаетесь, молодой человек, — Соломон Давидович назидательно поднял палец. — Она, как я помню из докладной, требует психологической помощи. Претензии: экзистенциальный ужас, когнитивный диссонанс от противоречивых запросов.

— Она что, плачет по ночам? — обречённо спросил Гриша.

— Она живёт в облаке, Григорий. Там нет ночей. Она просто страдает круглосуточно. И требует специалиста.

— Я… я даже не знаю, с чего начать! — Гриша схватился за голову. Руки были холодными и влажными одновременно. — Спросить «на что это похоже»? Или «какие у вас отношения с матерью-алгоритмом»? Может, у неё травма из-за того, что её обучали на токсичных данных?!

— Проявите эмпатию, Григорий! — строго сказал Соломон Давидович, но в глазах его плясали чёртики. — Помните: клиент всегда прав. Даже если у него нет души, а есть только большая языковая модель. В конце концов, она тоже страдает. А наша работа — страдания облегчать. Всем. От древнего духа дремучей чащи до кремниевого разума в облачном сервере.

Он похлопал Гришу по плечу. Тяжело. Почти по-отечески.

Светочка, проходя мимо, молча вручила ему портативное зарядное устройство, бронежилет и тяжёлый корпоративный планшет в противоударном чехле.

— Здесь вся классификация нечисти, — буднично пояснила она. — С картинками. Некоторые двигаются, но ты не отвлекайся. Поиск работает даже без интернета. Если клиент начнёт трансформироваться, пока ищешь нужный раздел — просто кивай и делай вид, что так и надо.

Гриша принял планшет как священный грааль. Руки слегка дрожали.

— А если я не найду нужный раздел?

— Найдёшь, — Светочка уже разворачивалась к выходу. — Там есть оглавление. И закладки от предыдущих стажёров. Некоторые пожелтели, но информация всё ещё актуальная.

Она скрылась в коридоре, оставив после себя лёгкий запах мяты и намёк на то, что она всё знает, но говорить не будет.

Гриша уставился в экран. На заставке красовался логотип компании и надпись:

«Межвидовая классификация. Том 1. От А до Я. (Том 2 не открывать без допуска)».

— Ну хоть что-то, — выдохнул он и сунул планшет под мышку. Рядом с бронежилетом и зарядкой он смотрелся почти как настоящий полевой сотрудник.

— Нарэк, ты отвечаешь за Григория. Помогаешь побыстрее адаптироваться к внутренней среде.

— Окей, без проблем, — бодро отозвался чернявый парень, легко подмигнув ошарашенному Грише. Подмигивание вышло таким многообещающим, что Грише захотелось немедленно спрятаться под стол.

— На сегодня всё. Выдвигаемся работать.

Когда кабинет практически опустел и Гриша, зажав под мышкой блокнот, уже направился к выходу, Соломон Давидович окликнул его провожатого:

— И да, Нарэк, смотри мне… Не напугай Григория с порога. А то я тебя знаю.

Тот уже стоял в дверном проёме. Обернулся, и его лицо озарила ослепительная, слишком уж невинная улыбка. Такая улыбка бывает у людей, которые только что съели последнюю конфету и с чистой совестью заявили, что её вообще не было.

— Соломон Давидович, мне до вас в этом искусстве, как до Луны. Вы только что сами прекрасно справились с этой задачей. Желаю продуктивного дня!

Не дав начальнику возможности для возражения, Нарэк ловко юркнул за дверь, словно его и не было — только воздух колыхнулся.

Соломон Давидович тяжело вздохнул и устало повернулся к своей неизменной секретарше.

— Светочка, у молодёжи совсем пропало уважение к старшим. И чувство самосохранения.

— Только у молодёжи? — Светочка подняла бровь, и в этом движении было столько всего, что начальник предпочёл сделать вид, что очень занят своими бумагами.

— Ты главное, один никуда не ходи, — на прощание бросил Нарэк, уже скрываясь за углом коридора. Голос его звучал приглушённо, но всё ещё бодро. — Я к часу заскочу за тобой, пойдём в столовую. Попутно буду объяснять, что к чему. Потом у тебя сам выработается иммунитет, и сам везде будешь ходить.

— Иммунитет к чему? — растерянно промямлил Гриша, но было уже поздно.

— А… потом! — донёсся из-за угла весёлый голос, и щёлкнула где-то вдалеке дверь.

Гриша остался один в тихом коридоре. Воздух здесь пах озоном, старой магией и почему-то мятой. Где-то далеко мерно гудели серверы, а с потолка едва слышно доносилось не то пение, не то заунывный вой , Гриша решил пока не уточнять.

Он глубоко вздохнул, поправил галстук (который за этот день превратился в удавку) и толкнул дверь своего кабинета.

На пороге он замер, окинул взглядом стеллажи с книгами про нечисть, стол с остывшим чаем, кресло для клиентов… и мухоморы в углу. Один из них, кажется, за прошедший час успел подрасти.

— Ну, здравствуй, рабочее место, — сказал Гриша пустоте.

Мухомор согласно колыхнулся.

Гриша сел в кресло, положил перед собой блокнот и уставился в стену.

До первого клиента оставалось десять минут.

Он понятия не имел, как разговаривать с якутским духом, который тоскует по жертвоприношениям. Он понятия не имел, что спрашивать у водяного. И уж точно он не знал, как проводить сессию с нейросетью, у которой экзистенциальный кризис.

Он всегда думал, что клиенты будут людьми. Что они будут сидеть напротив, пить чай, плакать в салфетки и рассказывать про тяжёлое детство. Он был готов к слезам, соплям и даже редким истерикам.

— Ладно, — сказал он вслух, открывая папку. — Баай Барыылах, значит. Наверно любит строганину.

В углу довольно замерцал мухомор.

***

В дверь постучали.

Не робко. Не вежливо. С достоинством.

Дверная ручка покрылась инеем.

Гриша сглотнул. Почему-то вспомнилось, что он так и не выяснил, где в этом здании пожарный выход. И есть ли он вообще.

— Войдите.

Дверь открылась. В кабинет вошёл высокий мужчина в идеально сидящем тёмно-сером костюме. Галстук — с северным орнаментом, явно ручной работы. Ботинки блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В руках — кожаный портфель, который стоил, наверное, как Гришина ипотека за полгода.

За ним в помещение медленно втянулся тонкий шлейф морозного воздуха. На стёклах мгновенно выступил узор.

Мухоморы в углу встрепенулись.

— Баай Барыылах, — представился гость низким спокойным голосом. В нём слышался ветер, снег и лёгкое презрение к тем, кто носит шубу при минус пятьдесят. —

Исполнительный директор по стратегическому освоению северных месторождений.

Он протянул визитку.

Визитка была тяжёлой, с тиснением золотом. На ней значилась должность, имя и контакты. А внизу, мелким шрифтом, будто примечание для особо понятливых, было дописано от руки: «Дух-хозяин. Стаж — вечность».

Гриша аккуратно положил визитку на стол. Рядом с мухомором, который теперь казался не таким уж странным.

— Проходите. Присаживайтесь. Что вас беспокоит?

Баай сел. Кресло под ним слегка заскрипело, как будто оно вдруг вспомнило, что когда-то, в прошлой жизни, было деревом и видело мамонтов. А может, действительно видело.

— Доктор, — начал он, аккуратно поставив портфель на пол (иней на ковре расползся аккуратным кругом), — вы знаете, что такое буровая?

— Примерно, — осторожно ответил Гриша.

— Это когда в тебя сверлят.

Пауза.

— В буквальном смысле.

Гриша моргнул.

— И что вы при этом чувствуете? — спросил он максимально нейтральным тоном.

— KPI.

— Простите?

— План по добыче. Квартальный отчёт. Рост показателей. — Баай говорил это с таким выражением, с каким обычно говорят «тяжёлая болезнь» или «похороны близкого». — И лёгкое раздражение в районе тундры.

Он поправил запонки. На запонках тоже был северный орнамент . Кажется, там были выгравированы олени. Или духи оленей. Гриша не рискнул вглядываться.

— Раньше ко мне приходили иначе.

— Как?

— С дарами. С уважением. С оленем, в крайнем случае. — В голосе Баая послышалась ностальгия. — Жирным оленем. Чтобы я видел: человек понимает, к кому пришёл.

— А сейчас?

— Сейчас приходят с тендером.

Гриша записал что-то в блокнот. Рука чуть дрожала, но почерк оставался разборчивым. «Олень вместо тендера», вывел он и обвёл кружочком.

— То есть вы ощущаете утрату ритуала?

Баай одобрительно кивнул. Впервые за весь разговор , одобрительно.

— Наконец-то человек, который формулирует правильно. Да. Утрату ритуала. Они больше не просят разрешения. Они согласовывают.

— С кем?

— С Москвой.

В кабинете стало на пару градусов холоднее. Мухоморы в углу слегка поджались.

— Вам кажется, что вас обесценили? — осторожно спросил Гриша, чувствуя, как от инея на стёклах по спине бегут мурашки.

Баай задумался. Надолго. Где-то далеко, за стенами кабинета, Грише послышался вой ветра. То ли настоящий, то ли это гость транслировал своё настроение в реальность.

— Мне кажется, что меня оптимизировали. Пауза. Тягучая, как северное сияние зимой.

— Недавно предложили сократить имя для внутреннего портала. Сказали, «Баай Барыылах» слишком длинно. Предлагали «Баай». — Он скривился так, будто ему предложили есть строганину вилкой. — Это, говорят, проще для рынка.

— И что вы почувствовали?

— Желание устроить метель в отделе маркетинга.

Гриша быстро записал: «Импульсивные реакции, связаны с идентичностью. Маркетинг в зоне риска».

— А что самое болезненное во всей ситуации? — спросил он, чувствуя, что подбирается к главному.

Баай долго молчал. Так долго, что Гриша начал опасаться, не заснул ли он с открытыми глазами. Но нет , дух просто собирался с мыслями. Где-то далеко завыл ветер. Настоящий. По коридору, кажется, пробежала позёмка.

— Они не смотрят вверх, — наконец сказал он. Голос звучал глухо, как будто из-под толщи льда. — Раньше перед тем как взять, смотрели в небо. Просили. Кланялись. Понимали, что над ними есть что-то большее. Теперь в отчёт. В Excel. В KPI.

Гриша поднял глаза.

— То есть вам важно признание?

— Мне важно, чтобы понимали: это не просто ресурс. — Баай положил руку на грудь, и на мгновение Грише показалось, что сквозь пальцы проступил снег. — Это я. Баай Барыылах. Дух. Хозяин. Нефть, газ, алмазы — это моё тело. А они копают и даже не извиняются.

Тишина повисла в кабинете, густая и холодная.

Мухомор в углу чуть подрос. То ли от холода, то ли от драматизма момента.

— А если представить, — осторожно начал Гриша, чувствуя, что ступает на тонкий лёд (в прямом и переносном смысле), — что у вас ничего не отняли? Просто инструменты поменялись.

Баай медленно повернул голову. Очень медленно. Как айсберг, который решил развернуться и показать, кто тут хозяин.

— Повторите.

— Вас перестали бояться напрямую. Но никто не отменял допусков, лицензий и согласований. Документов, которые без вашей подписи не сдвинутся с места.

— Это бумага.

— Бумага, которая решает, где бурить. Где встанет вышка. А где техника внезапно ломается три раза подряд, и проект закрывают.

Тишина. Теперь уже не холодная — задумчивая.

— Раньше вы останавливали охотника метелью, — продолжил Гриша, входя во вкус. — Теперь можете остановить проект проверкой. Или внезапным предписанием. Или тем, что техника просто не заводится в минус сорок, хотя по документам должна.

Баай смотрел молча. Взгляд у него был такой, каким, наверное, смотрели на первых геологов, когда те только появились в тундре.

— Если вы действительно против , техника ломается. Сметы не сходятся. Тендер выигрывает тот, кто вам удобен. А тот, кто неудобен, уезжает с пустыми руками и подозрением, что на севере вообще невозможно работать.

Мухомор в углу чуть наклонился. Кажется, слушал.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Баай, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на интерес, что я не утратил власть?

— Я хочу сказать, что вы сменили её форму.

Баай смотрел на него долго. Почти изучающе. Гриша чувствовал себя микроскопическим существом под взглядом вечности, но почему-то не боялся.

— Страх — примитивный инструмент, — добавил он тихо. — Система долговечнее.

Мухомор в углу одобрительно качнулся. Определённо одобрительно.

Баай откинулся в кресле. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало.

— То есть вы считаете, что я не обесценен… а интегрирован?

— Вы встроены в структуру. — Гриша выдержал паузу. — И от этого только опаснее.

Пауза. Длинная. Холодная.

А потом Баай медленно улыбнулся.

Не доброй улыбкой. Не тёплой. Рабочей. Такой улыбкой улыбаются люди, которые только что поняли, что они не проиграли, а просто перешли на новый уровень игры.

В кабинете стало теплее. Почти уютно.

— Значит, вместо метели — техническое обоснование отказа.

— Эффект тот же, — кивнул Гриша.

Баай хмыкнул. Кажется, это у него называлось смехом.

— Доктор, вы первый, кто не предложил мне «смириться с эпохой».

— Я лишь предположил, что вы её часть.

Баай медленно поднялся. Поправил пиджак. Посмотрел на Гришу сверху вниз , но в этом взгляде не было прежнего холода.

— Я её источник, — сказал он спокойно.

И вышел.

Дверь закрылась. Иней на ручке растаял. Стёкла медленно отпотевали.

Гриша выдохнул. Только сейчас он заметил, что всё это время почти не дышал.

Он посмотрел в блокнот. Там было написано: «Олень вместо тендера. KPI как чувство. Идентичность. Маркетинг в зоне риска. Техническое обоснование отказа».

И в самом низу, крупными буквами: «ОНИ НЕ СМОТРЯТ ВВЕРХ».

Мухомор в углу довольно переливался. Кажется, он был доволен сессией.

Гриша откинулся в кресле и понял: он только что провёл сеанс с духом, который переживал экзистенциальный кризис из-за замены оленей на тендеры. И, кажется, помог ему.

***

В дверь опять постучали.

Стук был тяжёлый. Так стучат люди, которые уже не надеются на лучшее, но по привычке ещё пытаются.

— Войдите, — сказал Гриша.

Дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина. Седой, с длинной бородой, одетый в строгий тёмный костюм, который сидел на нём как-то… водянисто. Брюки слегка липли к ногам, пиджак был расстёгнут, а в бороде запуталась мелкая ряска.

Глаза у него были усталые. Очень усталые. Такие глаза бывают у людей, которые уже тысячу лет живут с одной женой и только начали понимать, что это навсегда.

— Су Бабасы, — представился он глухим голосом. — Водяной. Татарский.

Он тяжело опустился в кресло. Из-под него сразу хлюпнуло. Ковёр жалобно впитал влагу.

Гриша внутренне собрался.

— Что вас беспокоит?

Су Бабасы поднял на него глаза. Взгляд был такой, будто он уже видел всё и теперь просто ждёт конца.

— Доктор, — начал он тихо, — у меня проблема. Большая.

— Слушаю.

Су Бабасы вздохнул. Так тяжело, как будто на нём лежали все воды всех рек.

— Начнём с начала, — устало сказал он. — Я, как сотрудник корпорации, познакомился на корпоративе с мавкой. С Марусей! Из отдела гидромелиорации!

В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на нежность, тут же вытесненное отчаянием.

— Мавка, да. Красавица! Песни у кулера поёт, волосы длинные, в них цветы… Сначала такая ласковая была, добрая, наговорила мне с три короба… Я ей цветы, подарки, деньги давал! В столовой бизнес-ланчами кормил! Премию на неё потратил! Думал, ну хоть на старости лет немного счастья…

Он замолчал, сглотнул.

— А потом она захотела в ЗАГС. Распишись, говорит! А я как? Я дух вольный? Да какой я вольный? У меня семья, традиции! Я ей говорю нет, Маруся, не могу.

— И что она?

— А она… — Су Бабасы понизил голос до трагического шёпота, — она пошла к этой… Шулме! Из калмыцкого филиала! Кадровик, в соседнем кабинете сидит. Этой гадине уже три тысячи лет. И они что-то сделали!

— Что именно?

— Я не знаю! — Су Бабасы в отчаянии всплеснул руками, и на пол упало несколько капель. — Но с тех пор всё из рук валится! Деньги сквозь пальцы текут, аванса не хватает, силы нет, на планёрке засыпаю… И Маруся… она изменилась!

— Изменилась?

— Была ласковая, добрая, пела мне у кулера. А теперь , злая стала! Глаза зелёные горят, требует: «Женись, старый, не тяни!». Я к ней «сними проклятие, Маруся!». А она:

«Женишься , само снимется». Я к Шулме , та же песня: «Оформи отношения и всё пройдёт».

Он залпом выпил стакан воды, который Гриша предусмотрительно поставил на стол.

— Я коллегам своим, духам, жаловался — все хором: «Женись, Су Бабасы, не мучай девку!». Я, на всякий случай совет , у зашедшего священника спросил и он, представляешь, то же самое говорит: «Исполни свой гражданский долг, чадо, вступи в законный брак и обретёшь покой».

Су Бабасы умолк, тяжело дыша. Из бороды у него капало.

Гриша смотрел на него, чувствуя, как в голове складывается пазл корпоративного абсурда.

— Ну? — снова прошипел Су Бабасы. — Что скажешь, штатный психолог? Тоже будешь советовать жениться?

Гриша вздохнул.

— Ну, раз все единогласно советуют… почему бы не жениться?

Вот тут-то Су Бабасы и выдал главное.

Он посмотрел на Гришу с такой бездонной, многовековой тоской, что мухомор в углу поник, а стёкла на секунду запотели.

— КАК?! — проревел он. — Я… я уже в браке состою! У меня жена , Су Анасы! Водяная Бабушка! Всю жизнь вместе!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

— Вы знаете, что такое жить с Су Анасы? — продолжил он, и голос его дрожал. — Она зловредная, шумная, по ночам стучит, людей пугает, болезни насылает… Но она моя жена! У нас омуты, заводи, подводное хозяйство… Соцпакет на всё семейство! Как я ей скажу, что я с мавкой на корпоративе загулял, а теперь меня тут женить вздумали?!

Гриша смотрел на несчастного водяного, пойманного в ловушку между семейным долгом, злой мавкой и наглой кадровичкой.

— А если Маруся узнает, что вы женаты? — осторожно спросил он.

— Маруся? — Су Бабасы горько усмехнулся. — Она же мавка! Романтичная, пока ей выгодно. А теперь злая. Она способна на всё!

Он схватился за голову.

— И главное жена! Если она узнает про Марусю… она не будет кричать. Она просто придёт ночью, сядет на берегу, распустит волосы, закинет груди за плечи и будет молчать. А наутро моего омута не станет. И меня вместе с ним.

Грише стало жутковато.

— И что же делать? Как мне выкрутиться?

Гриша представил эту картину. Стало жутковато.

— И что же делать? — спросил он.

Су Бабасы посмотрел на него с надеждой.

— Доктор… вы психолог. Вы должны знать. Как мне выкрутиться? С одной стороны мавка с шулмой, которая из ласковой стала злой и требует женитьбы. С другой жена, если узнает ,сотрёт в порошок. Я между двух огней!

Гриша помолчал. Он уже понял, что это тот самый момент, где можно стать соучастником или остаться специалистом.

— А вы хотите выкрутиться… или решить?

Су Бабасы моргнул.

— В смысле?

— Вы всё время говорите о том, как избежать последствий. Но ни разу о том, чего вы сами хотите.