Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Повисла тяжёлая пауза.

— Тридцать один год, — выдохнула Алконост. — У нас было тридцать один год отпуска от неё.

— И надо же было такому случиться, — голос Гамаюн дрожал. — Что именно её сын попал в Богатыри!

— Вы представляете, что будет, если она узнает? — Светочка в ужасе прижала руку к груди. — Что её ребёнок на передовой?!

— Ну, в принципе, если будет конец света, — философски заметила Наталья Михайловна, — нам уже всё равно, узнает она или нет.

— А если конца света НЕ будет, — мрачно закончила Елена Владимировна, — и она узнает то конец света наступит именно тогда. От её рук.

И тут зазвонил телефон.

Звонок был резкий, тревожный. Экран светился у Хумай. Она глянула на имя и выронила трубку на стол.

— Боже мой — прошептала она. — Это она. Она звонит! Тридцать один год молчала и теперь звонит!

Телефон замолк. И тут же зазвонил у Алконост.

— А теперь она мне звонит! — завизжала Наталья Викторовна. — Я не буду с ней разговаривать!

Светочка — Хозяйка перекрёстков просто швырнула свой телефон в марево, которое тут же открыла прямо в стене.

— Ушла в туннель! — отрезала она. — Там нет покрытия! Телефон временно недоступен!

Хозяйка Медной горы даже не моргнула. Её телефон в руке вдруг потёк, сжался, поменял цвет и превратился в кусок мрамора.

— У меня сломался, — коротко бросила она.

У Сирин зазвонил.

Все повернулись к Елене Владимировне. В глазах каждой читалось одно: «Ты её притащила — ты и отвечай!»

— Поднимай! — зашипела Гамаюн.

Сирин взяла трубку. Глубоко вздохнула. И голосом актрисы, которой премию дали за лучшую роль, пропела:

— Алёночка! Сколько лет, сколько зим! Я так по тебе соскучилась! Тебе надо со мной поговорить? А почему другие не берут трубки? Ой, ну я не знаю, Светочка и Наталья давно пропали, какая-то командировка Я тоже не могу! У нас с вещуньями срочная вылазка на Камчатку! Да-да-да, прямо сейчас! Всё, целую, на следующей неделе! Алло, алло нас обрывает!

Она нажала отбой и обмякла на стуле.

— Фух

Все выдохнули. И тут зазвонил телефон у Натальи — хозяйки кафе.

Она побледнела так, что стала одного цвета со скатертью. Руки дрожали. Но она взяла трубку.

— Да? — голос ровный, спокойный, как лёд. — Привет. Встретиться? Слушай, я не могу. Понимаешь, тут такое дело Дато опять попал в передрягу. В другом городе. Мне срочно надо ехать его вытаскивать.

Она слушала. Лицо каменное. Ни одной эмоции.

— Почему ты не слышишь в моём голосе переживаний? Ну, за столько лет уже надо было привыкнуть. Да, вытаскивать надо. Помощь? Нет, помощь не нужна. Сама разберусь. Встретимся давай через недельку. А сейчас я точно не могу.

Она нажала отбой. Положила телефон. И только тогда закрыла глаза.

— Она что, почувствовала? — прошептала Хумай.

— Она мать, — устало ответила Наталья. — Матери всегда чувствуют, когда их дети в опасности.

— Диогену говорить будем?

— Нет. И так злой всё время.

— А Грише?

— Тем более не будем. Пусть мамаша сама с ним разбирается.

Все согласно кивнули. Вопросов больше не было.

***

Диоген поставил бокал на стол. Лицо его было уже не усталым — оно стало сосредоточенным, как у хирурга перед сложной операцией.

— Так. Богатыри. Собрались. Слушаем.

— Нам нужно восемь. У нас пять. В запасе — два-три дня. Бог его знает, когда он проснётся. Я уже чувствую — шевелится. Всё больше и больше там, под землёй.

— Шевелится? — переспросил кто-то. — Ты его чувствуешь?

Диоген помолчал. Почесал подбородок.

— Не хотел пугать. Но вчера он уже начал звать меня по ночам.

— И ты молчал?! — глаза Светочки округлились.

— А что говорить? «Друзья, мне во сне дух земли стонет в ухо, давайте паниковать»? — Диоген усмехнулся, но усмешка вышла кривая, почти горькая. — Нет. Я верю — мы справимся. Нам всего лишь нужно найти ещё троих.

— Троих. За два-три дня, — мрачно повторил Нарэк, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на отчаяние.

— Просто троих, — поправил Диоген жёстко, отрубая. — Ладно. Делаем так.

Он повернулся к Грише.

— Гриша, с тебя сейчас всё равно толку нет. Сидишь с Андреем в архиве. Просматриваете экран. Если найдёте неблагонадёжных , у кого глаз дёргается, у кого ещё что , сразу вычёркивайте. Не тратьте время. У вас там, у психологов, глаз натренированный должен быть.

Гриша вздохнул .

— Микродвижения мышц, асимметрия лица, тремор пальцев. Человек может улыбаться и врать, но его левая бровь дрогнет за секунду до ответа. Это диагностика.

— Вот-вот! — Диоген ткнул в него пальцем почти радостно. — Это я и хотел сказать! Диагностируй, фильтруй. Нарэка я забираю в свою группу. Пусть там на месте тремор смотрит.

Гриша молча кивнул.

— Андрей, — Диоген повернулся к айтишнику, и голос его стал тише, почти вкрадчивым. — Ты координируешь. Шурочка сужает список, ты проверяешь по своим базам. Кто где работает, чем занимается, были ли в жизни моменты, когда человек проявился. Не геройствовал — а именно проявился. Встал и сказал «нет», когда все молчали. Пошёл один, когда все сидели. Взял на себя, когда все отступили. Такое в резюме не пишут, но следы остаются. В характеристиках, в отзывах, в судимостях наконец.

— Судимостях? — поднял бровь Гриша, и в голосе его проскользнуло сомнение.

— Ты думаешь, богатыри — это паиньки? — усмехнулся Диоген, и усмешка его стала почти ласковой. — Илья Муромец до тридцати лет валялся на печи. Добрыня Никитич медведя голыми руками душил в пьяной драке. Алёша Попович — он махнул рукой, — вообще лучше не вспоминать. Мне нужны не святые. Мне нужны живые.

Он обвёл всех взглядом — жёстким, цепким.

— Остальные — по своим группам. Сначала по корпорации. Рабочий день заканчивается, люди расслабляются, барьеры опускаются. Присматриваемся. Прислушиваемся. Кто-то выделяется , цепляем. Потом рассасываемся по городу. Если кто найдётся , тащим в кафе. Не найдётся , тоже встречаемся в «Каджи». Вопросы есть?

Никто не ответил.

— Вопросов нет, — кивнул Диоген. — Все выдвигаемся. Я за вещуньями. Что-то они там засиделись.

Он развернулся и вышел — быстро, будто боялся, что если задержится, то сам начнёт сомневаться.

***

Диоген залетел в малый зал, обвёл всех взглядом — и замер.

— Я не понял. Чего сидим? Чего отдыхаем? Апокалипсис на носу, а они развалились здесь!

— Ничего мы не развалились! — обиженно отозвалась Хумай, поправляя съехавшую брошь. — Гришу обсуждаем.

— Он, между прочим, добавил нам внеочередной стресс, — мрачно добавила Алконост, даже не поднимая головы от чашки.

— Мамаша у него очень неприятная особа, — вздохнула Гамаюн и тут же зябко повела плечами.

Диоген покрутил пальцем у виска.

— Вы чачи, что ли, перепили? При чём тут родословная богатырей? Мне нужны мужики, которые демонов ногами топчут, а не психоанализ их семейных драм!

— Ничего мы не перепили! — взвилась Елена Владимировна. — Он сын Алены!

Диоген, который как раз набирал воздух для очередной тирады, поперхнулся.

— Чего — выдохнул он осипшим голосом.

— Той самой, — кивнула Хумай, складывая руки на груди с видом человека, который только что поставил мат. — Нашей Алены. Которая тебе тоже портила жизнь.

— Начиная с твоих ненаглядных бутылок, — с ехидцей добавила Гамаюн и со вкусом отхлебнула чай.

Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом.

У остальных женщин — тех, кто помалкивал и только наблюдал за перепалкой — медленно, но синхронно отвисли челюсти.

Светочка смотрела на вещуний круглыми глазами, будто они только что признались в шпионаже. Хозяйка Медной горы перестала помешивать чай и застыла с ложечкой на весу. А хозяйка кафе «Каджа» медленно опустилась на стул и прошептала одними губами:

— Вы зачем ему рассказали?

— Он нас вынудил, — быстро зашептала Хумай.

— Вы же все видели! — возмутилась Елена Владимировна.

— А я поддержала, — пожала плечами Гамаюн, — чем могла.

Диоген стоял посреди зала, медленно переваривая услышанное. Его жёлтые глаза сузились до щёлочек.

— То есть, — сказал он тихим, страшноватым голосом, — один из богатырей — сын той самой Алёны, от которой у меня до сих пор тахикардия?

— Ты магическое существо. У тебя нет тахикардии, — буркнула Светочка из угла.

— Не перебивай! — рявкнул Диоген. — Я сейчас не про свою кардиограмму!

— А зря, — сказала Алконост, критически оглядывая Диогена снизу вверх, как врач пациента, который не хочет лечиться. — У тебя цвет лица нездоровый, тебе бы отдохнуть. Или попробуй метод «Золотой сферы». Представь, что у тебя в животе — золотой шар. На вдохе ты втягиваешь в него энергию из космоса. На задержке — упаковываешь. На выдохе — распределяешь по телу. Три цикла. После этого ты либо спокоен, либо у тебя приступ аппендицита. В любом случае — отвлечёшься.

— Точно-точно, — подхватила Хумай, складывая руки на груди и блаженно прикрыв глаза. — Ты бы хоть аффирмации повторял. «Я люблю мир, и мир любит меня. Я принимаю свою тревогу и отпускаю её». Главное — с закрытыми глазами, на вдохе и выдохе. Искренне. От сердца. А то сидишь вечно злой, как сто чертей.

— Нее. Баня, — вставила Гамаюн, качнув головой так, что серьги звякнули. — Пар, веник, квас. Очищение тела — очищение духа. Душа через кожу выходит, когда жарко. А вместе с ней — тревога, страх и желание убить ближнего своего. Проверено тысячелетиями. Особенно если ближний — это Диоген.

— Нет, лучше мой метод, — Сирин подняла палец. — «Голос пустоты». Закрываешь глаза. Открываешь рот. И поёшь. Не песню — просто звук. Долгий, ровный, пока в голове не станет пусто. Когда поёшь — мысли останавливаются. Потому что мозг не умеет одновременно петь и паниковать. Проверено.

Она набрала воздуха и выдала длинный, вибрирующий звук — от которого у всех мурашки побежали по коже.

— Ну? — спросила она, открыв глаза. — Чувствуете?

— Чувствую, — прошипел Баюн, аж вишнёвый от бешенства. — Мне захотелось в церковь. Покреститься и подстричься в монахи. И уйти подальше от вас.

— Слушай, братан, — раздался голос. — А чё они там у вас в корпорации за шмаль курят? Мне не подкинешь?

Дато. Откуда он взялся — никто не заметил. Стоит в дверях, плечи расправлены, ухмыляется, в глазах — дурацкое любопытство полукровки, которому скучно.

Хозяйка кафе мгновенно оказалась рядом. В руках у неё откуда ни возьмись появилось полотенце. Короткий замах — и Дато пулей вылетел из зала, даже не успев моргнуть.

— Я тебе подкину! — крикнула ему вслед Наталья.

Диоген проводил его взглядом. Потом медленно, очень медленно, повернулся к Светочке. И в его глазах было такое такое Если бы усталость могла убивать, половина Москвы уже лежала бы на полу.

— А всё ты, — прошипел он, наступая на жену. — Мне нужны подруги! Я не могу жить в изоляции! А ты что сделала? Завела себе зоопарк! Четыре глупые курицы и ящерица в придачу! А потом они притащили двух неадекватных баб в мою зону комфорта! И я, как последний дурак, с ними мучаюсь! Хватит! Я запрещаю тебе заводить друзей или

Светочка спокойно скрестила руки на груди.

— Или что? — спросила она. — Ты со мной разведёшься? Или меня бросишь?

Диоген открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Кстати, первым в её зоопарке появился наглый, беспринципный кошак, — съязвила Хозяйка Медной горы.

Диоген вдруг выпрямился. Поправил на себе костюм. Глубоко вздохнул. Глаза его забегали — так бегают, когда ищут спасательный круг.

— Спокойно, Баюн, — заговорил он сам с собой, начиная расхаживать по залу. — Это же женщины. Они на ступень ниже эволюции человека. Мои друзья когда-то говорили а они, между прочим, не последние умы!..

И понеслось. Диоген заговорил быстро, ровно, почти механически, как читают мантры или считают овец:

— Шопенгауэр: «Женщины — это второй пол, во всех отношениях уступающий первому». Ницше: «Ты идёшь к женщинам? Не забудь плетку!». Аристотель: «Мужчина по природе своей стоит выше женщины, так же как он стоит выше раба». Бисмарк: «Область женщины — это дом. Если она лезет в политику, она становится либо карикатурой на мужчину, либо чудовищем».

Он перевёл дух, но не остановился.

— Да что там они! Как сказал Тертуллиан: «Женщины — врата дьявола Вы так легко разрушили человека, образ Божий. За ваш проступок Сыну Божьему надлежало умереть». Они даже Сына Божьего подставили!

Диоген выдохнул. Поправил галстук. И совершенно спокойно, будто только что не цитировал философов-мизантропов, развернулся к выходу.

— Так что спокойно. Соберись, Диоген. Тебя ждут богатыри.

Бросил через плечо:

— Через пять минут жду вас на выходе.

И вышел.

Дверь за ним закрылась.

Тишина в зале длилась ровно три секунды.

— А его методика сработала, — задумчиво сказала Хумай.

— Действительно, — подхватила Алконост. — И дыхание ему выровнялось.

— Надо на досуге тоже попробовать, — поддержала Гамаюн, поправляя платок.

— Я точно попробую, — кивнула Сирин.

— Вы серьёзно?! — возмутилась хозяйка кафе. — Он же нас сейчас оскорбил!

Сирин мягко улыбнулась , той самой улыбкой, от которой хотелось то ли обняться, то ли спрятаться под стол.

— Милочка, — сказала она, — если бы женщины всякий раз обращали внимание на вопли расстроенных мужчин, эволюция не продвинулась бы ни на шаг.

— Это точно, — добавила Гамаюн, кивая. — Нам бы до изобретения колеса было бы далеко.

Все переглянулись. И согласно кивнули.

Даже хозяйка кафе, которая только что пылала праведным гневом, не нашлась, что возразить.

Женщины задвигались — кто поправлял причёску, кто собирал амулеты, кто просто вздыхал, набираясь сил перед выходом.

А где-то в коридоре уже стучали шаги Диогена. Спокойные, ровные. Человека, который только что выплеснул весь свой гнев через великих философов и теперь чувствовал себя почти счастливым.

***

Гриша сидел перед экраном, но лиц уже не видел. Перед глазами стояла другая картинка: дождь, зонт, мокрая девушка с плачущим шиншиллом на руках. И её глаза — серо-голубые, опухшие от слёз, но живые. Такие живые, что у него тогда перехватило дыхание.

Настя.

Раньше это было просто. Он — психолог, она — девушка под дождём. Ничего сложного. Но теперь

Теперь он не знал, кто он.

Гриша посмотрел на свои руки. Обычные. Пять пальцев. Кожа. Ногти. Но под этой кожей течёт кровь, которая обжигает вампиров. Тридцать процентов сущности. Какой? Чьей? Он не знает. Он вообще ничего о себе не знает.

А если он опасен?

— Григорий Владимирович, — голос Шурочки вернул его в реальность. — Вы не моргаете уже сорок семь секунд. Это вредно для зрения.

Гриша моргнул. Повернулся к Андрею.

Тот сидел рядом, пил остывший кофе и смотрел в свой ноутбук. Спокойный, сосредоточенный, как будто конец света — это просто баг в продакшене, который нужно пофиксить к утру.

— Андрей, — начал Гриша и замялся. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай, — не отрываясь от экрана, ответил тот.

— Ты ты когда-нибудь думал о том, что ты — не совсем такой, как все?

Андрей остановил печать. Посмотрел на Гришу поверх монитора.

— В смысле?

— В смысле — Гриша подбирал слова. — Вот ты — человек. Программист. У тебя мама, папа, обычное детство. Ты знаешь, кто ты. А я я не знаю. Оказалось, что во мне тридцать процентов какой-то сущности. Моя сестра — берегиня. Моя мать — он запнулся, — а, может, я приёмный. Я — смесь. Полукровка. Может, даже не полукровка, а что-то хуже. И я не знаю, что со мной будет. Как я буду — он замолчал.

— Как ты будешь что? — Андрей снял очки и посмотрел на него внимательно.

— Как я буду с людьми, — тихо сказал Гриша. — Если я даже не знаю, кто я. Если моя кровь может кого-то убить. Если в любой момент может произойти что-то, что я не контролирую Имею ли я право вообще

Он замолчал. Не мог произнести это вслух.

— Имеешь ли ты право знакомиться с девушками? — Андрей сказал это так буднично, будто спрашивал, хочет ли Гриша ещё кофе.

Гриша покраснел.

— Ну да. Я познакомился с одной. Она обычная. С шиншиллой. Я отдал ей зонт. И я я записал её номер. Теперь я не знаю — имею ли я право звонить? Что, если я опасен? Что, если рядом со мной ей будет опасно?

Андрей посмотрел на него. Долго.

— Знаешь, — сказал он, — я всё время тоже мучился, переживал, как я буду жить дальше. Слишком странный для обычных мест.

Он отпил кофе.

— А потом я попал сюда. И оказалось, что моя странность — это не баг. Это фича. Просто нужно было найти правильную среду.

Гриша молчал.

— Ты не знаешь, кто ты, — продолжил Андрей. — Ну и что? Я тоже не знал. Шурочка тоже не знает, кто она — программа или душа. Диоген не знает, он кот, собака или философ. Мы все не знаем. Это нормально.

— Но если я опасен

— Если ты опасен — ты бы уже кого-нибудь покалечил. А ты вместо этого отдал зонт незнакомой девушке под дождём. Это не поведение опасного существа. Это поведение парня, которому кто-то нужен.

Гриша хотел возразить, но не нашёлся.

Андрей поставил кружку.

— Послушай. Я не эксперт по отношениям. Но я точно знаю одно: если ты не позвонишь этой девушке, ты будешь сидеть тут, смотреть в экран и думать о ней. А не о богатырях. А тебе нужно думать о богатырях. Потому что конец света не подождёт, пока ты разберёшься со своими чувствами.

— Позвони ей, — Андрей пожал плечами так, будто это было очевидно. — По телефону. Спроси, как дела. Как шиншилла. Дождь был, не промокла ли. Это не предложение руки и сердца. Это вежливость.

— А если

— А если она скажет «пошёл к чёрту» — ты повесишь трубку и пойдёшь спасать мир. А если не скажет — ты позвонишь ещё раз. После конца света.

Гриша смотрел на него.

— Ты человечно рассуждаешь для программиста.

— Я рассуждаю логично, — отрезал Андрей. — Неразрешённая эмоция жрёт ресурсы. Разреши — освободишь оперативку. Звони.

Гриша достал телефон. Открыл контакты. Настя. Номер сохранился ещё тогда, под дождём, когда он мок на остановке без зонта и чувствовал себя полным идиотом.

Нажал «вызов».

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — голос был сонный, слегка хриплый.

— Настя? Привет. Это Гриша. Мы мы встречались под дождём. С зонтами и шиншиллом.

Пауза.

— Гриша? — в голосе прорезалось что-то тёплое. — Ой, Гриша! Привет! Как ты? Не промок?

— Нет. Я на работу быстро добежал, — соврал Гриша и тут же поправился. — Ну, почти. Как Мартик?

— Мартик в порядке! Ест, спит, бегает в колесе.

Пауза. Не неловкая — тёплая. Как плед, который набрасывают на плечи.

— Настя, — сказал он и сам удивился, как изменился его голос. Стал тише. Как будто говорил не в телефон, а прямо ей на ухо. — Я потом бежал на работу. И всё время думал о тебе.

— Правда?

— Правда. Думал как ты доберёшься. Промокнешь ли. Плачет ли ещё этот Мартик.

Настя сказала тихо, коротко, и — Гриша готов был поклясться — что её голос был теплее любого одеяла.

— Мартик не плачет. Он хрустит.

— Чем хрустит?

— Морковкой. Это его любимое лакомство. Я потом купила ему специальную морковку. Для грызунов. В зоомагазине на углу. Продавщица спрашивает: «Для кого?» А я говорю: «Для шиншилла, который пережил потерю». Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

Гриша засмеялся. Настояще, открыто, в голос.

— Знаешь, — сказала Настя тише, — я тогда очень хотела, чтобы ты остался.

Гриша перестал смеяться.

— Что?

— Под дождём. Я хотела, чтобы ты остался. Не уходил. Просто стоял рядом. Со своим дурацким зонтом. Который ты мне отдал.

— Почему не сказала?

— Потому что ты спешил. У тебя были важные дела. Я видела по глазам.

Гриша молчал. В горле стоял ком, и он не мог — просто физически не мог — произнести ни слова. Потому что если бы он тогда остался, он бы опоздал на работу. На ту самую работу, где его покусал вампир, где он оказался богатырём и где теперь должен спасать мир.

И он ни за что бы не променял этот дождь ни на что.

— Настя, — сказал он, и голос его был хриплым, совсем не таким, как положено психологу с красным дипломом. — Я позвоню ещё?

— Позвони, — ответила она. И в этом одном слове было столько всего, что Гриша не смог бы разобрать, даже если бы был психологом. Просьба. Надежда. Ожидание. И что-то ещё, отчего сердце снова подпрыгнуло.

— Завтра?

— Завтра, — подтвердила она.

— Тогда до завтра.

— До завтра, Гриша.

Пауза. Никто не хотел класть трубку. Это было слышно — в дыхании, в тишине, в том, как время между ними вдруг стало густым и медленным, как мёд.

— Пока, — наконец сказала Настя.

— Пока.

Трубка легла на стол. Гриша смотрел на телефон.На экран, где светилось «Вызов завершён. 6 минут 14 секунд». Шесть минут. Всего шесть минут. А кажется — всю жизнь.

Он сидел неподвижно. В голове было пусто и тихо. Не от усталости — от чего-то другого. От того, что кто-то где-то ждёт его звонка. Обычная девушка. Которая не знает про вампиров, про богатырей, про кровь, которая обжигает нежить. И, может быть, ей нужен просто Гриша. Не богатырь. Не ведающий. Не психолог. Просто Гриша.

— Ну что? — спросил Андрей, не поднимая головы от монитора. — Освободил оперативку?

Гриша очнулся. Посмотрел на Андрея. На Шурочку. На экран с лицами.

— Освободил, — сказал он и снова уставился в монитор. — Работаем.