Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Он оглядел строй. Шесть богатырей. Четыре вещуньи. Один кот. И — наказание от Светочки, воплощённое в идеально выглаженном костюме.

Антон Алексеевич стоял чуть поодаль. Папка под мышкой — под идеальным углом. Блокнот в руке. Ручка наготове. Галстук завязан узлом, который мог бы остановить бульдозер. Он смотрел на собравшихся с выражением человека, который искренне не понимает, зачем министерство прислало ему в помощь этот цирк, но приказ есть приказ, и он будет выполнен. В соответствии с регламентом. Без отклонений.

Диоген покосился на него. Вздохнул. Тяжело. Как перед казнью.

— Напоминаю, — продолжил кот, понизив голос и тщательно подбирая слова, — для Антона Алексеевича мы — экспертная группа при комиссии. Психологи, HR-специалисты, технический персонал. Он проверяет графики дежурств и наличие огнетушителей. Мы... — он запнулся, — оцениваем человеческий фактор. Если кто-то спросит, зачем мы смотрим людям в глаза — мы проверяем уровень выгорания. Понятно?

— Понятно, — кивнул Нарэк.

— Не понятно, — раздался голос от стены.

Голос подал Никита. Руки в карманах. Вид — как у человека, который стоит в фойе среди странных людей и не понимает, то ли его повысили, то ли посадили.

— Какой человеческий фактор? — спросил он.

— Тебе не надо понимать, — отрезал Диоген. — Ты просто стоишь рядом и молчишь. Когда скажут — киваешь. Никита, ты теперь... э-э-э... стажёр! Шестой в группе! Гордись!

— Я бы с удовольствием гордился, — буркнул Никита, — но мой начальник утром вызвал и сказал: «Никита, вы откомандированы в архив. Приказ сверху. Секретно. Вопросы есть?» Я сказал: «Есть». Он сказал: «Вопросы не принимаются». И вот я здесь.

— Правильный начальник, — одобрил Диоген. — Дисциплина — основа мироздания.

— А Лана? — Гриша посмотрел на сестру.

Лана стояла у колонны, бледная, с потухшими цветами в волосах. Она успела перехватить Гришу утром в коридоре — быстро обняла, шепнула «я с вами» — и тут же получила звонок.

— Не отпустили, — сказала она коротко, сжимая телефон. — Сказали — смена до вечера, некем заменить. Я пыталась...

— Ничего, — Диоген махнул лапой. — Ты не нужна. Отдыхай. Восстанавливайся. Вчера на тебя смотреть было страшно — вся в зелёно-красном огне, как хворост в камине.

Лана хотела возразить, но передумала. Кивнула. Посмотрела на Никиту долгим, тревожным взглядом. Тот чуть сжал её пальцы — быстро, незаметно.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал он.

— Верно! — Диоген хлопнул лапами. — Отличный настрой! Распределяемся! Антон Алексеевич, подойдите поближе. Вы нас должны слышать.

Он достал из кармана мятый листок. На нём кривым почерком были набросаны группы.

— Итак. Работаем тройками. Три мобильные группы и одна — координационная. В каждой мобильной — два специалиста и один... э-э-э... ассессент. Ассессент оценивает, специалисты — фиксируют.

Хумай — белоснежная, величественная, с маленькой съехавшей брошью на воротнике — шагнула вперёд.

— Диоген Винсентович, — сказала она спокойно, — я с вами не пойду.

— Почему?

— Потому что вы отвлекаетесь. Вы начнёте троллить, спорить с проходящими мимо сотрудниками, и мы застрянем на первом же этаже.

— Я не отвлекаюсь! Я провожу интеллектуальную беседу!

Диоген снова уткнулся в листок.

— Группа А. Нарэк, Гоша, Наталья Викторовна. Этажи с третьего по седьмой. Верхняя часть здания. Менеджеры, аналитики. Нарэк — оценивает психологическое состояние, Гоша — техническая безопасность, Наталья Викторовна — э-э-э... мотивационный скрининг.

Алконост грациозно кивнула, и её серебряные крылья на секунду проступили за спиной — едва заметно, как отблеск луны на воде. Антон Алексеевич ничего не заметил. Он записывал.

— Группа Б. Гера, Андрей, Наталья Михайловна. Этажи с восьмого по двенадцатый. Технические отделы. Андрей — IT-инфраструктура, Гера — физическая охрана труда, Наталья Михайловна — оценка рисков выгорания.

Гера молча кивнул. Андрей взял ноутбук. Гамаюн поправила платок.

— Группа В, — Диоген посмотрел на последний дуэт. — Гриша, Никита, Елена Владимировна. Самые верхние этажи. Небоскрёбы.

Повисла пауза.

Гриша и Никита уставились друг на друга. Бывший лучший друг и брат. Пять лет молчания. И теперь — они в одной группе.

— Это обязательно? — спросил Гриша.

— Обязательно, — отрезал Диоген. — Ты — психолог. Он — стажёр, которому нужна адаптация. Елена Владимировна — юрист, оформляет протоколы. На небоскребах тяжёлая атмосфера, нужно фиксировать нарушения.

Сирин — тёмная, молчаливая, с чёрными перьями на висках — чуть наклонила голову.

— Я справлюсь, — сказала она тихо. — Там меньше шума.

Никита посмотрел на Гришу. Тот отвёл глаза.

— Работаем, — сказал Гриша глухо.

— Работаем, — повторил Никита.

Диоген свернул листок и обречённо повернулся к Антону Алексеевичу.

— Группа Г. Координационная. Я, Светлана Ивановна и Антон Алексеевич.

Антон Алексеевич поправил очки.

— Напоминаю, — сказал он ледяным тоном, — проверка должна быть проведена в соответствии с графиком. Каждый отдел — не более пятнадцати минут. Осмотр рабочего места, проверка документации, опрос сотрудников. Без отклонений.

— Без отклонений, — эхом отозвался Диоген, и его хвост предательски дёрнулся.

— И ещё, — Антон Алексеевич посмотрел на кота поверх очков. — Никаких посторонних разговоров. Мы не проводим опросы о смысле жизни. Мы проверяем соблюдение регламента.

— Я не обсуждаю смысл жизни! — возмутился Диоген. — Я повышаю мотивацию персонала!

— Вы повышаете уровень шума в коридорах, — парировал Антон. — Это зафиксировано.

Хумай положила руку на плечо Диогена. Легко. Почти матерински.

— Диоген Винсентович, — сказала она тихо, — Антон Алексеевич — наш щит. Благодаря ему мы имеем право входить в любой отдел. Без него мы — просто люди, которые бродят по коридорам. С ним — мы официальная комиссия.

Диоген посмотрел на Антона. Антон смотрел на Диогена. Между ними искрило — как между двумя грозовыми фронтами.

— Ценю, — выдавил Диоген. — Безмерно.

Антон Алексеевич чуть наклонил голову. Миллиметр. Принимает.

— Связь через телефоны, — Диоген снова уткнулся в листок. — Если что-то найдёте... э-э-э... подозрительное в поведении сотрудников — звоните, не пытайтесь проводить глубокий анализ самостоятельно. Сначала — мне. Потом — действуем по обстановке.

И они разошлись.

Четыре группы. Четыре направления. Одна цель. И одно прикрытие — мужчина с папкой, который видел в этой комиссии ровно то, что хотел видеть: бюрократическую проверку.

А им нужно найти двоих. Двоих с живыми душами. И целых восемь часов, чтобы их найти.

Оптимизм был хрупким. Но он был.

А за спиной Диогена уже звучал ровный, спокойный голос:

— Диоген Винсентович, у вас пуговица на пиджаке расстёгнута. Это нарушение дресс-кода. Фиксирую.

День обещал быть длинным.

***

К шести вечера они вернулись в фойе.

Просторное, светлое, с огромными окнами, мраморным полом и мягкими диванами, на которых обычно сидели гости и ждущие собеседования. Сейчас диваны были заняты командой, которая выглядела так, будто проиграла войну.

Диоген лежал на самом большом диване, раскинув лапы, и смотрел в потолок пустыми глазами. Хвост свисал до пола и не шевелился.

Нарэк сидел рядом, обхватив голову руками. Локти упёрты в колени. Плечи поникли.

Гоша стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на вечернюю Москву. Лицо — каменное. Но желвак на скуле прыгал.

Гера полулежал на соседнем диване, закинув руку за голову. Татуировки на его предплечьях казались тусклыми, почти серыми.

Андрей сидел с закрытым ноутбуком на коленях. Шурочка в его планшете молчала — впервые за весь день.

Никита стоял у стены, прислонившись плечом к холодному мрамору. Он всё ещё не до конца понимал, во что ввязался, но чувствовал общее отчаяние и не знал, что с ним делать.

Вещуньи сгрудились на одном диване — четыре женщины, которые ещё вчера блистали и порхали, а сейчас выглядели как мятые мотыльки. Хумай машинально поправляла съехавшую брошь, но даже не смотрела в зеркало. Алконост просто сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку. Гамаюн крутила в пальцах пустую чашку — чай давно остыл. Сирин смотрела в пол, и чёрные перья на её висках обвисли, как от дождя.

Гриша сидел на подлокотнике дивана, где лежал Диоген. Он не смотрел ни на кого. Просто смотрел на свои руки — обычные, человеческие, с пальцами, с ногтями, с тонкой кожей на запястьях. Руки, которые сегодня никого не спасли. Не нашли. Не помогли.

Тишина была тяжёлой. Давящей. Как бетонная плита, которая медленно, но верно опускается на грудь.

Диоген нарушил молчание первым.

— Два, — сказал он в потолок. Голос был ровный. Мёртвый. — Нам нужно два. А у нас — ноль. За целый день. Ноль.

Никто не ответил.

— Завтра суббота, — продолжил Диоген. — Послезавтра — воскресенье. А дух земли... — он запнулся, — он уже шевелится. Я чувствую. Ночью — во сне. Днём — в костях. Он просыпается, ребята. Медленно. Неотвратимо. Как... как лавина в горах. Сначала — шорох. Потом — грохот. А потом — тишина. Навсегда.

Елена Владимировна всхлипнула. Тихо, едва слышно. Гамаюн машинально погладила её по плечу.

— Может, попробуем другие города? — подал голос Андрей. — У нас же есть филиалы. Санкт-Петербург, Новосибирск, Екатеринбург...

— Время, — покачал головой Диоген. — Его нет. Пока доберёмся, пока найдём... поздно.

— А если...

— Нет, Андрей. Нет «если». У нас есть то, что есть. И этого — мало.

Снова тишина.

Гриша смотрел на свои руки. На часы на запястье. Секундная стрелка тикала. Тик. Тик. Тик. Каждое движение — маленький шаг к концу всего.

— Я не понимаю, — вдруг сказал он вслух. — Не понимаю. Шесть человек. Шесть. Вы нашли шестерых за три дня. Как?

— Случайно, — отозвалась Гамаюн. — Нарэк — потому что у него светлая душа. Гоша — потому что он боец. Гера — потому что он художник с мечом. Андрей — потому что он чинит мир.

—Я — потому что... — Гриша запнулся, — потому что во мне кровь жжёт нежить. Никита — потому что он пять лет молча нёс свой крест.

Он поднял голову.

— Шесть разных людей. Никакой системы. Никакого алгоритма. Вы нашли их... потому что нашли. А теперь — не находим. Потому что...

— Потому что их нет, — закончил Диоген тихо. — Вот именно. Их нет. В этой корпорации. В этом городе. Может, в этом мире. Может, вы — последние. Может, богатыри перевелись, как мамонты. Может, наступила эпоха — когда людям не за что стоять насмерть. Когда нет ни земли, ни веры, ни правды. Только ипотека, KPI и подписка на стриминги.

Андрей закрыл глаза.

— Может, экзамен мы уже провалили. Ещё до того, как начали.

Тишина стала твёрдой. Окаменевшей. Такой, что, кажется, можно было от неё отколупнуть кусок.

Светочка, которая всё это время стояла у стены — молча, неподвижно, как статуя, — вдруг пошевелилась.

Она не сказала ни слова. Просто положила руку на плечо Диогена. Легко. Почти невесомо.

Он не открыл глаза. Но хвост — тот самый хвост, который весь день висел, как мёртвый, — чуть дёрнулся. И обвился вокруг её щиколотки.

Никто не стал комментировать.

Вечерняя Москва сияла за окнами. Огни, машины, люди — миллионы жизней, которые не знали, что всё это может исчезнуть. Завтра. Послезавтра. Через неделю.

А команда сидела в фойе. Унылая. Вымотанная. Пустая.

И не знала, что делать дальше.

Дзинь.Лифт распахнулся.

Из кабины вышли Наталья Юрьевна и Антон Алексеевич. Хозяйка Медной горы шла, кривясь так, будто у неё разболелись все зубы одновременно. Антон Алексеевич шёл за ней, безупречно прямой, и что-то ровным, монотонным голосом выговаривал на ходу:

— и поэтому я вынужден был отметить в акте, что размещение малахитовой коллекции в рабочей зоне создаёт риск травматизма, — вёл он, не повышая голоса, но с такой интонацией, что хотелось нажать «паузу». — Тяжёлые минералы на верхних полках, без должного крепления. Это нарушение техники безопасности. Я уже подготовил предписание.

Наталья Юрьевна ничего не ответила. Только вздохнула — так, будто выдохнула вековую усталость.

Они проходили мимо диванов, где сидела команда, и остановились. Наталья Юрьевна посмотрела на них с сочувствием. Антон Алексеевич раскрыл папку.

— Кстати, хотя я ценю, что вы согласились работать без обеда ввиду сжатых сроков отчетности, вы покинули рабочее место на пятнадцать минут раньше. Это нарушение я также зафиксировал в блокноте.

— Антон Алексеевич, — Наталья Викторовна, массируя виски каменными пальцами, — ну вы же сами отошли! Куда вы пропали посреди проверки?

— Я отошёл, потому что мне нужно было экстренно доложить начальству о нарушениях, — спокойным, ледяным тоном ответил Антон.

— Каких ещё нарушениях? — устало переспросил Гоша, не отрывая лба от холодного стекла окна. — У нас всё в норме. Стрелки красные. Кулеры полные.

— Стрелки — это мелочь, — отрезал Антон Алексеевич, перелистывая страницу. — Я выявил системные нарушения, которые напрямую влияют на эмоциональную ёмкость и психическую стабильность персонала. Отсутствие эрго-поддержки у мониторов в отделе логистики. Недостаточная амортизация кресел в IT-отделе — это прямая дорога к искривлению позвоночника и, как следствие, к депрессивным состояниям. Слишком яркое освещение в коридорах седьмого этажа — вызывает бессонницу и мигрени.

Он поднял глаза от блокнота, и в его взгляде горел тот самый пугающий, абсолютный огонь человека, который не отступится ни на миллиметр.

— Я не мог ждать до понедельника. Пока бюрократическая машина обработает заявки, у сотрудника из бухгалтерии уже разовьётся невроз из-за скрипящего кресла. Я прорвался к руководству. Да, меня не хотели принимать. Говорили: «Антон Алексеевич, у нас совещание». Но я стоял под дверью, пока они не открыли. Я положил докладные на стол. И я это так не оставлю.

Он произнёс это с такой тяжеловесной, непоколебимой уверенностью, что казалось — он готов взять штурмом даже врата Ада, если там неправильно оформлены путевые листы.

— Человеческий ресурс, — Антон Алексеевич поднял палец, — это самое главное в этой корпорации. Ни серверы, ни кулеры, ни буровые установки. Люди. Мы должны заботиться о них прежде всего. Если у сотрудника давление из-за шума кондиционера — это наша вина. Если ему не хватает сахара в чайной комнате для поддержания глюкозы в мозге — это упущение руководства. Пожарная безопасность, удобная мышь, правильный угол наклона спинки — всё это влияет на то, сможет ли человек вообще встать утром и пойти на работу.

Он вдруг запнулся. Посмотрел на диваны. На поникшие плечи Нарэка. На обхватившего голову Гришу. На вещуний, которые выглядели как мятые мотыльки.

— Вы... — Антон Алексеевич нахмурился. — У вас совсем потерянный вид. Вы все очень плохо выглядите. Круги под глазами. Тремор пальцев. Светлана Ивановна, у вас плечо дрожит. Диоген Винсентович, вы вообще лежите в неестественной позе.

Он шагнул ближе, вглядываясь в их лица с профессиональной, почти клинической тревогой.

— Вам нехорошо? Может быть, стоит вызвать медсестру? Врача? У нас есть медпункт на втором этаже. Может, у вас давление? Магнитные бури какие-то? Метеозависимость — это серьёзно, её нельзя игнорировать. Почему-то вы все сегодня подавлены. Это также нельзя так оставлять. Давайте я вас провожу. Я буду вас сопровождать, пока мы не убедимся, что вы получили необходимую помощь.

Он говорил это абсолютно серьёзно. Готовый прямо сейчас отложить свои докладные, вызвать скорую и лично проконтролировать, чтобы каждому измерили давление и выдали валерьянку. Потому что для него не было мелочей, если речь шла о самочувствии людей.

И по мере того, как он говорил, в фойе происходило странное.

Первой упала челюсть у Хумай. Она смотрела на Антона Алексеевича — на этого скучного, въедливого бюрократа и её красивые глаза вдруг распахнулись до предела. Крылья за спиной дрогнули.

Алконост открыла глаза. Медленно выпрямилась. Серебряное свечение, которое весь день было тусклым, вдруг вспыхнуло в её ауре.

Гамаюн перестала крутить пустую чашку. Сирин подняла голову, и чёрные перья на её крыльях шевельнулись, словно от ветра.

Они смотрели на него. Видели его. Не костюм. Не блокнот. А то, что было внутри. Тот самый стержень, который не гнулся ни перед древними магами, ни перед начальством, ни перед концом света. Человек, который не спасал мир от монстров — он спасал людей от скрипящих стульев и яркого света. Потому что для него это было одно и то же. Защита слабых.

— Господи... — прошептала Хумай, и в её голосе дрожало благоговение. — Он... он смелый. Он пошёл к руководству, зная, что его выставят, и не отступил.

— Он справедливый, — тихо, но твёрдо сказала Алконост. — Ему всё равно, кто перед ним — главный бухгалтер или уборщица. Если кресло скрипит , он будет биться за то, чтобы его заменили.

— Он несгибаемый, — добавила Гамаюн, и серьги на её ушах вдруг зазвенели чистым, звенящим медным хором. — Никакая магия, никакой морок на него не действует. Он видит только правду. И эту правду он защищает.

— Он хранитель, — закончила Сирин, и её низкий голос прозвучал как приговор. — Он хранит тех, кого никто не замечает. Тех, кто молча страдает от шума и плохой мебели. У него... самая чистая душа из всех, кого я видела за тысячу лет.

Диоген вдруг резко привстал. Его жёлтые глаза расширились до размеров блюдец. Он посмотрел на вещуний. Потом на Антона Алексеевича, который всё ещё озабоченно спрашивал Гришу, не нужно ли тому вызвать скорую.

— Нет, — прошептал Диоген. — Нет-нет-нет-нет-нет! Только не это!

Он вскочил на ноги. Хвост дёрнулся так, что сбил пустой стаканчик со столика.

— Вы шутите?! — заорал он, тыча лапой в Антона. — Серьёзно?! Он?! Мой вечный кошмар?!

Антон Алексеевич обернулся к нему.

— Диоген Винсентович, вы повышаете голос. Это признак стресса. Я настоятельно рекомендую вам...

— Замолчи! — рявкнул Диоген. — Ты... ты... Седьмой!

Повисла мёртвая тишина.

Антон Алексеевич моргнул.

— Что — седьмой? Седьмой пункт протокола о поведении в общественных местах?

Наталья Юрьевна, которая всё это время стояла в стороне, медленно перевела взгляд с Антона на Диогена. На её каменном лице, способном выносить температуру расплавленной руды, проступило совершенно новое, незнакомое выражение. Она посмотрела на Антона Алексеевича — на этого невыносимого, въедливого зануду, который доводил её до белого каления и вдруг увидела его другим.

Потом она посмотрела на Диогена. И её губы тронула медленная, тяжёлая, торжествующая улыбка Хозяйки Медной горы.

Она скрестила руки на груди. Малахит на её перстнях блеснул в свете фойе.

— А что? — сказала она, и её голос зазвучал как сдвигающиеся тектонические плиты. — Ты же сам говорил, Диогенушка. Когда апокалипсис на носу, отдел психологии и бухгалтерия всегда первыми сбегают, верно?

Диоген сглотнул.

— Ну... я...

— Да-да, — Наталья Юрьевна сделала шаг вперёд. Её улыбка стала шире, опаснее и абсолютно победительнее. — Ты заявлял, что мы — первые, кто уходит. Что мы — не при чём. Думал, без нас справятся? Так вот, дорогой мой куратор концов света...

Она кивнула в сторону Антона, который с недоумением смотрел на происходящее, крепко сжимая свою папку.

— Мой бухгалтер только что пробился к высшему руководству с жалобой на плохую эргономику стульев, чтобы защитить сотрудников от нервного срыва. А ваши богатыри весь день даже одного человека с живой душой найти не смогли.

Она гордо вскинула подбородок.

— Жду извинений. И желательно в письменном виде. По форме 17-Б.

Диоген аж поперхнулся от такой наглости. Форма 17-Б?! С него, Диогена, философа с четырёхтысячелетним стажем, куратора концов света, требуют бумажные извинения по форме 17-Б для главной бюрократической занозы этой корпорации?!

Он открыл рот, чтобы выдать что-то уничтожающее, но вовремя остановился. Поднял глаза на Антона Алексеевича, который всё ещё стоял с папкой, озираясь с видом человека, попавшего в сумасшедший дом. Потом посмотрел на вещуний — те смотрели на аудитора с таким восхищением, будто он только что слепил из глины голема.

Быстро подумав, Диоген сдался.

— Коньяк, — мрачно сказал он. — «Курвуазье» 1805 года. Из личных запасов.

Наталья Юрьевна задумалась.

— Принято.

Антон Алексеевич переводил взгляд с кота на Хозяйку Медной горы.

— Я не понял, — произнёс он своим ледяным тоном, и в нём впервые дрогнуло что-то похожее на растерянность. — В чём дело? При чём тут коньяк? И какие ещё извинения? Наталья Юрьевна, вы не имеете права брать взятки!

Диоген не ответил. Он выхватил телефон и лихорадочно что-то набрал.

В ту же секунду телефон Антона Алексеевича заверещал. Специфический, приоритетный звонок — тот самый, который звучит только при распоряжениях самого верхнего эшелона.

Антон подхватил трубку.

— Алло. Слушаю. Да, это я — пауза. Брови Антона медленно поползли вверх. — Что? Спецоперация? Но у меня график проверки Понял. Приоритет первого уровня Отменить все проверки Как — секретно? А форма 369-ц?.. Понял. Да. Да, я выполню.

Он медленно опустил трубку. Посмотрел на Диогена так, будто тот вдруг превратился в налоговую проверку, которую невозможно оспорить.

— Что это было? — тихо спросил он.

— Это было твоё официальное оформление, — вздохнул Диоген. — Поздравляю. Ты теперь на особом положении.

— Подождите, — подал голос Андрей. Он сидел с закрытым ноутбуком, но сейчас открыл глаза и нахмурился. — Какая спецоперация? Он же неведающий!

Все обернулись к нему.

— Богатыри должны быть ведающими! — Андрей ткнул пальцем в Антона. — Он не видит магию. Не видит сущностей. Не чувствует ауру. Как он будет сражаться с тем, чего даже не воспринимает? Он для них просто слепой человек!

Повисла напряжённая пауза. Андрей был прав. Антон Алексеевич мог сканировать нарушения регламента с закрытыми глазами, но против Духа Места бюрократия не работала. Или работала?

Наталья Юрьевна хмыкнула.

— Ерунда, — отрезала она. — На это есть его бабушка. Верно, Диоген?

Диоген обречённо кивнул.

Антон Алексеевич побледнел. Вернее, стал ещё бледнее, чем обычно, что казалось невозможным.

— Какая ещё бабушка?! — в его голосе впервые прозвучали металлические нотки. — Я не понял, в чём дело! И не надо на меня так смотреть! — он попятился от вещуний, которые снова смотрели на него с обожанием. — При чём тут магия? Какие ещё богатыри? Что вы имеете в виду?!

— Всё объясним по дороге, — Диоген спрыгнул и решительно направился к выходу. — Нам срочно нужно ехать. Всё равно богатыри сначала у бабули должны побывать.

— В каком смысле — по дороге? — Антон шагнул за ним, всё ещё сжимая папку. — Куда ехать?

— В Подмосковье, — бросил Диоген через плечо.

— В какое Подмосковье?!

— В дальнее. На Истринское водохранилище.

Повисла пауза. И тут же вспыхнула паника.

— Я не еду! — вскинулась Хумай, и её брошь окончательно съехала на плечо. Белоснежные крылья за спиной сжались, словно от холода. — Госпожа Ягослава до сих пор на нас зла!

— И я! — подхватила Алконост, мгновенно бледнея. Серебряное свечение её ауры мигнуло и погасло. — Она помнит! У неё память хорошая!

— За тех самых гусей-лебедей, — зловеще прошептала Гамаюн, нервно перебирая пустую чашку. — Которых Алёна спалила. Госпожа Ягослава тогда три дня проклинала весь птичий род!

— Мы туда ни ногой. Ни крылом. Никак, — мрачно добавила Сирин.

Четыре вещуньи синхронно отступили на шаг назад, словно Диоген предложил им прыгнуть в жерло вулкана.

Наталья Юрьевна скрестила руки на груди с таким видом, будто собирается превратиться в скалу прямо здесь, в фойе. Малахит на её перстнях потемнел.

— И меня увольте, — отрезала она ледяным тоном. — Я тоже не еду. У меня отчёт, кристалл, налоги. И вообще к Ягославе — ни за какие коврижки. Это психопат в фартуке.

Диоген скрипнул зубами. Он понимал — заставить Хозяйку Медной горы или вещуний ехать к Бабе-Яге было всё равно что уговорить огонь не обжигать.

И тут подала голос Светочка.

Она всё так же стояла у стены, спокойно и тихо, но при слове «Истра» её лицо неуловимо изменилось. Она отвела взгляд.

— Я недавно была у неё, — ровно сказала она.

Диоген резко обернулся к бывшей жене. Его хвост дёрнулся так, словно кто-то невидимый наступил на него тяжёлым сапогом.

— Что?! — он прищурился с глубоким, тысячелетним подозрением. Жёлтые глаза сузились до щёлочек. — Что, опять на меня жаловалась?!

Светочка слегка подняла бровь. Лишь на миллиметр. Но этого хватило, чтобы Диогену стало не по себе.

— Диоген Винсентович, — произнесла она с ледяным спокойствием, — мир не вращается вокруг вас. Иногда женщины ездят к бабушкам, чтобы обсудить рецепты квашеной капусты и погоду.