Парадокс

ГЛАВА 1

Я проснулся рывком — будто сорвался с обрыва. И первое, что врезалось в сознание — не утро, не мысли о делах, а… гимн. И не какой-нибудь там, а самый настоящий гимн Советского Союза. Да-да, именно тот, родной, исторический, пафосный хор. Я даже слова различил: «Союз нерушимый республик свободных…» И вот лежу, слушаю и думаю: это что сейчас было? Мне снится, что ли? Потому что следом бодрый голос сообщил: «Сигналы точного времени. Московское время шесть часов утра» , потом беглое перечисление городов с соответствующими временными показателями и в завершении «Во Владивостоке — час дня». Какие, к чертям, «сигналы точного времени»? И когда это у меня завелось радио? У меня дома вообще его нет. Ни будильника, ни приемника — максимум телефон, и тот на беззвучном.

Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце бахает. Открываю глаза — и тут меня накрывает второй раз. Я лежу в кровати своей старой квартиры. Той самой, в которой жил когда-то давным-давно. Смотрю на побеленный потолок, именно побеленный, а на нём, во всю длину, как родная метка из прошлого, знакомый стык между плитами. Я его помнил до последней трещинки, потому что в юности частенько лежал и философствовал в него глазами. И вот сейчас я смотрю на него снова. В деталях. Прямо как в фильме с очень хорошим качеством. У меня в голове первая мысль: «Ни хрена себе погружение во сне». Настолько четко, детально, с фактурой, с этой трещинкой. Обычно сны все какие-то мыльные, а тут — Full HD, если не 4K. Сплю или нет? Абсолютно ясная голова. Никакого тумана. Это настораживало больше всего. Даже щипать себя не пришлось. Просто, когда машинально протёр глаза, увидел свою руку. Рука — моя. Самая обычная. Но есть нюанс: она молодая. Не просто ухоженная и гладкая, а именно молодая. Кожа чистая, никаких тебе пигментных пятен, никаких шрамов и мелких морщин, которые я за последние годы уже, можно сказать, вырастил и к ним привык. Я поднимаю вторую руку — эффект ровно тот же.

В этот момент мой мозг, похоже, сдаётся. Я в одно движение подрываюсь с кровати. Кровать отвечает обиженным протяжным кряком, потревоженных досок. Звук знакомый, до дрожи.

Оглядываюсь вокруг. Всё, мир сошёл с ума. Либо я. Варианты примерно одинаково «приятные». Комната — моя старая, школьно-юношеская. Не «похожа», не «как две капли воды напоминает», а прям родная, до последней пылинки. Такое ощущение, что кто-то аккуратно перенёс меня в прошлое на тридцать с лишним лет назад. Вот и не верь после этого в сверхъестественные силы.

Справа — шкаф, который стоит вплотную к кровати, словно специально, чтобы по утрам тренировать чувство самосохранения. Встать можно только в одну сторону, и то с акробатическими элементами. Повернёшься не туда — впечатаешься в дверцу. И ведь я когда-то искренне считал это «рациональной планировкой».

На стене — ковёр. Икона эпохи, от которого у меня глаз дёргался. Я хотел постелить его на пол, но места не хватало, а на стене он бесил меня этими красными розами. Но его мама купила. Теперь висит, как напоминание о ней.

В углу — мой секретер. С первого класса до четвёртого курса техникума был мне вместо стола, помощник и склад детских ценностей. Тот самый, раскладной, с откидной столешницей. Открыт настежь, верхние полки забиты книгами в два ряда. Внутри — бобинный магнитофон-приставка «Нота 203». Добротный. Советский. Надёжный. Как танк. А рядом — мои самодельные стереонаушники и аккуратная стопка белых коробок с лентами. На торце одной — знакомая, кривая надпись, сделанная мною лет в семнадцать: «Roxette». Буквы пляшут, будто я писал их в автобусе на коленке.

Я застываю, рассматривая экспонаты в музее собственной юности. Стены, шкаф, ковёр, магнитофон… Запах знакомый — смесь старой мебели, пыли и чуть сладкого выветрившегося парфюма «Дзинтарс — Кристина», которым ещё недавно пользовалась мама. Комната не просто похожа — это она и есть. Со всеми этими странностями, нелепостями и мелочами, которые я, казалось, забыл навсегда. Но стоило их увидеть — и память вернулась.

Ещё секунду стою в этом театре воспоминаний — и тут меня догоняет реальность. В прямом смысле. Делаю шаг, не глядя под ноги, и с энтузиазмом впечатываюсь мизинцем в ножку шкафа. Боль такая, будто я попытался ногой пробить железобетонную стену. Рефлекторно наклоняюсь и с ходу врезаюсь лбом в тот же шкаф, но уже в угол. До полного комплекта не хватает только, чтобы он на меня рухнул. Боль совершенно реальная. Я даже не выругался — просто зашипел сквозь зубы, потому что перехватило дыхание. Нога пульсирует, голова гудит. Но сомнений больше нет: я в настоящей реальности.

Я оглядываюсь ещё раз, уже внимательно. Провожу ладонью по ворсистому ковру — под пальцами знакомое, слегка жёсткое тепло. Касаюсь книжных корешков — они самые настоящие, с потертостями и заломами. На секунду приподнимаю крышку секретера — она всё так же протяжно скрипит. Если это иллюзия, то она безупречная. Сердце колотится уже как молоток отбойный. Целый рой вопросов одновременно начинает крутиться в голове:

—Какого черта происходит?

—Как я здесь оказался?

—И вообще — так бывает ?

Не дожидаясь ответов от вселенной, я стремглав лечу из комнаты. Дверь в коридор — та самая, крашеная голубой масляной краской. Рукой касаюсь косяка — под пальцами шершавость старой краски. Я, как по наезженной траектории из прошлого, несусь в ванну. Внутри — знакомая плитка. Отец клал, гордился. Сейчас смотришь — ну, такое себе. Кто так строит?

И вот оно — зеркало. Замерев перед ним, поднимаю глаза. Смотрю в зеркало — а там не я. То есть я, конечно, но не сегодняшний. Не тот, к которому привык. В отражении молодой. Сука… совсем молодой. Я даже вдохнул громко, будто по рёбрам получил. Лицо моё, без вопросов. Но то, «тогдашнее». Острые скулы, квадратный подбородок — никаких намёков на второй. Кожа ровная, свежая. Глаза ещё не уставшие — без морщин и тёмных кругов. Волосы русые, без седины, а не привычная стриженая лысина. И самое удивительное — я прекрасно помню себя таким. Именно таким я вернулся из армии: крепкий, жилистый, с лицом, где уверенность мешается с растерянностью и спортивным азартом.

Наклоняюсь ближе к зеркалу, шевелю губами, моргаю — на стекле испарина, отражение синхронно. Всё честно. Провожу пальцами по щеке — кожа тёплая, гладкая. Приплыли…

И меня накрывает:

— Нихера сибееее… Произношу вслух. Голос — тоже мой прежний. Более звонкий, без скрипа, без хрипотцы, которая появилась ближе к зрелым годам. Мозг в этот момент уже не просто протестует — он орет: «Шизофрения надо полагать! Или что похуже.»

Пытаюсь сообразить: если это сон — слишком реалистично. Если реальность — то какая-то неправильная, так не бывает. Если воспоминание — чего я тогда чувствую запах старого мыла, слышу радио за стенкой и ощущаю, как босые ноги мёрзнут на холодном кафеле? Стою, держусь за раковину, смотрю на молодого себя в зеркале и понимаю: обратный отсчёт моей нормальности уже пошёл.

И тут меня накрывает: это не сон. Совсем не сон, а самая настоящая реальность. Я ловлю себя на мысли: а куда делся тот самый «я» — пятидесятишестилетний?

Вылетаю из ванны — и через пару скачков уже на кухне. Квартира маленькая, «двушка»: одна нога ещё в ванной, другая уже у холодильника. Над столом — отрывной календарик. Не смартфон, а честный бумажный прямоугольник. Смотрю: «Пятница, 16 августа». 1991 год. ««Пабам»», —мысленно говорю и с чувством отрываю листок. Под ним — «Суббота, 17 августа». Выходной. Уже легче. Впрочем, через пару дней закрутит так, что мало не покажется.

Из радиоприёмника на подоконнике булькает голос диктора.

— В проекте Основных направлений в конкретных заданиях и цифрах материализуется программная установка партии на ускорение социально-экономического развития страны до 2000 года, достижение качественно нового состояния советского общества, глубокое преобразование его производительных сил, совершенствование производственных отношений — и ещё всякое бла бла бла. Голос уверенный, спокойный, будто он не о перестройке, а на курорте прогноз погоды зачитывает. Несёт свою обычную ахинею про успехи и светлое будущее. А в воздухе уже пахнет кровью, дерьмом и дымом пожарищ. И огромными потерями для тех, кто ещё считает себя советскими людьми.

Август девяносто первого. Я живу в родительской квартире один — самостоятельный, взрослый и целеустремлённый человек, если не считать розовых фантазий о будущем. Мама умерла в прошлом году — жертва не только болезни, но и советской хирургии, которая иногда лечила, а иногда… ну, как повезёт. Нам не повезло. Отец долго не задержался в статусе вдовца: через месяц перебрался к какой-то барышне, имя которой я не утруждал себя запомнить. Сестрёнка жила у тётки — матушкиной сестры. Логика простая: девочка маленькая, нужна опека, а мне сидеть с ней было некогда. Днём — работа в кооперативе, вечером тренировки в атлетическом клубе «Прометей». Идеальный баланс: днём со сварочным аппаратом «трахаюсь», а вечером — со штангой и гантелями до трясущихся ног.

Качалка помогла пережить смерть мамы. И сделала это лучше всякого психолога.

Стою я в этой крошечной кухне между бурчащим холодильником, календариком и радиоприёмником — и ловлю странное ощущение. С одной стороны, всё до боли знакомо: обои в цветочек, стол, переживший три поколения тарелок, табуретка с побитыми углами. С другой — шевелится тревожная мысль: а точно ли это моё прошлое? Всё ли именно так было? Или я попал в слегка исправленный вариант?

Я помню тот август девяносто первого. Страна трещит по швам, по телевизору одно, на кухнях другое. Но сейчас, стоя здесь, я впервые задумываюсь: а было ли всё именно так? Или история слегка переписала сама себя — и заодно меня? Может, это моя задача — всё переписать? Опыт у меня — будь здоров, знаний — целый товарный состав.

А вдруг это тот же август, только с чьей-то ехидной «поправкой на юмор»? Может, я вернулся не в прошлое, а в его версию 2.0? И снова тот же вопрос: что случилось со мной, пятидесятишестилетним? Раздвоился? Умер и воскрес? Или просто… блядь, не знаю.

Холодильник ворчит, радио бубнит, календарь сообщает — выходной. Я стою у балконной двери, смотрю во двор: каштаны, тонкие берёзы. Я помню их из двадцать первого века — огромными, сильными деревьями. Сейчас они другие, прежние. Как и я. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу — пытаюсь остудить перегретые мысли.

И тут на меня накатило не по-детски, не знаю истерика или нервный срыв: я от души расхохотался на всю квартиру. Да если бы только, я заржал как конь, до слёз, до икоты и потемнения в глазах. И постояв так ещё некоторое время откашлявшись и встряхнувшись дал себе установку «Соберись, мля!»

Зажёг фитиль в газовой колонке. И под душ. Контрастный- лучшее решение. Пара секунд под горячей, потом резко холодная. Организм в шоке: «За что?» Но через пару минут привык, успокоился и даже поймал вайб. Через десять минут — как энерджайзер. Голова ясная, настроение бодрое. Мысли закрутились. И одна понравилась особенно: а ведь я дам-таки всем просраться. В хорошем, конструктивном смысле. Ну, почти. Время перемен — время больших возможностей. И у меня максимальная комплектация: молодость, здоровье, сила, знание будущего и опыт. То, чего в двадцать два года быть не должно. Читерский набор, если по-честному.

Пока стоял под душем, вспомнил анекдот про поручика Ржевского. Игра в покер, ставки, важные лица — и вдруг выясняется, что у джентльменов принято не вскрываться, а верить на слово. И у Ржевского, который до этого постоянно проигрывал, вдруг попёрла карта. Так и у меня: карта на руках, правила знаю, тузы в рукаве. Главное — не светить ими раньше времени. Жизнь не любит выскочек. Мысль простая, но приятная: жить так, чтобы потом не вздыхать «эх, если бы…», а говорить: «Да, было дело. Я всё сделал по полной».

Разве я не мечтал пройти этот квест «моя жизнь» заново, с опытом и мозгами на месте? И вот, пожалуйста: КЛАЦ! — словно кто-то наверху нажал на «перезапуск». И события сами вернулись. Да не какие-то скучные будни, а самый нервный, исторический перегиб. Одно неверное движение — и ты либо в легендах, либо в списке тех, о ком говорят: «Ну, умер и умер». Я это всегда знал. Но так умело притворялся, что мне всё равно, что сам начал в это верить. А правда простая: хочу власти над людьми, денег и жирного благополучия. Чтобы с запасом. Чтобы основная проблема дня — выбрать, куда полететь и какой самолёт из своего личного ангара взять. Пройти этот квест во второй раз — не растерянным новичком, а игроком, который знает, где ловушки, где бонусы и кого не брать в пати.

Лирика, конечно, приятно щекочет мозг, но не мешало бы подкрепиться. Чем-то белковым, питательным и в меру калорийным. Я же бодибилдер, мля.

Подхожу к холодильнику. Старенький «Орск-3» — побитый жизнью, с потёртой эмалью, но бурчит себе баском и светится изнутри жёлтым уютом. Пахнет котлетами, горчицей и далёкими надеждами на лучшее будущее. Внутри — стандартный советский набор: куриные яйца, банка с чем-то маринованным, «Докторская» с загадочным составом и майонез «Провансаль» с засохшими остатками на стенках и овощной лоток, набитый зеленью и помидорами. На кухонных часах 7:25. Я всё ещё зависаю между «пора начать новую жизнь» и «как так-то?». Ладно, начинаем с самого насущного: «завтрак будет?» Пара несложных манипуляций — и на тарелке омлет из пяти яиц с помидорами и овсянка. Вполне себе для атлета. Хорошая форма — это не просто бонус, а фундамент. Но в этот раз — никакого фанатизма. В прошлой жизни я вбухал в спорт столько сил, что страшно вспомнить. Жил без радости: вечно голодный, злой, уставший. Массанабор, сушка, работа — лишь бы хватило на еду и фарму. И только в тридцать осенило: пресс — это не состояние мышц, а содержимое кошелька. В этот раз буду действовать с умом. Время и энергию не восполнишь, а я годы труда в качалке потратил, а по итогу лишь пара фоточек с турниров по культуризму и беспонтовые кубки, из которых ни выпить, ни цветы поставить. Хочу, чтобы каждый день был про что-то, а не про подвиг самопожертвования ради красивой картинки. Поэтому начну с самого важного — с повторного знакомства с собой. Без юношеского максимализма. Понять, как на самом деле работает моё тело, какой режим подходит, какой спорт приносит радость, а не только крепатуру. Не воевать с организмом по расписанию, а жить с ним в мире.

Честно говоря, сомневаюсь, что моё появление здесь резко изменит ход истории. Но, вспоминая «Назад в будущее», осознаю: иногда достаточно небольшого изменения в себе, чтобы всё пошло по-другому. С оговоркой, что я, надеюсь, тут не задвоился. Никаких двух версий меня, спорящих, кто из нас настоящий. Батя этого точно не переживёт. Ему и с одним экземпляром мороки хватало.

Ладно, вернёмся к земному. Машины нет — пока не нажил. Зато на балконе грустит мой спортивный велик — легендарный «Старт – Шоссе Москва-80». На трубках. Олдскульный железный конь, краска ободрана, тросики смотрят с укором. Но едет.

В прошлой жизни я на нём пару раз знатно разбивался, что до сих пор есть некоторое недоверие к двухколёсным. Сейчас поумнел (надеюсь): лучше притормозить, чем ходить в зелёнке. Спорт должен быть в радость, а не на убой.

Хватит философии. Мне пора в клуб — знакомиться со своим прошлым. На мне — суперлук по меркам СССР: белые шёлковые шорты и чёрная майка с надписью Active life. Тогда любые принты на английском языке считались пропуском в «высший свет». На ногах — замшевые «адики». Выгляжу довольно стильно. Особенно если вспомнить, что велосипедок в «стране советов» днём с огнём не сыщешь. Их ещё не завезли. Но это ненадолго.

Выхожу из квартиры с великом. Родина встречает как умеет: густым ароматом кошачьей мочи и субботней выпечки. Хорошо хоть живу на втором этаже — пробежался по ступенькам подъезда, и я на свободе. Без лишних раздумий запрыгиваю на велосипед, нажимаю на педали — и всё, я уже ветер-свобода. Колени не скрипят, спина не ноет, ничего не щёлкает. Как же, мать его, чудесно жить, когда организм не напоминает о себе.

Молодость — самая недооценённая валюта. Заканчивается тихо и подло, а ты замечаешь это только когда стыдно нагибаться за упавшей монеткой при других людях. А я снова получил этот дар. Мышцы работают как поршни, дыхание ровное, сердце не ругается на подъёмах. Второй шанс — сон наяву.

Лечу по знакомым улицам. Асфальт тот же, с ямками, дома те же — только такие милые. Подмечаю детали, которые позже исчезнут. Вот «Пазарджик» превратится в «Богемию», «Детский мир» захапает банк, а ларёк с мороженым исчезнет совсем. Забавно: еду по прошлому и вижу его будущее.

Пасмурно, тучи висят тяжёлые, как обещания дождя, но пока сухо. Для велика без крыльев это критично: одна лужа — и спина превращается в абстрактную композицию. Полдня ходишь, как жертва Бэнкси. Поэтому еду и молюсь (в своём атеистическом стиле), чтобы дождь подождал хотя бы до вечера. Мчусь в «Прометей». Для меня это не просто клуб — это работа, спорт, друзья, место силы. И конкретная цель — увидеть Василича. В прошлой жизни я не успел с ним проститься. Он умер от рака, не дожив до семидесяти пары месяцев. Вечно некогда, вечно «завтра заеду», а потом бах — и некуда. И это «не успел» сидит в тебе, как камень в ботинке.

Кооператив базировался как раз при клубе, который занимал весь цоколь пятиэтажки — здания семейного общежития. Большая часть — спортивные залы, а в конце подвала два просторных помещения для сварочных работ и покраски. Мини-цех. Мы творили спортивные тренажёры. Сварочный аппарат, профильные трубы, листовой металл. Искры до потолка, запах жжёного железа и краски — хоть противогаз надевай. И из всего этого хаоса, вырастали тренажёры, стойки, лавки — и для своего клуба, и на продажу. Толкали спорт в массы, ковали здоровье нации, а заодно пытались заработать в эпоху, когда страна уверенно проваливалась в пропасть. рыночных отношений, а мы просто выживали своим трудом.

Но тренировался я регулярно и самоотверженно. Владимир Васильевич Козырев — он же Василич, он же Шеф, мой тренер и директор клуба — писал планы тренировок, «правильные» курсы фармы, а я их отпахивал на сто процентов. Меня пёрло как на дрожжах, силу и массу набирал стремительно. Да и «пруха», когда ты на «массе», зверская: энергия кипит, становишься заметно агрессивнее. Превращаешься в какого-то Халка — только тут о нём ещё и не слышали. В клубе народ собирался пёстрый. Школьники, мечтающие стать Мистерами Олимпия, работяги после смены, студенты, которые вместо лекций по марксизму-ленинизму предпочитали жать штангу лёжа. Воздух густой от пота, магнезии и мечты о большом будущем. Кто-то качался, чтобы «девочек клеить», кто-то — чтобы в армии не загнуться. А я, вернувшись со службы, продолжил начатое ещё до армии. Просто безумно любил это состояние — когда мышцы гудят, голова пустеет и все проблемы отходят на второй план.

А сейчас у меня есть шанс всё наверстать. Видеть тех, кого уже нет. Знать, что перед тобой живой человек — с его мимикой, привычками, любимыми словами. А в моей старой реальности он давно только фотография в рамке. А здесь ещё дышит, шутит, ворчит. Может налить чаю в гранёный стакан и спросить: «О! Ромка! Ну что, как жизнь, молодёжь?»

Да, кстати, забыл представиться: я и есть тот самый Ромка. Тот самый, про которого через лет двадцать Аня Плетнёва из «Винтаж» споёт: «Рома, Рома, Роман». Шутка. Песня про другого, но кто знает.

Примчался в клуб. Спускаю велик в подвал — и тут он. Стоит посреди холла, как хозяин жизни. Живой, весёлый, уверенный. Владимир Васильевич. Мой тренер, наставник, гуру — без иронии, хотя в те годы я бы так вслух не сказал. Он поворачивается, улыбается — блеснув золотым зубом. Бодрое рукопожатие — и из меня будто выжимают душу. Ладонь широкая, сухая, как наждак.

– Ты что так рано? – без разогрева налетает он. – У тебя же треня вечером. Или в мастерской решил помочь? И вообще, бледный какой-то. Всё нормально? – Вопросы сыплются как удары по мешку, а я стою, как герой немого кино. Язык приклеился к нёбу. В голове крутится: это первый человек из прошлой жизни, кого я встретил. Живой, реальный Василич из плоти и крови. Пытаюсь что-то сказать, но выходит невнятно:

– Ээ… да я… это… Сон странный приснился… Рано встал… Клуб — второй дом…– Он смотрит внимательно, по-отечески, чуть прищурившись. Но вместо расспросов мягко хлопает по плечу:

– Ладно, потом расскажешь. Швеллер привезут — иди переоденься, поможешь.

Иду по длинному коридору в раздевалку как обычно в прошлой жизни: уверенный, целеустремлённый, разглядываю трубы под потолком и свежую плитку под ногами. Время раннее, зал ещё спит, здесь только Василич. Дёргаю ручку на себя — обитая рейкой дверь со скрипом отлетает в сторону. Делаю шаг внутрь и замираю. Натыкаюсь взглядом на Ксюшу. Тренер аэробики, она же Ксю, она же Оксана. Стоит посреди раздевалки в одних трусиках и даже не пытается прикрыться.

Я, при всей своей «насмотренности» и жизненном опыте, на секунду застываю. Оцениваю. Грудь на ровном шоколадном загаре кажется почти ослепительно белой. Для стройной фигуры — чуть великовата, но по форме — идеально, самое то.

— Айм сори, Ксю. — Я делаю вид, что отворачиваюсь, ищу на гвоздике свою робу. — Не ожидал, что тут кто-то ещё есть. Думал, кроме Шефа — никого.

— Роман, стучаться не учили? — шипит она. Надменно, но я замечаю: она прекрасно поняла, как именно я её только что оценил.

— Ксю, а чего я нового увидел? Хотя знаешь… мне понравилось. Ставлю лайк. — Она моргает. Раз. Два. Как будто перезагружается.

— Чего ты мне ставишь? — хлопает ресницами. — Лайк? Что это значит? Какой-то ты странный сегодня. — Я сдёргиваю тряпки с гвоздика, разворачиваюсь к ней полубоком — вроде и смотрю, и не смотрю.

— Это оценка. Высшая. Типа «одобрено, можно повторить». Знаешь, когда под фото жмут сердечко?

— Ты чего несёшь? Где ты мои фотки видел? — она краснеет.

— Я не о фотографии. Я о тебе. Мне очень понравилось. — Теперь уже осматриваю её с ног до головы. Задерживаюсь на лице. Глаза — большие, серые. И вдруг — странное видение: я смотрю на себя её глазами. Вау. Что это было?

— Как мне не оценить, если появилась такая возможность? — добавляю быстро. — К тому же оценка высокая. Премиум-класс. Ксюша фыркает, но губы дёргаются в улыбку, в глазах — неведомый свет.

— Какой-то ты странный сегодня, — повторяет она. — Такого не ожидала.

— Так я опытный. Иммунитет. Считай это рабочим моментом. Шёл по делу, а тут такая прелесть…

— Не замечала за тобой такого опыта. Никак познакомился с кем-то? А то вечно тихий и застенчивый. — Она говорит это, не прикрываясь, не отворачиваясь. Глядит прямо в глаза — с вызовом, с хищной улыбкой берёт полотенце и накидывает его на плечи.

— В следующий раз — три стука, пауза и ещё три. Это будет наш секретный код.

— Типа пароль? — отступаю к двери. — Наш?

— Типа предупреждение, что сейчас ко мне опять ворвётся человек, который «ничего нового не увидел», но делал это с удовольствием.

— Договорились, — соглашаюсь я.

Я выскальзываю в коридор, притворяю дверь. Даю ей закончить. Только там позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза.

«Что это было?» Не она. Не её грудь. Не этот странный флирт. А то видение. Когда я будто увидел себя её глазами. На секунду — чётко, объёмно, как в зеркале. Со стороны.

Я провожу ладонью по лицу. «Может, перегрелся? Или возрастное?» — тут же усмехаюсь. Какой возраст? Мне сейчас двадцать два. По паспорту. А по ощущениям — под пятьдесят семь с хвостиком. В голове — каша. Тестостерон, адреналин, странная лёгкость. И этот её взгляд. Не злой, не смущённый — изучающий и заинтересованный. «Чем же я её сегодня зацепил?»

В прошлой версии я для неё был незаметным. А тут — интерес, вызов. Даже пароль сходу придумала. Наш.

Я открываю глаза. Коридор пуст. Из тренажёрного зала тихо доносится музыка, где-то хлопает дверь.

Внутри — ни одной мысли. Только странное, почти пьяное: «А ведь это только начало».

В «прошлой версии реальности» Ксюша встречалась с Олежкой — нашим первым чемпионом края по бодибилдингу. Парень был харизматичный, очень нравился девушкам, этакий плейбой. Яркий брюнет с прямым греческим носом и серыми глазами. Широкий, мускулистый, пластичный. Учился в пединституте, а подрабатывал в баре при Интуристе, в вечерних программах. Стриптизёр, одним словом. Девчонки, естественно, на таких самцов западали моментально. Для них он был как живой постер с обложки западного журнала. Вечером поработает «экзотическим украшением программы» перед гостями, а уже через час его можно было увидеть в местном кафе, в обществе очередной «мамки». Но Олег, избалованный женским вниманием, долго за Ксюшей ухаживать не стал, как говорится, добившись близости «поматросил и бросил», и как-то, между прочим, в раздевалке, выдал тайну своей потери интереса одной фразой — «Брат, там всё висит». Но, если уж быть честным, при беглом, но внимательном осмотре сегодня, я не обнаружил у Ксюши ни одной «подвисшей» детали. По крайней мере, грудь у неё выглядела более чем впечатляюще: полная и упругая. Так что, его скабрезное «экспертное мнение» можно отнести, скорее, к категории мужских баек из серии «надо же как-то оправдать собственное блядство».