Скоро подъехал грузовик с металлом, и чтобы не задерживать машину, мы быстро разгрузили кучу труб и швеллеров, а потом так же быстро разложили всё на стеллажах у дальней стены мастерской. Когда закончили и немного перевели дух, шеф осмотрел аккуратно сложенный материал, довольно кивнул на выход.
— Ну что, пойдём выпьем чайку? — А мне очень хотелось, спустя тридцать пять лет, вновь насладится общением с мудрым наставником. Цех у нас располагался в конце клуба, так что путь к тренерской, где обитал электрический самовар, пролегал через качалку. Открываю дверь — и в нос бьёт коктейль: резина, железо, магнезия и трёхэтажное мужское упрямство. По пути мне попались знакомые ребята. Кто-то уже тягал штангу, кто-то крутил головой перед зеркалом, кто-то лениво разминался, делая вид, что вот-вот перейдёт к подвигам. Многие лица я узнавал — всё-таки мы здесь провели вместе не один десяток тренировок. Но имена аккуратно выветрились из памяти.
Лица знакомые, походка знакомая. А как зовут — хоть стреляй, не вспомню. А ведь я нахожусь именно в том же времени. Как это переварить? Чёрт его знает. Но признаваться вслух, что никого не помню, не хотелось.
Поэтому я выбрал универсальный способ общения: проходя мимо, каждому крепко жал руку — не просто дежурно, а так, чтобы человек почувствовал силу и искренность, — и сопровождал всё это фирменной репликой из моего личного «будущего»: «Мотивацию надо поднять!» — с характерным чеченским акцентом.
Звучало бодро, почти как боевой клич. И главное — универсально: подходит и тем, кто только пришёл и ещё осматривается в поисках свободных снарядов, и тем, кто уже вспотел, надрывая молодой организм тяжестями. В ответ раздавались довольные возгласы, шутки, смех — призыв пришёлся к месту. Времена меняются, а вот это — пожать руку, подбодрить, сказать «соберись!» — остаётся. И мотивирует не только того, кому говоришь. Но и себя, чего уж там.
И вот я снова в раздевалке. Скинул робу и быстро переоделся в свою тренировочную форму, которую узнал даже спустя тридцать пять лет. И, выйдя из помещения, в коридоре снова столкнулся с Ксюшей. Она как раз закончила вести группу.
— Ксю, пойдём с нами чай пить. — Она скользнула взглядом по мне, улыбнулась краешком губ.
— Скоро буду, Ромочка. — И вильнула бёдрами так, что я проводил её взглядом до самого поворота. Усмехнулся. Пошёл дальше.
А тут — ещё один знакомый силуэт. Старый приятель. В иной временной шкале я его тоже не видел давненько.
— Привет, киборг, — говорю я Димке, подходя к нему.
— О, привет, Ромыч! Ты тоже с самого утра на ногах? — Он крепко жмёт руку, и в его голосе — такое буднично-родное, что прошлое и настоящее накладываются друг на друга, как два прозрачных слайда.
— Решил с утра помочь шефу. А у тебя что?
— Ноги буду «убивать». Высокая интенсивность. Подстрахуешь? — Он широко улыбается. Я смотрю на него и вижу не только друга, но и того, кем он станет через тридцать лет. Охранник на проходной. Опустившийся, злой. Я знаю, что, если не изменю его жизнь — всё повторится.
— Да ты разминайся пока. Как на рабочие веса подойдёшь — кликни.
Он смотрит непонимающе, но потом кивает и уходит в зал. А я стою и думаю: сказать ему? Не поверит. А портить приятельские отношения не хочется. Поразмышляв несколько секунд над этим, иду в тренерскую, где меня ждут чай и неспешные разговоры с погружением в воспоминания и очевидно спортивные наставления. И, главное, там я смогу спокойно подождать Ксюху. Ибо мой интерес к ней неожиданно стал прямо-таки идеей фикс.
А с гормонами у меня, похоже, всё в этой реальности более чем: стоило вернуться в тело двадцатидвухлетнего, как в голове начался полный тестостероновый хаос. Придётся себя как-то контролировать. А то в таком голодном состоянии можно натворить разного непотребства. Берегитесь, девчонки!
— Уже налито, бери чашку. Вон сушки, если хочешь, — улыбается шеф, устраиваясь в своём любимом потёртом низком кресле в углу. Это кресло, по сути, его трон: сидеть удобно может разве что он один, остальные в нём либо проваливаются, либо теряют веру в эргономику.
Говорил в основном он. Я практически только кивал и поддакивал. Не от скромности — а потому что почти ничего из этих событий не помнил. У меня складывалось ощущение, что меня здесь раньше вообще не было.
— Помнишь, мы тогда решили… — говорит он. Киваю. Ничего не помню, но стараюсь выглядеть убедительно.
— И ещё ты сам предлагал… — продолжает он. Снова киваю, делаю вдумчивое лицо, отпиваю чай. Шеф поначалу тоже делает вид, что не замечает мою потерянность. Говорит спокойно, иногда улыбается, откусывает сушку и продолжает наставление:
— Надо до Нового года закончить обшивку сауны рейкой. Пускай она нам деньги зарабатывает. Электрокотел я уже заказал, скоро привезут.
Я киваю в десятый раз, а внутренний голос шепчет: «А мы что, это и правда обсуждали?» Но вслух — ничего. Мой вклад — «угу», «точно», «да, верно» и стратегические глотки чая в неудобные моменты. Молчание — золото.
Постепенно в голове начинают выстраиваться обрывки наших планов, знакомые фамилии, смутные картинки из прошлого. Как плохо сохранённые файлы, которые мой «компьютер» всё-таки смог открыть. Что-то действительно всплывает. Отдельные фрагменты. Шеф, кажется, это чувствует, и ненавязчиво спрашивает
— У тебя точно всё хорошо? Или снова с отцом поругался? — Аллилуйя! Прекрасное объяснение моего тупняка шеф сам только что придумал за меня. На что, в ответ, я просто делаю усталую мину и махнув рукой, отшучиваюсь.
— Да разберусь, Василич. Разрулю — соглашаюсь с предложенной версией моей задумчивости и странности в поведении, подмечая тот факт, что очевидно я и раньше делился с ним своим наболевшим, о чём сейчас начисто забыл.
— Только не ругайся с ним. С отцом нельзя. Не психуй, а то я знаю, какой может быть реакция на фарме. Ладно, семейные проблемы не должны мешать ни тренировкам, ни работе. — подмигивает он.
— Полностью согласен, стараюсь. — на этот раз я киваю уже не для вида, а абсолютно осознанно.
В комнату вихрем влетает Оксана — сияет, как весеннее солнце. С улыбкой плюхается рядом на диван, косится на меня и жалобным тоном просит:
— Налейте девушке чаю. Только без сахара.
— Да у нас сахаром и не пахло никогда, — хмыкает шеф. Поднимается и ставит перед Ксюшей уже заготовленный стакан в блестящем подстаканнике. И добавляет, что сахар — белая смерть и всё такое про спортивную диету.
Я стойко слушаю, киваю, соглашаясь, но внутри всё сильнее зудит одно желание: остаться с Оксаной наедине. Без лишних ушей.
Не отрывая взгляда от Василича, представляю: «Было бы так здорово, чтобы шеф куда-нибудь свалил. Хотя бы ненадолго». И Василич замолкает на полуслове, смотрит в одну точку, будто прислушиваясь к чему-то. Потом трясёт головой, суетливо бросает взгляд на настенные часы, вскидывается…
— Ох, бля! Время! Я же так с вами опоздаю. — И торопливо выходит из кабинета. Дверь за ним закрывается. Я моргаю. «Что? Сработало? — мелькает сумасшедшая мысль. — Удивительное совпадение».
Разом стало тихо. Лишь слышно, как тикают часы и где-то за стеной гудит музыка. Мы с Ксюшей остаёмся вдвоём.
— Ксюша. Ты когда заканчиваешь работу? — спрашиваю я. — Есть планы на вечер? — Она не отводит взгляда. Глаза масленые, с ленцой.
— Пока не было, а что? — произносит она, чуть растягивая гласные. И улыбается. Так, что я сразу понимаю: девочка готова выслушать предложение. Улыбаюсь в ответ. В голове лихорадочно прокручиваю варианты: «Турист», «Амальгама»… Чёрт, не помню, что тут работало в девяносто первом, столько лет пролетело. Деньги есть. Дома, в томике Ленина, обнаружил полторы штуки, по старой памяти, перед выходом. Так что есть на что.
— Куда подъехать? К восьми успеешь? — Она тут же, не ломаясь, диктует свой адрес. Я записываю. Чувствую на себе её взгляд — тягучий, изучающий.
— У тебя очень красивый почерк, Роман, — шепчет она. И вдруг, приподнявшись, наклоняется, делая вид, что рассматривает мой почерк, но при этом её грудь ложится мне на плечо. Тяжёлая, тёплая. Дышит в ухо. Ждёт чего-то…
Я почувствовал, как её напряжение нарастает. И в этот момент в тренерскую врывается Димка. Вспотевший, разгорячённый и взбудораженный тренировкой.
— Брат, выручай! В зале одни калеки, вообще некому постоять, — сообщает он о тех, кто тренируется с ним сейчас в одном зале.
— Да, брат, секунду, подожди, — отвечаю ему, не сводя взгляда с Ксюши. Смотрю ей в глаза, стараясь быть максимально серьёзным и чуть-чуть драматичным. При этом вдруг представил: интересно, а какова она в постели. И, улыбнувшись, говорю ей:
— Видишь, Ксюша? Труба зовёт. — Она же сразу вся подобралась, словно кошка, услышавшая странный звук: плечи чуть приподнялись, руки и ноги невольно поджались. А через секунду её будто отпустило. Напряжение стекло куда-то вниз. Бёдра чуть разошлись в стороны. Она подалась ко мне всем телом, будто не в силах сдержать это движение. Её губы приоткрылись, язык на мгновение лизнул верхнюю губу — быстро, почти незаметно. Грудь вздымалась от частого дыхания. На лице сначала промелькнуло лёгкое недоумение — как будто её застали врасплох вопросом без подготовки, — а уже через секунду к нему добавился совершенно откровенный интерес. Её глаза заметно расширились, в них вспыхнул живой блеск. И стало ясно: её не только удивило то, что она услышала, но и по-настоящему зацепило. А ведь я не произнёс ничего особенного. «С чего вдруг такая реакция?» — отменит я про себя эту странность поведения, которая, впрочем, меня только порадовала.
Димчик корячился под штангой — делал полуприседы, слегка отбивая задницей от лавки. На его плечах мерно покачивались два с половиной центнера железа. Мне он доверил — стоять сзади и страховать, если вдруг он решит завалиться назад или застрянет. Я глядел на эту махину и, прикинув вес, мысленно присвистнул: а я тоже так могу? Вдруг если что не так пойдёт, я этот вес на бицепс точно не потяну. Но шестьдесят-семьдесят килограммов к его потугам вполне способен добавить, не больше. Штанга несколько прогибается, в ногах дрожь от напряжения, но он без пауз отрабатывает свои восемь повторений, как робот.
В этот момент до меня окончательно дошло, чего я на самом деле хочу от всех этих спортивных подвигов. А точнее — чего не хочу. Гнаться за безумными результатами — это точно больше не про меня. Это лишь бессмысленная трата времени и здоровья. Три умеренных тренировки в неделю — вот идеальный вариант. А качаться на пределе сил и жить в спортзале — нет уж, спасибо. Раз уж меня здесь, условно говоря, перезапустили, тратить второй шанс на вот это всё я не стану.
Уже сегодня я решил не геройствовать в зале: ограничусь лёгкой треней после обеда, так, чтобы мышцы помнили — чисто поддержать. Я больше не собираюсь умирать под штангой. Оставлю в моционе велосипед и рукопашку — это совсем другое: и кардио, и выносливость, и подтянутая фигура. Что ещё надо? К тому же сегодня у меня есть мощный мотиватор, чтобы не расходовать силы напрасно — меня вечером ждёт девочка. Красивая, харизматичная и, если мой внутренний радар меня не обманывает, весьма страстная.
А пока наблюдаю за наивными, но очень старательными потугами товарища. Ведь дома он смотрит мотивационные видео, ест куриную грудку так, как будто это десерт, отделяет белки в варёных яйцах, поглощая их упаковками, давится печёным минтаем и считает каждый грамм риса. Слушается тренера, читает умные статьи, рассуждает о «сушке» и «массе» так серьёзно, как никто в нашем клубе. И чё? Я-то ведь точно видел, во что это выльется. И мне не удалось его вытянуть из этой бессмысленной рутины. Что самое забавное, он ведь искренне верит, что у него всё получится. Вы бы видели этот блеск в глазах! Ему ведь мало просто хорошо выглядеть, обязательно нужно сразу замахнуться на мировую арену. Блажен, кто верует…
И вот я смотрю на него сейчас — молодого, упрямого, с нереально раздутыми планами, — и думаю: а вдруг в этот раз у него всё получится и не закончится окошком у турникета с надписью «Предъяви пропуск».
Между тем в сознании мелькнула неожиданная тревожная мысль: «С такой тяжестью если он споткнётся — костей не соберёт». Я тут же отогнал её, не придав значения. Но по завершении подхода Димчик и правда оступился, когда возвращал штангу на стойку. При этом резко подавшись вперёд, промахнулся грифом мимо крюков. Отчего правый край штанги стал на место, а вот левый просто скользнул вниз, разворачивая её против часовой стрелки. С грохотом упав на резиновый пол, штанга избавилась от замка, который был, очевидно, не затянут, а следом, избавляясь и от всего балласта с противоположной стороны, тут же взлетает обратно, чтобы совершить подобный кульбит с правым набором блинов.
Я рванулся на помощь, но упёрся в лавку и чуть сам не рухнул следом. Но самое замечательное — совершив такой переполох, штанга умудрилась никого из ребят вокруг не зацепить. И, к счастью, участь пострадавшего миновала и Димку. Только с потолка гриф штанги на обратном махе сбил штукатурку. Дима, уходя от железа, провалился за спасительные стойки и упал на колени. Всё это происходило как в замедленном кино и в то же время в мгновение ока. В зале повисла тишина, даже Metallica из колонок затихла.
— Что это было? — обернувшись ко мне, спросил он.
— Брат, ты же видишь, как я вижу? — отвечаю ему любимой фразой, которая прилипла ко мне в нулевые годы двадцать первого века, но всплыла сегодня из сумрака будущих дней. — Я не дотянулся, не успел. Ты же просто рухнул на стойки, — растерянно продолжил я.
«Странно: я только подумал, что он сейчас рухнет, — и он рухнул. Совпадение?» — пронеслось у меня в голове. В моей прошлой жизни ничего подобного точно не случалось. Неужели я своим появлением в прошлом умудрился расшатать законы физики? Хотя, вряд ли я обрушил штангу силой мысли, просто думая о том, что парень зря надрывается. Скорее, это очень «нехорошая» случайность.
Помог Димке убрать бардак, а он пошел дальше «добивать» свои ноги на тренажерах. Я же решил, что пора подкрепиться, а заодно поискать Ксюшу.
Забавно: каких-то два-три часа, а я уже всерьёз увлёкся. Она — та ещё чертовка! Хотя, возможно, дело в разнице восприятия. Когда тебе за пятьдесят, любая симпатичная девушка кажется моделью с обложки.
Ни в холле, ни в тренерской её не оказалось и не желая терять время, я сбегал в ближайший гастроном. Взгляд на советский магазин образца девяносто первого года — зрелище не для слабонервных. Полки, как водится, гордо пустовали. Из всего «продуктового изобилия» — только консервированная морская капуста, молоко и хлеб, который любому уважающему себя качку есть «западло». М-да, с таким меню далеко не уедешь, а мышцы сами себя не прокормят. Пришлось вспомнить молодость. Взял пачку «Энпит белковый» — детское питание, которым мы, нищие бодибилдеры, заменяли недоступный протеин «Weider», — и бутылку молока. В тренерской забодяжу коктейль, и через часик — в зал. Потренируюсь немного.
Размялся славно. Выжал из себя с потом, кажется, саму душу, сделав триумфальный тур по всем группам мышц. И вместо запланированного «зачем мне это всё?» меня накрыла эйфория. Впервые за столько лет кач оказался в кайф. Конечно, переборщил с нагрузкой. И как я Василичу скажу, что ухожу из профи, так сказать?
Завершив «лёгкую» экзекуцию горячим душем и переодевшись, вышел на ресепшн. Облом. Шеф исчез, и Ксюша испарилась. А вот номер домашнего телефона я у неё забыл стрельнуть — только адрес. В это дремучее время мобильников ещё не придумали, так что вся надежда на то, что адрес записан верно.
На улице моросило. Чтобы не попасть под дождь, вскочил на велосипед и покатился домой со скоростью, какую позволяла местная пересечёнка. На мотоцикле я буду смотреться гораздо круче. А ещё лучше на машине. В прошлой версии себя я приобрёл тачку аж в девяносто пятом. Но пока что велосипед. Всё сначала.
К финишу я подкатил уже под аккомпанемент настоящего ливня. Вымок насквозь, хоть выжимай. Но настроение, чёрт возьми, было огонь — прямо пожар.
Захожу в квартиру, а там… сюрприз! Отец привёз с дачи целый мешок овощей и оставил его на полу в прихожей. Из воспоминаний возник такой классический родительский ребус: с одной стороны, «сынок, я о тебе думаю», а с другой — немой укор: «помощи от тебя, бездельника, ни на грош, но держи морковку». Типа забота. Хотя, если покопаться в хрониках, у нас был джентльменский договор: я — матёрый одиночка, который сам решает свои проблемы, а ко мне обращаться только в случаях экстренных и не слишком частых. И если сильно припечёт.
Но тут до меня дошло из воспоминаний. Это же его новая пассия включила режим «наседки» и отправила его проявлять заботу о потомстве. Женская логика: раз ребёнок не голодает, значит, его срочно надо накормить, заодно она поднимет свой рейтинг. Ну а что касается содержимого мешка, то это стандартный борщовой набор. Картофель, щедро приправленный чернозёмом, свёкла, морковь в том же археологическом состоянии. В моей же спортивной вселенной борща не наблюдалось. Я его не употреблял. Вообще. Но яблоки очень порадовали.
И тут — как обухом по голове. Вся сюрреалистичность момента. Интересно, как пройдёт наша встреча? Отцу сейчас сорок шесть. Мне — на десять лет больше. И если раньше он смотрел на меня как на инопланетянина с табличкой «воспитанию не подлежит», то теперь я чувствую в себе потенциал житейского гуру. Пару мудрых советов я ему точно выдам — язык не отсохнет.
Социальное происхождение — штука липкая. Как комья земли на его картошке. Отец в городе живёт двадцать пять лет, а поди ж ты: «Вову из села вывезли, а село из Вовы — ни в какую».
Посмотрим, что скажет товарищ Владимир, когда его взрослый сын, сам примется вправлять ему мозги. Научу его зарабатывать реальные деньги, а не сидеть на крошечном жаловании, экономя на всём и прибегая к натуральному хозяйству.
План у меня уже созрел. Отец уже двадцать лет пашет на радиоэлектронном заводе, занимая не последнюю должность — значит, связи у него наверняка есть. И их надо задействовать. Скупать «некондицию»: платы, детали, лом с цветными и драгметаллами, — по дешёвке, благо народ ещё не понимает ценности этой рухляди. Дальше — бартер. Найти кооператив или совместное предприятие, которое гонит в Союз компьютеры крупными партиями. «Железо» сейчас — лакомый товар. Меняю свой цветмет на технику, а после перепродаю втридорога. Первую сделку провернём небольшую, для пробы, а там и объёмы нарастить. Когда закрутится, можно и свою приёмку цветного металла открыть, и СП под это дело.
Кооперативное движение только набирает обороты — закон о кооперации открыл такие возможности, о которых ещё год назад никто и мечтать не мог. Кооперативам разрешили заниматься практически любыми видами деятельности, в том числе торговлей и внешнеэкономическими операциями. Регистрируй — не хочу.
Это самое простое, что пришло на ум из воспоминаний о лихих девяностых. Главное — не откладывать. «Кто первый встал — того и тапки». С понедельника обязательно этим займусь. Кровь из носа. И не надо ввязываться в тот криминал, в котором я оказался в первой версии себя. Никаких левых движений, только в чистую.
ГЛАВА 2
Но пока я снова не ушёл в перспективы с головой, стоит подумать о более насущном, особенно о собственной жилплощади. Не потому, что я гордый и независимый орёл — хотя и по тому тоже, — а из тактических соображений. Я хорошо помню, что мне совсем не хотелось обременять отца и мозолить ему глаза своим скепсисом, не создавать почву для скандалов на кухне. Квартирный вопрос портил отношения отцов и детей с незапамятных времён. Да и потом — в прошлой реальности мы с батей сблизились только тогда, когда ему перевалило за шестьдесят. Бойцовский задор сменился мудрым спокойствием, а поучения — редкими звонками: «Как там мои внуки?» Видимо, чтобы полюбить друг друга, нам нужно было выдержать дистанцию в многие годы.
Так что мой краткосрочный план: найти свой угол, быстренько встать на ноги, а потом уже навещать папу с гуманитарной миссией. Чтобы к его семидесяти мы подошли во всеоружии взаимного уважения и тёплых объятий. Ну а пока — картошка пусть лежит в мешке, отношения бродят, а жизнь продолжается.
Поставил греться на пару куриную грудку и рис. Пока это незамысловатое блюдо томилось под крышкой, отжал стакан яблочного сока — без изысков, но вполне себе съедобно. Завтра разберусь с питанием основательно. Но это не точно…
А вот что с моим гардеробом сейчас? Как говорится: встретили по одёжке, а проводили тоже плохо. Ксюша нищеброда терпеть не станет. В шкафу из приличного нашлись джинсы-варёнки, фасон «пирамиды», и жёлтая майка «американка» с вырезами на спине. Видок, конечно, вызывающий, а-ля Жан-Клод Ван Дамм на выход. С одеждой у меня, прямо скажем, не очень. Но не костюм же мне одевать? Нужны бабки. И я их снова заработаю. Впрочем, для субботнего вечера ничего более приличного в гардеробе я не обнаружил. Надеюсь, в таком виде я не соберу всю гопоту вокруг, чтобы померяться силой, хотя… Почему бы и нет? Мои способности к причинению вреда чужому здоровью всегда удивляли даже меня самого. Так что пусть сегодня будут джинсы, майка и уверенный взгляд. И вперёд — покорять женскую крепость… Хотя, по-моему, крепость уже распахнула ворота и ждёт, когда я войду, вспоминая, какие «пассы» выдавала мне Ксюша.
В начале восьмого вызвал такси по телефону и ждать пришлось, на удивление, не долго. Номер нашёл в телефонной книге, тут же. Напоследок провёл ревизию финансов. Пересчитал хрустящие и добавил на карман ещё полтинник сверху для душевного спокойствия — чтобы я не почувствовал внезапного приступа нищеты посреди вечера. И вот я снова на улице. Город встречает меня влажным асфальтом, единственным фонарём посреди двора и предвкушением.
И вот она — подкатывает, жёлтенькая «двадцать четвёрка». Легенда советского автопрома, гордость таксопарков и кошмар пассажиров. Открывается боковое окошко, и тут я чуть не заржал в голосину. В проёме — лицо, практически Папанова. Того самого, с характерными усами и выражением «ну что, допрыгались?». Не хватало только знаменитого: «Кто заказывал такси на Дубровку?» Но нет, вполне миролюбиво:
— Вы на Фроленко заказывали? — Подтверждаю и ныряю на заднее сиденье.
И тут из глубин подсознания и обивки сидений всплывает он, тот самый запах, который не спутаешь ни с чем. Коктейль «Воспоминание о девяностых»: табачный дым с нотками «Примы», немытое тело водителя и щедрая порция автомовиля, которым здесь полили всё. Бр-р-р. Амбре незабываемое и въедливое. Я сижу и думаю: как в таком авто девушку возить? Это же не романтическое путешествие, а газовая камера. Первое, что куплю — машину, чтобы не ездить в таком гадюшнике. Парфюма в квартире я не обнаружил, надеюсь, мой дезодорант, которым я щедро полился после душа, совершит подвиг и перебьёт эту адскую смесь. Так что вся надежда на него. Плюс мои феромоны, конечно.
Мы помчались. Вечерний город мелькает за окном, знакомые улицы навевают ностальгию, перемешанную с удушьем. Возле цветочного рыночка прошу остановиться. Как же без роз? Выхожу из машины и к ближайшему ларьку. За прилавком явно грузин — мужчина лет тридцати, смуглый, усатый брюнет, в чёрной рубашке с распахнутым воротом, на шее массивный золотой крест. Есть у меня дар определять национальность. Глаза — две маслины, блестят хитро.
— Гамарджоба, генацвале, — говорю. — Розы почём?
— Для такого красавца, — он окидывает меня быстрым взглядом, — пять рублей штука. Лучшие, свежие.
— Дорого, — качаю головой. — Скинь хотя бы до трёх.
— Три? — он картинно хватается за сердце. — Три рубля, брат? Это не роза, это любовь! Любовь за три рубля не продаётся.
— Тогда я к соседнему пойду, — делаю шаг назад и демонстративно достаю купюры из кармана.
— Стой-стой! — он выставляет вперёд широкую ладонь. — Для тебя, как для хорошего человека, четыре. Но только потому, что лицо у тебя знакомое. — Выбираю пять роз — красных, крупных, с капельками на лепестках.
— Пять штук — двадцать? Всё равно многовато. Давай так: семь роз за двадцать. — Смотрю в его чёрные глаза и думаю: «Было бы здорово, если он на пятнадцать согласится». Грузин замирает на секунду, потом его лицо вдруг расплывается в широченной улыбке, будто я не рубли предложил, а золотые слитки.
— А ты торгуешься, как настоящий джигит! И знаешь, ты очень на моего армейского друга похож, на Колю из Мелитополя. Прямо одно лицо. Я даже попутал, когда тебя увидел. — Хлопает себя по бёдрам. — Забирай, брат, за пятнадцать! Держи семь, и на — ещё две, чисто от меня, так букет богаче!